Черное безмолвие (сборник, 2-е издание)

А это что? Неужели они научились строить города? Кругом каменные кружева, колонны, законченные архитектурные ансамбли, площади, дома, ажурные стены, фрески… Действительно, настоящий диковинный город. Необычный город. Да это же Тассили! — догадался Бен. — Это же скальный город — гордость Африки. Его никто не строил, его построила природа, вымыв реками, дождями, ручьями в песчаном плато. В нем жили наши предки, получив от природы жилье и крышу. Может, и потоп, вызванный кораблем пришельцев, приложил здесь свою творческую силу архитектора? А сколько там чудесных рисунков на скалах и песчанике, да разве только в Тассили оставили нам свое творчество древние художники? Гон их научил, что ли?»

Древняя Тассили, прошел долгожданный дождь. Молодой вождь зовет на охоту. После дождя в водоемах много воды, туда на водопой придут звери, охота будет легкой, надо только уметь терпеливо ждать. Собираются добровольцы. Их немного: вождь и два воина. Ведь теперь у чернокожих свой скот, и охота стала уделом сильных и смелых воинов…

Бредут по глинистому склону три воина, за спиной луки и стрелы, в руках длинные копья. Вождь, шедший позади, остановился и стал внимательно разглядывать что-то под ногами. Это следы другого воина, явственно проступившие на мокрой и скользкой глине. Вождь взял глину в руки и стал мять ее, бесформенный комок стал податлив, мягок. Вождь сжал сильный кулак, глина живыми змейками брызнула сквозь пальцы. Вождь засмеялся, игра ему понравилась. Огромный кулак еще и еще сжимал глину. Вот вождь разжал кулак и осмотрел кусок глины, лежащий на широкой ладони, на нем отпечатались его пальцы, трещины на коже. Но, видно, интерес вождя к глине пропал, и он дал знак двигаться дальше. Молчаливые воины шли впереди вождя, заслоняя его от неожиданного нападения с гребня откоса. Шедший правее воин поскользнулся и покатился по крутому склону. За ним тянулся причудливый след, борозды змеями извивались все ниже и ниже. Вождь смотрел вслед скользящему воину и улыбался его неловкости, а потом стал копьем водить по мокрой глине, стараясь повторить орнамент линий, оставленных на склоне падающим воином: черта, еще черта, кружок; точки, змейки переплелись в единый грубый чертеж… Поджидая спешащего снизу воина, вождь опять мял глину и лепил из нее шары, нанизывал их на стрелу, стал лепить еще что-то, показывая своему товарищу. И здесь… оглушительный рык раздался сверху, и лев взметнулся стремительной рыжей тенью. Вождь отбросил стрелу и схватил копье. Уперев его в глину и прижав ступней, он выставил острие навстречу летящему зверю. Глина подвела льва, он не допрыгнул до чернокожего человека и тяжело плюхнулся в метре от вождя; скользя и упираясь лапами, пытаясь затормозить свое падение, он все же налетел на копье. Это спасло жизнь вождя. Копье пронзило грудь льва и сломалось, а вождь отлетел от разъяренного хищника. Стрела проткнула бок льва — это метко стрельнул воин. Лев попытался взобраться по глинистому склону и покинуть поле боя. Еще одна стрела впилась ему в лапу. Лев яростно прыгнул и исчез. Вождь собрал воинов и сказал:

— Льва надо убить, он ранен и безумен, он может прийти к нашим хижинам и убить беззащитных женщин и детей. В погоню!

«Не так уж они беззащитны», — констатировал Бен, вспомнив женщин с луками и стрелами.

Кончился дождь. Сияло жаркое африканское солнце. Воины возвращались, шкура и голова льва были с ними. Вождь теперь шел впереди и пел победную песню.

Знакомый отрог. Сверху орнаменты падения, борозды недавнего сражения со львом, следы от рук и ног были еще причудливее. Все трое смотрели на эти следы и заливались громким смехом, вспоминая прошедшие события, кто куда падал, кто как карабкался.

— Твои следы похожи на следы кабана, — говорит воин. — А ты полз на четвереньках, как малое дитя, волоча тяжелый зад.

— А вон следы от льва, когда он упал на бок, смотри, как хорошо видны на глине его грива и передняя лапа. Жаль, что он не весь упал, а то бы был целый лев из глины, — поддержал воина вождь.

На глаза ему попалась отброшенная стрела с комками глины, нанизанными на нее.

— Смотри, Ассон, глина засохла на солнце и стала как камень, ей можно воевать, можно сразить небольшого зверя или птицу. Вот как кинуть его сильнее и дальше?

— Вождь, смотри, эти ссохшиеся комки глины похожи на носорога, только нет ног. Надо будет прилепить ему ноги, и будет глиняный носорог. Вдохнуть бы в него жизнь, и он побежит. Дети будут играть в зверей.

— Вдохнуть жизнь могут духи или боги, — ответил вождь, — об этом надо спросить жреца Коло-Коло. Он рассказывал, что боги, давным-давно приходившие к нам с неба, вдохнули жизнь в наши тела на горе жизни, там, где сейчас каменный город.

Воины пришли в селение и стали с жаром рассказывать о своем геройстве. Жена вождя недоверчиво улыбалась, вождь сердился и стал бранить жену. Слушатели разделились, одни верили охотникам, другие поддерживали скептицизм жены вождя. Голова и шкура их не убеждали. Тогда вождь приказал принести воды и разлить ее по глинистому участку. Воины, сопровождавшие вождя, поняли его замысел и размесили глину ногами, выровняв копьем. Вождь, высунув от напряжения язык, стрелой стал рисовать: черта — склон горы, кружок и палочки — вождь, его руки, ноги, голова; еще черта — копье, вот другие охотники… лев, стрела в его боку и лапе, копье, пронзившее льва. Все с любопытством смотрели на творения вождя. Угловатые фигурки воспроизвели картину сражения… Солнце на глазах иссушило глину, придав картине твердость, нерушимость и убедительность. Сомнений не осталось: так было, лев был побежден героями-охотниками.

Податливый песчаник оказался лучшим материалом для художеств вождя. В тени песчаного города, в его прохладе проводил он долгие часы, вырубая на стенах картины охоты, стада быков и коров, слонов, жирафов, людей.

Лучшим его достижением была картина, на которой были изображены три изящные женщины, ведущие тихую беседу. В ней было столько изящества, пластичности, красоты и грации, что даже Гон восхитился ею.

Гон появлялся все реже, но уже не в роли бога, а в роли просветителя, несущего знания. Тем не менее его появление было для чернокожих настоящим праздником. Охотники надевали одежды, похожие на одежды Гона, копировали его движения, состязались. Гон тоже выходил на охоту, взявшись за лук и стрелы. Много дней трудился вождь над картиной охоты. На первом плане Гон, в своих странных одеждах, с луком и стрелами, вокруг охотники. Гон учил чернокожих плавить руду, обрабатывать металл.

Все реже приходил Гон, вожди искали власти, вражда охватывала племена. Отступала зелень джунглей, наступала пустыня, уходили звери, жить становилось труднее. Жажда захватничества овладела вождями. Пришла война и в эти края.

Сражение с врагом… Искалеченные тела, пробитые копьями и стрелами, пронзенные мечами, изуродованные тяжелыми дубинками. Племя проиграло бой и было обречено на гибель. Раненый вождь, скрываясь в лабиринтах песчаного города, совершил последний подвиг — изобразил на песчанике битву и себя, раненного, приползшего к жене с луком и последней стрелой, предназначенной для нее, чтобы не досталась врагу. Она мужественно приняла смерть, протягивая к вождю руки, она любила его своей первобытной любовью, верила, что он скоро к ней придет там, в другой жизни, в бесконечность которой они поверили от Гона.

Пустыня довершила разрушения, стерев с лица земли усилия людей. Лишь город природы да живопись на скалах могут рассказать историю племени.

«Так вот как ты погибла, Тассили, вот твоя история, жаль, что ты погибла, Тассили, безжалостны пески Сахары, но Африка жила и живет, много памятников мудрости и детства древних на тебе, моя Африка», — размышлял Бен.

Проплывали картины строительства королевского дворца Бенина. Из раскаленных тиглей темнокожих умельцев выходили золотые носороги, птицы, змеи, украшения, бронзовые отливки королей и королев, богов, изваяния Гона и его друзей. Опять завоеватели, разрушения, поверженные колоссы. Особенно впечатляли картины обучения искусству рубить камни, высекать из них дома и храмы. Церкви Лалибелы, упрятанные в толще огромной горы от глаз врагов, поражали гигантскими усилиями, потраченными на восхваление богов. И здесь войны, пожары. Конные тучи защитников ислама и разбитые лица «не тех» богов.

Египет, огромные пирамиды, строившиеся одна за другой. Гон сумел заложить астрономические знания в геометрию пирамид, зашифровав в них размеры Солнечной системы.

Важные фараоны сменялись один за другим. Жрецы, накопив знания и скрывая их от народа, все больше верили в свое божественное происхождение и силу среди огромных пирамид.

В храме Амона стоит живая статуя — Гон. Старый жрец беседует с ним, устало прищурив глаза, величие и самонадеянность на его морщинистом лице. Глаза, как глаза птицы, прикрыты пергаментными веками. Жрец не говорил, а вещал, упиваясь своим красноречием.

— Жрец, почему ты пытаешься спрятать наши учения от людей, почему знания, которые мы вам дали, выдаешь за свою мудрость, почему свое бессилие и невежество ты прячешь за вымышленными богами? Мы не приняли роль богов, зачем же ты укрепляешь в людях веру в то, чего нет? Не для этого мы ушли от вас! — обратился к жрецу Гон.

— Мы уже достаточно умны, чтобы идти своим путем, наши знания обширны, мы много знаем. Мы научились хранить в глиняных сосудах энергию света и тепла, передавая ее по медным проводам. Зачем всем много знать, пусть знания будут уделом нас, избранных, мы будем указывать толпе, куда идти и что делать. Пахарь не может знать лучшей дороги, чем путь за волами и плугом, воин не может знать, как лучше жить и какая дорога нужнее, — медленно произнес жрец.

— Дорога для кого, жрец?

— Для нас и нашего народа.

— Ты лжешь, жрец. Знания ваши пока что как знания наших детей, ты преувеличил их глубину, ты заблудился, жрец. Много беды принесут наши знания, мы ошиблись, рано вверив их таким, как ты. Мы решили уйти от вас. В Америке индейские вожди и жрецы дошли в своем невежестве до человеческих жертвоприношений несуществующим богам. В Африке то же. В Азии полчища всадников истребляют людей и их труд, бросают стариков, женщин и детей с высоких башен. Многие забыли наши учения, знания, данные вам. Государства инков пришли в упадок, их истребили закованные в железо жестокие люди, неосторожные индусы разрушили взрывом город, пытаясь проникнуть в запретное ядро, дающее энергию, упрямые вавилонцы пытались построить башню, чтобы добраться до нас, невежды разрушили Пальмиру, прекрасные творения совместных трудов разрушаются и сжигаются. Лишь Атлантида шла по пути всеобщего знания и всеобщей радости, но ее постигла катастрофа.

Мы больше не будем учить вас, знания наши мы спрячем в горах Тибета, но вы не дойдете до них, не войдете в наши дома и библиотеки, вы их не сможете даже увидеть. Запомни слово Шамбала и не пытайся понять его — это суть наших знаний. Мы будем здесь, среди вас и рядом с вашей планетой. Опомнитесь, вернитесь к разуму созидания, утратьте жажду вражды и разрушений, жажду власти и угнетения. Жрец, люди поймут, что вы их обманули. Придет новое учение, и вас забудут. Люди не могут жить в тупой вере во всесильных богов. Выбор должны сделать вы сами, люди, носящие разум.

Все исчезло из сознания Бена, он открыл глаза и, словно сбрасывая тяжесть прошлого, обвел глазами проплывающую под ним Африку.

— Вот это сон, — пробормотал Бен и почувствовал на себе внимательный взгляд.

Бен вздрогнул, поднял глаза и встретил взгляд глубоких, черных глаз Гона.

— Харри… ты Гон, ты бог и наш учитель, ты жив… — бессвязно вскрикнул он, пытаясь встать перед ним на колени.

— Нет, Бен, я не бог, а твой друг.

Под кораблем проплыла Африка, безбрежный океан лежал внизу, а бесконечный космос звал еще дальше и дальше…

ДЕРЕВНЯ

Собрание бурлило. Даже бабка Матрена выползла из своего дома и, потрясая тощим кулаком над черной косынкой, стала наступать на председателя.

— Тут все мои прожили, дому уж лет двести. Тут в одном хлеву знаешь сколько историй. Отсюда дед мой на войну ходил и сын мой ушел. Вон там, на погосте, вся родня лежит, акромя сына, он в Берлине упокоился. На вот, гляди…

Матрена вынула откуда-то из складок замызганный альбом и сунула его под нос председателю.

— Не дело затеяли, не дело, богопротивно это и людям не нравится, — тянула бабка, пока председатель небрежно листал альбом.

— Да, Матрена, я-то тут при чем? Сказали — будем затоплять, и точка, тут ГЭС будет, она ток даст заводу. На заводе трактора сделают. Трактор к нам в деревню придет. Пахать будем, не лошадьми, а железным трактором. За лошадью умаешься ходить, а трактор — он железный. Хлеб будет. Понимать это надо, Матрена. Чего ты мне свою родословную суешь. У многих погибли, что же теперь делать… — Председатель вытер потный лоб. — Ты, Матрена, думай, как свой скарб вытащить. Машина ждет.

— А зачем он, твой трактор, нужон?

— Как зачем? Пахать, сеять… Ты что, не доспала сегодня, что ли?

— Доспала. Я теперича много сплю. Что пахать-то будешь, ясная голова?

— Как чего, землю. Чего ты меня путаешь!

— Так ты ж ее затопишь, землю-то.

— Другая будет, туда и переселимся.

— А зачем другая? Чем тебе эта плоха? Родит хорошо, скотина обвыкла. А? Зачем на другую землю кидаться-то?

— Да говорят же тебе — электричество надо!

— А зачем? — тихо спросила Матрена, положив руки как-то по-своему: и не на животе, а как бы вкруг него, сцепив впереди костлявые, раздувшиеся пальцы.

— Чтоб трактор… — Председатель плюнул. — Да сядешь ты наконец или нет?

— Раз кричишь, сяду. А правды за тобой нету. Не согласна я землю топить с домами, кладбищем и церковью. — Матрена вырвала из рук председателя альбом и села. — Все по подсказке живешь. Марсианин ты, а не человек!

— Что, что? Какой я тебе марсианин? — председатель даже обиделся. — Ты чего мелешь, старая?

— А вот то и мелю, чтоб так землю не любить, так надо на другой планете родиться. Вроде как на Марсе. Чужой ты этой земле. Чужой. И людей ты сюда понагнал чужих, чтоб им больно не было. А нам вот больно. По сердцу своими бульдозерами поедешь. — Матрена безнадежно махнула рукой и пошла к выходу. За ней потянулась вся деревня. В дверях она оглянулась и сказала: — Не пустят они тебя, увидишь, не пустят.

Президиум оторопело смотрел вслед сгорбленным спинам. Последним в дверях скрылся дед Афанасий. Молчали… Первым встрепенулся молодой бульдозерист из бригады, что сидела в дальнем левом углу нахохлившейся кучкой.

— Хватит тебе антимонию разводить, Никанорыч. Впервой, что ли? В каждой деревне такие находятся. И вот цацкаются, и вот цацкаются. План надо делать. План.

— А тебе б побыстрее дома повалять и к Варьке.

— А заработок? Мне жить надо. Полдня уговариваем, полдня работаем. Да провалитесь вы с вашими уговорами. Как на войне надо: приказали — и вперед… Вон у меня братан в Афгане…

— Уймись, — прервал его Никанорыч. — Помоги пойди узлы покидать в машину. Родились они здесь, понимать надо.

— Десятку надбавь, пойду. А задарма, ищи дурака. — Павел сунул руки в карман и боком пошел к выходу.

— Да ладно, выпишу я тебе премию на десятку. Помоги, Христа ради, чего-то тревожно мне.

— Бабка тебя растрогала, за живое прямо взяла. Ишь, как мы разомлели. А как мне выговор закатили за это дело. — Пашка провел где-то под подбородком. — Единогласно. Там у вас жалости не было.

— Ради твоей же пользы, балабол. Давай, Паша, давай. — Никанорыч взялся за сердце.

Павел испуганно дернул головой, словно хотел спросить «Ты чего?», но вдруг застеснялся своего сочувствия и выскочил за дверь.

Никанорыч огляделся вокруг. Сельский клуб был сделан в церкви. Кое-где просматривались лики святых. В основном вверху, внизу все было затерто спинами парней и девчат. В клубе что и делали, все танцевали, да «тискались», как говорила Матрена. Луч солнца пробился сквозь прямоугольную дыру в стене, ее вырубили для киноустановки. Установку сняли и увезли, сберегая народное имущество, дверь с будки тоже (она была обита колхозным железом), вот свет и проник. Луч уперся в середину пола и застыл. Никанорыч вздрогнул, стало жутковато под взглядом святых. Он осторожно обошел луч и вышел из церкви. Неподалеку он заметил Матрену и Павла. Услышал последние фразы:

— Паш, на тебе… только ты его потихоньку, чтобы не больно ему было, старый он, святой, скольких людей приютил… и меня тоже. — Матрена сунула в руки Павла что-то завернутое в газету и всхлипнула.

— Ты прямо, бабка, как о живом… «больно», «приютил». Дом он и есть дом, хотя твой дом, Матрена, хоть и старый, но крепкий. Его потихоньку и не развалишь. Да перестань ты нюни распускать. Сердце надорвешь с вами. Дом как дом, я их знаещь сколько перевалял, вот только в Липовке церкву не осилили, двигатель пожег на тракторе, а не свалил, — завеселился Павел.

Матрена перекрестилась и отошла к машине. Никанорыч хотел было цыкнуть на Павла, но сердце опять сжалось, и он не стал связываться. Погрузка наконец-то закончилась, машина заурчала двигателем и укатила. Деды и бабки погрузились на две телеги и поехали на гору. Там и разрешили проститься с деревней. Вода туда не дойдет. Технология акции была проста: сначала дома валили бульдозерами, а потом пускали воду. Такое было указание, чтобы «видом целиковых плавающих домов не нервировать местное население». Отдельные бревна, стало быть, уже не дом, не так страшно, бревно есть бревно. Церковь рушить не стали, пусть стоит… со временем упадет, всегда так было.

Бабки выстроились на бугре, как на параде. Никанорыч махнул рукой.

— В атаку, — дурашливо крикнул уже подвыпивший Павел и рванул с места прямо на дом Матрены. Матрена на бугре всплеснула руками и перекрестилась. Пашка вырвался первым и лихо подкатывал к дому Матрены. Но чем ближе он к нему подкатывал, тем скорость становилась все меньше и меньше. Павел остервенело работал рычагами и давил на газ, но… скорость все падала и падала. Вдруг прямо перед домом зашевелилась земля, и из нее встали старые и молодые. Пашка бросил рычаги и хотел убежать, но что-то удержало его, он сидел не шевелясь. Земля около домов бугрилась, распадалась, и перед домами вставали те, кто когда-то здесь жил, имел счастье и горе, заводил детей, выращивал хлеб, гонял стада коров и овец.

«Гляди-ка, Ивашка, его тогда током убило. Дед Евсей-„щей налей“, он от немцев без ноги пришел, помер же. А это кто, в буденовке? Надо же, весь в орденах, заслуженный, а я и не знал. Дед Костя. А там-то кто? Смотри-ка в кивере, на Суворова похож. А дальше… прямо Илья Муромец. Да… Гляди-ка, у каждого дома целый строй… стоят как защитники», — Павел закашлялся от этой мысли и хотел было бежать куда глаза глядят, но опять не смог пошевелиться. Он видел, как на бугре старики и старухи низко поклонились деревне и ее защитникам… Матрена что-то кричала, Павел не слышал. Яркий свет вспыхнул в глазах, с неба валилось что-то огромное и округлое, вспыхивающее яркими огнями, на боку был огромный иллюминатор, в котором был виден кто-то.

«Тарелка и эти, как их…» — успел подумать Пашка и вдруг все пропало…. Пашка зажмурился.

Открыв глаза, он увидел бригаду, Никанорыча с открытым ртом и вытаращенными глазами…

— Ну чего рот разинул, поехали, что ли, — услышал Пашка голос Матрены. Она стояла на бугре и сердито махала рукой, призывая их к себе. Бульдозеров не было. Павел оглянулся на деревню и обмер… деревни не было, церковь тоже исчезла, не было и ее защитников. Там, где была деревенская сходка, торчал столбик, Пашка пригляделся.

«Изъято за ненадобностью в марсианский музей древности Земли», — прочитал он.

— И нас не спросили, — зло и обидно заорал Пашка и стал ощупывать карман телогрейки. — Может, и мы музей открыли бы. Мы тоже можем кое-чего, не тюли-люли…

ЗООПАРК

Идея оказалась потрясающей. Правительство было в восторге. От восхищения члены кабинета даже забыли наградить докладчика аплодисментами, не говоря уже об орденах и медалях. Впрочем, если поразмыслить, что и сделал потом Президент, то награждать-то было не за что — он сам о чем-то подобном думал. Да потом это решение очевидное, если заглянуть в историю. Десятки тысячелетий, а может быть, и миллионы лет назад вход в пещеру сторожил косматый получеловек с дубиной в мощной лапе. В дальнейшем свою долину стерегли люди в шкурах с копьями в руках, потом границы своего государства охраняли дозорные на конях со щитами, пиками, мечами и саблями, а уж потом появились винтовки, пулеметы, пушки, корабли, самолеты.

Сначала разделили сушу и в вечной ссоре за нее принялись делить казавшийся тогда еще необозримым беспредельный океан. С водой покончили и принялись за океан воздушный. Его тоже разделили, прикрывшись друг от друга радарами и оружием, стоящим на земле и летающим в воздухе. Но космос пока оставался общим, а это Президента никак не устраивало. Как же так: он Президент самой разбогатевшей страны, призванной, по его мнению, самим богом распоряжаться всем миром, вынужден мириться с тем, что чужие спутники и космические корабли свободно летали в заоблачных высях. В этом убеждении Президента рьяно поддерживали «медные каски». Так зачастую называли военных в его стране.

Все чаще и чаще обращался Президент в своих мыслях к космосу: надо такое придумать, чтобы самим стать неуязвимыми, и иметь возможность угрожать всем.

Однажды Президент был приглашен на испытания нового оружия. Он видел, как мощный синий луч ударял в какой-то прозрачный многоугольник и, расщепляясь, впивался и в небо, и в океан, и в сушу. Земля плавилась и пузырилась жирным бульоном, лес горел, облака в небе мгновенно исчезали, роняя вниз скудные капли, закипавшие еще в воздухе. Пахло озоном и еще чем-то. Все были в восторге.

— Вот так одним лучом можно уничтожить не одну, а сразу много целей и в воздухе, и на земле, и на воде, — заключил доклад об испытаниях представитель «медных касок».

Президент слушал доклад, а сам внимательно глядел на прозрачный многоугольник, расщепивший всепожирающий луч и даже не изменивший при этом своего цвета.

«Вот бы создать из этих смертоносных лучей над всем моим государством что-то вроде щита-колпака и спрятаться под него. Захотел — открыл щель и нанес кому надо сокрушительный удар, и снова под колпак», — мечтал Президент.

Испытания закончились. Довольные члены кабинета оживленно загалдели. А Президент, завороженный увиденной картиной, все думал и думал…

Через три недели ему представили доклад. Президент удивился: как будто кто-то прочитал его мысли. Докладчик — высокий стройный генерал — излагал новую оборонную идею…

— Лучи, как одеяло, закроют страну, спутники с лазерами и ракетами будут висеть над нами, перекрывая к нам все пути: из космоса, с воздуха, с моря и суши. Они будут сторожить нас, как цепная собака сторожит двор своего хозяина. Они будут видеть, слышать, чувствовать, следить, решать, защищать и нападать. Если что почудится — и с борта спутников посыплются ракеты и лучи-убийцы, уничтожая все вокруг. Нам нечего будет бояться ответного удара — наш щит надежен и прочен, — закончил генерал свой доклад.

Президент был в восторге. Шли годы… Сказано — сделано. Страна надрывалась, космический колпак стоил дорого. Страна словно исчезла с лица планеты. Корабли с бананами и апельсинами не заходили в их воды и порты, самолеты не залетали в их воздушное пространство и не садились на их аэродромах, космические корабли облетали стороной «их космос».

Шло время, менялась жизнь на планете, лишь безумные упрямцы продолжали свое дело, все глубже пряча свою страну под лучами.

Планета вступила в общее содружество, радуясь и развиваясь. Космические корабли сновали туда-сюда, унося любопытных и ищущих знания в разные уголки Вселенной. Планета, в свою очередь, стала достопримечательностью в Галактике. Поток туристов-инопланетян не затихал. Еще бы — только здесь можно было увидеть уголок настоящей первобытной природы и пещерного ума. «Зоопарк», — так смущенно шутили жители планеты, говоря о стране под колпаком.

ГОЛОСОК

…Корабль пронизывал пространство, и впереди лежало черное, бесконечное безмолвие. Немигающие звезды застыли в глубинах космоса.

На борту корабля находились три представителя военного департамента и ученый.

Ученому принадлежал ящик с трубками, приборами, питательными растворами и прочей требухой, как пренебрежительно называли содержимое блестящего контейнера хозяева корабля — военные.

У военных были свои заботы — под прицелами города, базы, аэродромы, ракеты, целые страны и континенты… Блестящий контейнер просто вызывал у них недоумение своей бесполезностью в том большом деле, для которого были нужны они — повелители оружия.

«Навязал нам сенатор этого ученого, — мысленно рассуждал командир Петерсон, уставясь в потолок. — Теперь при нем то не сделай, то спрячь, это не включи! Не корабль, а летающая богадельня, созрело у него там, видите ли, что-то…»

— Эй, доктор! — громко и неожиданно произнес Петерсон. — Как себя чувствуете? Как невесомость?

— Благодарю вас, полковник, — откликнулся доктор Старкер. — У меня все вроде бы нормально, я вот о нем думаю… — Он тронул блестящий контейнер.