Метательная артиллерия и оборонительные сооружения Древней Руси

Есть основания предполагать, что процесс развития метательных устройств на Руси не исчерпывался одной механической пращей, а последняя не была единственным типом машины в XIII–XIV вв. и в последующее время.

4

При почти полном отсутствии вещественных памятников главным источником для изучения устройства древнерусских пороков служат миниатюры Никоновского Лицевого свода, созданные в третьей четверти XVI в. Миниатюр насчитывается 10 049. Они воплотили в себе бесконечное разнообразие сюжетов русской средневековой жизни. По выражению Б. А. Рыбакова, их можно назвать «окнами в исчезнувший мир». Рисунки Лицевого свода, впервые подробно обработанные и описанные А. В. Арциховским, сохранили ценные изображения метательных орудий.

«В этих рисунках, — пишет их исследователь, — мы имеем ценные современные изображения таких неизвестных науке предметов, как древнерусские пороки»[246]. Миниатюр с пороками — 24. Все они передают одну конструкцию, названную А. В. Арциховским не вполне удачно баллистой. Работа А. В. Арциховского в этой части была оценена немногими. Лишь Н. Н. Воронин признал интересным анализ метательных машин — пороков, заметив, что до выхода исследования их характер был совершенно не ясен[247]. Другие авторы или почти не использовали новый материал, или относились к нему недоверчиво. При иллюстрировании летописных пороков они привлекали лишь рисунки арабских манджаников из сборника летописей Рашид эд Дина и рукописи Гассана Альрама[248]. Распространен и другой метод, основанный на заимствовании немецких, французских и других рисунков со средневековыми орудиями, вплоть до неприемлемых для Руси катапульт и стрелометов «бриколи»[249].

Пока опубликована только одна миниатюра — «Подготовка новгородцев к походу на немцев», изданная А. В. Арциховским и воспроизведенная В. Г. Федоровым[250]. Последний, ссылаясь на то, что события XIV в. иллюстрировались в XVI в., подвергает сомнению достоверность миниатюр как исторического источника. При этом он подкрепляет свои сомнения вырванной из контекста фразой А. В. Арциховского, что «предполагать у художников археологические познания нельзя»[251]. Не случайно поэтому, что В. Г. Федоров о нескольких миниатюрах, изображающих баллисты, упомянул только мельком, неправильно отнеся их при этом к 1253–1279 гг. В другом месте исследователь прямо пишет: «Древних рисунков метательных машин не сохранилось»[252]. Однако А. В. Арциховский указывает, что «археологическое сличение нарисованных предметов вооружения и орудий труда с вещами, сохранившимися в наших музеях, устанавливает точность срисовок. Тем самым большую ценность приобретают изображения подобных предметов, до нас не дошедших; такие изображения являются единственными надежными источниками для изучения целых областей материальной культуры»[253]. Поэтому нет сомнения, что для такой исчезнувшей области материальной культуры, как «порочное» дело, миниатюры являются надежными источниками.

Конечно, иллюстратор XVI в. не был современником тех исторических событий, которые происходили за несколько веков раньше. На примере изображения мечей и первых пушек А. В. Арциховский установил, что рисунки их точны и исходят из реальных образцов XIV в. «Археологические знания для этого времени предполагать мы не вправе… (т. е. для XVI в. — А. К.). Остается предположить, что работа художников, действительно, облегчалась старыми рисунками»[254].

Н. Н. Воронин на основании заключения А. В. Арциховского поставил эту проблему острее, заявив, что копирование миниатюр было типичным явлением книжного дела в древней Руси. При этом соблюдалась большая точность воспроизведения повторных рисунков[255]. Это полностью подтверждается на примере изображений пороков в событиях XIII–XIV вв. Как было сказано уже ранее, в половине XVI в. пороки вышли из употребления в русском войске. Поэтому художник не был знаком с ними в натуре, а изобразил их, при всей условности графической манеры, верно и только для того периода, когда они, действительно, были. Реальность и точность изображения метательных машин подтверждаются материалами западноевропейских стран, где подобные машины бытовали с XIV в., а также самими орудиями; некоторые из них, относящиеся к данному времени, сохранились в музеях Германии и Франции[256]. Таким образом, воспроизведенный тип машин, одинаковый на рисунках у русских, немцев, татар, крестоносцев и турок, безусловно, подсказан какими-то более ранними рисунками; он реально существовал на Руси в XIV в., а может быть, и в XIII в. под общим названием «пороки». Наиболее правдоподобно пороки изображены в Голицынском томе Лицевого свода, а более упрощенно и схематично — в Остермановском и Шумиловском. Отсутствие некоторых деталей на этих рисунках лишний раз говорит о том, что ко времени изготовления последних подробности устройства машин были уже забыты.

Рис. 11. Осада Козельска в 1239 г. Миниатюра XVI в. (Из Голицынского тома Никоновской летописи. Рукописный отдел ГПБ)

Баллиста, — или лучше, если это орудие будет названо крепостным самострелом в отличие от ручного, — представляет собой большой лук, действие которого было основано на силе упругости натянутой тетивы. Основой устройства служил деревянный станок (ложе) с направляющим желобом для снаряда. Через передний конец станка было пропущено толстое, иногда обмотанное ременными жгутами луковище. Концы последнего соединялись тетивой. Устройство спускового механизма остается неясным; на некоторых рисунках видно, что оттянутая тетива заскакивает за выступ или крюк направляющего желоба (рис. 11).

Рис. 12. Камнеметный лук XIII–XIV вв. (Реконструкция В. Е. Абрамова и А. Н. Кирпичникова)

По-видимому, зацеп (простейший принцип) укреплялся на вращающейся деревянной оси, пропущенной поперек станка и имевшей на одном конце рукоять. Во время заряжания рукоять спуска неподвижно крепилась колышком, препятствовавшим ее вращению. При выстреле колышек выдергивался, и зацеп, легко поворачиваясь, освобождал тетиву (рис. 12). На рисунках Голицынского тома Лицевого свода хвостовая часть самострелов не показана. Надо думать, что в этой части существовал особый механизм в виде ворота, натягивавший тетиву[257]. Метательная сила лука была основой конструкции таких машин; недаром летописец не забыл подчеркнуть: «Луци тузи самострелнии одва 50 муж можашеть напрящи».

Рис. 13. Тетива самострелов для метания зажигательных снарядов (По В. В. Арендту)

Следовательно, тетива, сила натяжения которой равнялась усилиям многих людей, могла натягиваться не иначе, как воротом; для лучшего охвата снаряда она имела особый карман из кожи или веревок (рис. 13). Особенно наглядно показано устройство пороков на миниатюре, изображающей осаду Владимира татарами. Здесь одна машина дана в плане (напоминает силуэт ласточки.) а другие — в перспективе (рис. 14).

Рис. 14. Осада Владимира в 1237 г. Миниатюра XVI в. (Из Голицынского тома Никоновской летописи. Рукописный отдел ГПБ)

Миниатюры Остермановских томов Лицевого свода и одна миниатюра Шумиловского тома, несмотря на большую схематичность в изображении машин, могут дополнить наши представления о механизме работы последних. Станок самострела здесь имеет вид не одного целого, а двух соединенных между собой брусьев[258] (рис. 15; см. также рис. 10). Судя по западноевропейским параллелям[259], между двух брусьев ходил ползун с гнездом для камня и зацепом для тетивы. «Ползун с камнем с помощью ворота оттягивали назад, взводя тетиву, которая при спуске упругостью жил с силою устремлялась вперед, выбрасывая снаряд»[260].

Рис. 15. Приготовление новгородцев к походу на немцев в 1269 г. Миниатюра XVI в. (Из Остермановского тома Никоновской летописи. Рукописный отдел ЛОИИ)

Однако механизм работы ползуна до последнего времени оставался неясным. Понятно, что при каждом новом выстреле ползун придвигался вперед к спущенной тетиве и сцеплялся с ней. Главная функция ползуна была не в том, чтобы облегчать оттягивание тетивы в боевое положение; это можно было осуществлять веревкой и воротом. Западные музееведы безуспешно искали остатки спускового устройства на ползуне. Как показало тщательное изучение действия такой конструкции, проблема спуска решалась чрезвычайно просто и оригинально. Рельсы, по которым двигался ползун, не были по отношению к станку горизонтальны, а имели наклон. Во время оттягивания тетивы, сцепленной с ползуном, последний постепенно спускался вниз и в известный момент тетива, которой препятствовали опускаться вниз боковые станины лука, соскальзывала с колышков на ползуне (рис. 16). Таким образом, выстрел происходил как бы автоматически.

Рис. 16. Общий вид и разрезы станкового осадного самострела XIII–XIV вв. с ползуном. (Реконструкция В. Е. Абрамова и А. Н. Кирпичникова)

Разумеется описанный принцип действия камнеметного лука, смело разгаданный В. Е. Абрамовым, представляет пока не более как правдоподобную гипотезу. Но, несмотря на это, можно с уверенностью сказать, что самострел с ползуном является более совершенной конструкцией, нежели камнеметный лук с одним воротом. Оба вида этих машин (с ползуном и без него), о наличии которых можно предположить, изучая миниатюры, по-видимому, связаны с этапами в развитии конструкции станкового самострела. Снарядами для них служили каменные ядра, размер которых был в среднем с человеческую голову, что типично для баллист. На рисунках в направляющем желобе самострелов изображены иногда два таких ядра, а иногда и три.

Этим миниатюрист хотел показать непрерывность стрельбы. Угол наклона придавался орудиям при помощи вертикальных стоек, врытых в землю. При отсутствии стоек лук устанавливался на специальной земляной подсыпке, а может быть, на деревянной платформе.

Камнестрельные орудия изображены на фоне осад монголами русских городов, новгородцами — Орлеца, немцами — Пскова, крестоносцами и турками — Константинополя и др.[261]. В сцене подготовки новгородцев к походу на немцев (см. рис. 15) вокруг только что построенных пороков стоят в толпе 3 мастера с плотницкими топорами.

Орудия на миниатюрах расположены группами — от 2 до 8. Большинство орудий показано во время стрельбы — с натянутыми тетивами. В эпизоде штурма Киева камнеметчики руками взводят спущенные тетивы, что вряд ли правдоподобно. Орудия обслуживались одним или двумя воинами. Показаны результаты стрельбы: летящие ядра, разрушенные стены; у подножия стены видны защитники, пораженные камнями.

Неожиданной особенностью является пропорциональное изображение орудий и артиллеристов на переднем плане миниатюр. Если довериться глазомеру средневекового художника, то размеры орудий, в сопоставлении со средним человеческим ростом, будут приблизительно следующие: величина станка — около 2–2, 5 м, луковища — около 2, 5 м[262], ядра в поперечнике — 20–35 см. Заметим, что по размерам последние соответствуют некоторым из найденных каменных ядер. Соотношение длины тетивы к ложу приближается к 1:1. Расстояние оттяга тетивы до зацепа равно двойному или тройному расстоянию от тетивы до центра изгиба луковища в спокойном состоянии.

Данные размеры проверяются на иностранных крепостных арбалетах XIV в. Длина их луковища и основания колеблется чаще всего от 1 до 2 м, толщина лука в середине — 6–12 см, на оконечностях — 2,5–6 см[263].

Интересные образцы луков от восточных больших самострелов хранятся в Артиллерийском музее Парижа. Эти луки изготовлены из пальмового дерева с применением кожи, жил и кости. Размер их (1,9–2 м) говорит о большой мощности. Один из луков происходит из Дамаска. В каталоге музея они датированы XIV–XV вв.[264], а в новейших исследованиях отнесены к эпохе крестовых походов[265]. Предназначались эти луки, вероятно, для метания горящих веществ.

Наиболее интересна миниатюра Лицевого сборника Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина[266], не использованная А. В. Арциховским. Изображение иллюстрирует осаду Константинополя «агарянами». Однажды враги, рассказывает летописец, не сумев взять город, решились на месть: построив грандиозный лук и «воротом взвертев» его, они пустили огромный камень через стены внутрь города. Но эта мера имела обратные последствия: камень угодил в стену храма архангела Михаила, а святой не стерпел такого оскорбления, поднялся над стеной и прогнал от города агарян[267].

Г. П. Георгиевский дает высокую оценку рисункам этого сборника. Миниатюры его, пишет он, «принадлежат к числу образцов наилучшего мастерства, украшающих части свода. В них нельзя не подивиться высокому искусству художников, трудившихся над сводом»[268]. Часть сборника из сказаний о чудесах архангела Михаила выделяется знанием перспективы, цвета, пропорциональностью мелких фигур[269]. Художник-миниатюрист отличался не только знанием рисунка и колорита; всматриваясь в гигантский лук агарян, мы без труда узнаем летописный порок, изображенный с тонким знанием дела и такими подробностями, которые не встречаются на других рисунках. На миниатюре представлен гигантский самострел с мощным луком и тетивой, натягиваемой посредством коленчатого ворота, который крутят 4 человека; один или два прицеливаются, сидя сзади орудия. В желобе лежит готовый к вылету большой необработанный камень (рис. 17). Пользуясь нашим методом измерения, можно считать, что длина машины — около 2,5–3 м, а лука — около 2–2,5 м.

Рис. 17. Осада агарянами Царьграда. Миниатюра XVI в. (Из Лицевого сборника. Государственная библиотека СССР им. В. И. Ленина)

Основные части осадных самострелов, как и у пращей, были деревянные. Вообще всю доогнестрельную артиллерию можно называть деревянной. Сам лук был сложным и делался из нескольких проклеенных слоев дерева различных пород, а может быть, из кости и других упругих, эластичных материалов. На изготовление тетив, пращевых карманов и других снастей шли пеньковая веревка, жилы животных, ременные жгуты и кожа. Деревянные части машин, особенно луковища и тетивы, для нейтрализации климатических влияний покрывались изолирующим материалом, например воском. Кроме кожи, лук оклеивался берестой; у русских этот прием был распространен вплоть до XVII в.[270] Вопрос о применении металлических частей остается открытым. Думается, что имелись железные крюки и кольца (конечно, гвозди), связанные с механизмом натяжения тетивы или рычага.

Станковые самострелы, вероятно, были довольно эффективными и скорострельными. Обладали они и баллистическими преимуществами, из них можно было вести прицельный, — если так можно выразить, — «лобовой огонь» не только по оборонительным и осадным сооружениям, но и по живой силе. Если для установки пращей требовалось большое открытое пространство, то самострелы могли действовать и из боевых отверстий стен. Однако эта система вряд ли могла метать очень тяжелые снаряды, столь необходимые в период усиления крепостных сооружений во второй половине XIV в.

Орудия с пращами тоже обладали своими достоинствами; они могли метать более тяжелые снаряды и обстреливать цели за укрытиями, для чего самострел не предназначался. Предпочтение, которое отдавали пращевым устройствам во многих странах объясняется их мощностью.

Существенным обстоятельством в условиях крупных войн была неразборчивость машин-пращей к самым различным снарядам, как обработанным, так и необработанным (обломки жерновов, скругленные камни, части древесных стволов, горшки с горючим и т. д.). Во всяком случае оба типа этих машин в определенные периоды времени, дополняя друг друга существовали вместе и, как можно судить по летописным текстам, нередко одновременно применялись в осадных операциях.

Для раннего периода появления камнеметов возможно преобладание крепостных самострелов, на что может указывать та настойчивость, с которой эти орудия изображены на всех средневековых миниатюрах. Однако, в более позднее время в XIV в., по-видимому, большее распространение могли получить пращевые камнеметы, мощность и величину которых, пожалуй, было легче увеличить чем силу камнеметного лука.

Рис. 18. Китайский станковый самострел. (Из японского трактата XVII в. «Описание в иллюстрациях земли Тан»)

Когда появилось самострельное устройство на Руси — точно определить пока нельзя. В конце XII в. — начале XIII в. оно, видимо, было известно. Не ранее конца XIII в. — начала XIV в. подобное оружие появилось и в Западной Европе[271]. Гигантские пращи были там господствующими вплоть до XV–XVI вв. В этой связи нельзя не отметить, что крепостные самострелы, появившиеся с мусульманского востока, как было выше сказано, упомянуты русской летописью под 1185 г. и затем в 1219 г. Родиной крепостных луков был Китай. Дошедшие до нас рисунки китайских, и отчасти японских военных энциклопедий X–XVII вв. воспроизводят древнее оружие Китая с фотографической точностью (рис. 18). Конструкция станкового самострела, изображенного на этих рисунках, исполнена высокой технической культуры, совершенно оригинальна и представляет комбинацию из луков, из которых один поставлен в обратном направлении. Тетива этих луков оттягивалась силой ворота и веревками с крюками. При натяжении тетивы участвовала упругость всех 3 луков, что придавало снаряду или стреле особую мощность пробивного действия. Обычная дальнобойность таких орудий равнялась 238–255 м; обслуживали их 4–7 человек. Нужно отметить, что пропорции китайских механических луков были близки к русским станковым самострелам (рис. 19)[272].

Рис. 19. Китайский ручной самострел. (Из китайской энциклопедии 1621 г. по военному делу)

Таким образом, наряду с машиной, оборудованной противовесом и пращей, на Руси бытовал и станковый самострел — самое совершенное создание русской метательной техники. Широкое распространение камнеметного лука на Руси заставляет пересмотреть старое мнение о баробаллистической эпохе в истории средневековой доогнестрельной артиллерии. Пользуясь привычным термином военной литературы, этот период на Руси можно назвать, также и невробаллистическим (действие машин основано на силе упругости).

Устройство орудий обоих типов не оставалось неизменным. В XIV в., в связи с общим усилением «орудий войны», их конструкция, по-видимому, эволюционировала в сторону увеличения мощности действия. Огнестрельной артиллерии пороки передали настильную и навесную траекторию полета снаряда и большой опыт ведения борьбы на расстоянии.

Отмечая родство двух основных видов русских метательных орудий с древней восточной техникой, следует указать, что принципы действия русских камнеметных машин восходили к принципам действия ручного оружия — лука и пращи, распространенных на Руси еще во времена глубокой древности.

Поэтому возникновение средневековой артиллерии в XIII в. было подготовлено многовековым развитием русского ручного метательного оружия.

На Руси существовало собственное производство «деревянной артиллерии». Его центрами были крупные города — Холм, Перемышль, Новгород, Псков, Москва, — большей частью столицы феодальных земель. Среди городских ремесленников имелись «порочные мастера». Срочная постройка осадных машин и пращей в Холме в 1244 г. свидетельствует о том, что такие мастера были постоянно. В эти годы в юго-западной Руси наблюдался значительный приток ремесленников, в том числе и военных мастеров («лучницы») из других мест, разоренных татарами[273]. Порочные мастера, кроме плотницкого искусства, должны были знать законы баллистики и геометрии, учитывать влияние климатических условий, производить сложные расчеты действия орудий, быть хорошими камнеметчиками и следить за исправностью орудий.

V. Общие выводы

Развитие метательной артиллериии на Руси в основном охватывает доогнестрельный период. Зарождение и развитие метательных машин у славян относится к VI–VII вв. В борьбе с Византийским государством славянские воины использовали большой арсенал не только греческой, но и, вероятно, новой в Европе восточной осадной техники (рычажно-пращевые камнеметы). Завершился этот период в X в., от которого дошли известия о применении метательных средств воинами Святослава.

Первые сведения о появлении метательных и, наверное, огнеметных устройств в средневековой Руси восходят к середине и второй половине XII в. Значение новых средств борьбы пока еще было невелико.

Новый период в развитии метательного осадного оружия наступил с начала XIII в. Распространение камнеметной артиллерии началось в русских княжествах задолго до монгольского нашествия и было обусловлено внутренними и внешними потребностями развития военного дела. Массовое освоение и развитие нового оружия в неблагоприятных условиях монгольского нашествия является показателем не только сохранения и развития военной техники, но и изумительной боеспособности русского народа, не оказавшегося безоружным в смертельной борьбе за свою независимость.

В XIII в. — начале XIV в. метательная техника развивалась в основном на юго-западе и северо-западе страны, а в XIV в. — и во всей северо-восточной Руси. Камнеметы — специфическое оружие средневековых русских княжеств и областей периода феодальной раздробленности.

Метательная артиллерия — преимущественно оружие осадной войны; ее использование ограничено защитой городов и нападением на них во взаимодействии с другими средствами войны. Появление камнеметов решительно изменило тактику осады городов, обусловив переход от пассивной осады к прямому штурму, и внесло существенные изменения в устройство крепостных сооружений. Как тактическое оружие осадной войны пороки стали активным средством нападения и обороны вплоть до второй четверти XV в., занимая в системе других осадных средств центральное место.

Появление огнестрельного оружия, носительницей которого была в первую очередь Москва, не сразу привело к вытеснению пороков. Наступил относительно непродолжительный период, когда оба вида оружия соревновались между собой. Во второй четверти XV в. метательные орудия были, по-видимому, целиком заменены огнестрельными.

Конструкция метательных орудий, распространенных на Руси в XIII–XIV вв., основана на 2 принципах действия: метания силой тяжести и метание силой упругости. Соответственно этому существовали 2 типа камнеметов: механическая праща и крепостной самострел. На основании письменных источников и миниатюр явилась возможность воссоздать следующие разновидности указанных типов: легкую механическую пращу для действия вручную; машину-пращу тяжелого типа с противовесом; камнеметный лук с ползуном и без него. Вероятно, разновидности метательных машин были связаны с историческими этапами в развитии средневекового оружия. Камнеметный лук характерен, по-видимому, для начального этапа камнеметной борьбы; в XIV в. или раньше господствующей была, наверное, праща. Древнерусские метательные машины отличались подвижностью и не были громоздки.

С XIII в. было налажено собственное производство камнестрельных машин. Войска феодальных областей и крупные города имели свою деревянную камнеметную артиллерию. На развитие русского метательного оружия вначале оказала влияние передовая восточная военная техника. Однако в основ ном развитие камнеметного оружия шло самостоятельным путем. По развитию, боевому использованию, типам конструкций Русь не только не уступала западноевропейским странам, но иногда превосходила их (более раннее знакомство, а отчасти применение метательных и огневых средств, использование лучшей конструкции, ранняя замена метательных орудий огнестрельными). История русской метательной артиллерии XIII–XV вв. свидетельствует о том, что в тягчайшие годы монгольского ига, когда развитие экономики и техники было подорвано почти полным разгромом городского ремесла, русская военная техника героическими усилиями народа оказалась на уровне передовых стран того времени[274].

Воронин Н. Н

Московский Кремль

(1156–1367 гг.)

I. Вводные замечания

В истории военно-инженерного искусства древней Руси XII–XVII вв. кремлю Москвы принадлежит, бесспорно, одно из важнейших мест. Однако он предстает перед нами в своем позднейшем, современном виде, в каком он вышел из рук зодчих и инженеров Ивана III. Его архитектурный образ осложнился в XVII столетии, усилившем чисто художественные качества крепости и придавшем ей декоративный облик; позднейшие разрушения и реконструкции XVIII–XIX вв. внесли в ансамбль кремля Москвы много фальшивых элементов. Тем не менее Московский кремль XV–XVII вв. является крупнейшим памятником истории русского крепостного строительства, послужившим образцом для многих крепостей Русского государства, создававшихся в XVI–XVII вв. Этот выдающийся памятник всегда привлекал пристальное внимание исследователей истории русского архитектурного и военно-инженерного искусства XV–XVII вв., много сделавших для его понимания и оценки места этого памятника в развитии русской строительной культуры.

Однако не меньший интерес представляет вся предшествующая история Московской крепости с момента ее возникновения в XII в. и до XIV столетия, как раз в то время, когда Москва, выросшая из маленькой укрепленной княжеской усадьбы в крупный город, стала во главе борьбы за объединение феодальной Руси и превратилась в ведущий центр складывавшегося Русского государства. В этом процессе немалую роль сыграло военно-инженерное обеспечение приоритета и силы столицы Московского княжества, развитие и усиление ее крепости — кремля. Поэтому представляет большой научный интерес мобилизация всех возможных, к сожалению, обычно отрывочных и смутных сведений и данных, способных хотя бы в общих чертах осветить древнейшую историю Московского кремля и в особенности сооружение белокаменной крепости Москвы в 1366–1367 гг., явившейся крупнейшим военно-инженерным мероприятием, равного которому не знало русское зодчество той поры.

II. Крепость Москвы В XII в. — половине XIV в.

Москва, которой суждено было великое будущее, начинала свою историю очень незаметно. Как и Тверь, она выросла в лоне Владимирского княжества. Как и Тверь, она старше первого летописного упоминания о ней в 1147 г. Здесь не только была усадьба Юрия Долгорукого, где он принимал Святослава черниговского; здесь, на берегу Москвы-реки расположился значительный ремесленный поселок, возникший в начале XII в.[275] В 1156 г., по распоряжению князя Юрия из Киева, князь Андрей Боголюбский строит здесь, на холме в устье р. Неглинной, деревянную крепость включающуюся в систему обороны западного пограничья Владимирского княжества[276]. Лежащий на пути к Чернигову и Рязани городок приобретает важное стратегическое значение. В 1177 г. его сжигает Глеб рязанский[277], но крепость восстанавливается вновь, и городская жизнь возрождается. Наследники Всеволода ценят Москву: Владимир Всеволодович предпочитает ее Юрьеву-Польскому[278].

Рис. 1. Схема развития крепости Москвы 1156–1367 гг. I — кромка кремлевского холма; II — контур крепости и ров 1156 г.; III — контур крепости и ров 1339–1340 гг.; IV — стены и башни кремля 1366–1367 гг. Храмы XII–XIV вв.; 1 — деревянная церковь Иоанна Предтечи; 2 — деревянная церковь архангела Михаила и каменный Архангельский собор, 1333 г.; 3 — Успенский собор, 1326–1327 гг.; 4 — церковь-колокольня Ивана Лествичника, 1329 г.; 5 — придворный собор Спаса на бору, 1330 г.; 6 — собор Чуда архангела Михаила, 1365 г.; 7 — трапезная Чудова монастыря. Башни Московского кремля 1366–1367 гг.; 8 — круглая угловая башня; Константино-Еленинские ворота («Нижние» или «Тимофеевские» ворота); 10 — Фроловские ворота; 11 — Никольские ворота; круглая угловая башня; 13 — Ризположенские (Богородицкие) ворота и мост через р. Неглинную; 14 — Боровицкие ворота; 15 — круглая угловая башня («Свиблова стрельница»); 16 — «Чешьковы ворота»

Периметр стен крепости (рис. 1) составлял около 510 м; это был небольшой, но крепкий сторожевой городок, какие в XII в. создавало Владимирское княжество в наиболее ответственных пунктах своих границ — типа построенного Андреем Боголюбским городка над Сунгиревским оврагом под Владимиром[279]. Угол кремлевского мыса в устье Неглинной в древности был круче и выше, — он был спланирован при постройке в 1847 г. Большого кремлевского дворца[280]. Восточная граница первой крепости Москвы проходила по линии западной стены позднейшего храма Спаса на бору, где при строительных работах были обнаружены следы рва и вала[281]. Предположение, что крепость, сооруженная Андреем Боголюбским в 1156 г., охватила большую территорию по сравнению с усадьбой Юрия Долгорукого, в связи с чем образовалась «вторая линия» обороны примерно по направлению от современной Троицкой к Тайницкой башне, — лишено оснований[282].

Конечно, усадьба Долгорукого имела какие-то ограждения, но настоящую крепость создали только владимирские горододельцы князя Андрея. Можно думать, что эта маленькая крепость имела двое ворот: одни — к реке и броду, на месте существующих Боровицких, другие — посередине восточной стены, в сторону «приступа»[283]. В целом это было очень серьезное оборонительное сооружение, так что татары при осаде Москвы вынуждены были применить метательные стенобитные орудия[284]. К этому времени Москва обладала и монументальными деревянными храмами: татары «град и церкви святыя огневи предаша и манастыри вси и села пожгоша»[285]. Очевидно, все эти церковные постройки размещались уже за стенами крепости, на ее посаде.

Дожившее до XV в. предание говорит, что первой церковью, построенной внутри крепости, был деревянный храм Иоанна Предтечи: «Глаголють же, яко то пръвая церковь на Москве; на том месте бор был, и церковь та в том лесе срублена была тогды…»[286]. Полагая, что место позднейшего каменного храма совпадало с древним, можно видеть, что он занимал видное положение в первоначальной крепости, несколько ближе к ее возвышенному юго-западному углу[287]. По весьма вероятному предположению, около церкви Иоанна Предтечи размещался и древнейший княжеский двор[288].

Возможно, что с кратким княжением в Москве брата Александра Невского — Михаила Хоробрита (1247 г.) было связано сооружение второго деревянного храма во имя покровителя княжеской власти — архангела Михаила[289]; в нем в начале XIV в. были погребены князь Даниил и его сын Юрий. Этот храм, получивший функции усыпальницы, был уже вынесен за черту крепости и стоял на месте существующего Архангельского собора — на южной кромке городского холма[290]. Так, уже в первых деревянных постройках Москвы намечаются важные точки будущего кремлевского ансамбля.

По-видимому, в конце XIII в. вне крепости, над прибрежным посадом основывается Богоявленский монастырь также с деревянным храмом[291].

С конца XIII в. начинается быстрый экономический и политический рост Москвы. В начале XIV в. территория княжества возрастает почти в 2 раза за счет присоединения Коломны, Переславля и Можайска. Первая четверть XIV в. занята напряженной борьбой с Тверским княжеством, разжигаемой Ордой. Московское правительство опирается в этой борьбе на поддержку горожан и умело использует в интересах усиления великокняжеской власти народные восстания против татар.

Разгром Твери в 1327 г. московской ратью был крупный вехой в процессе усиления Москвы[292]; этот процесс был поддержан и переносом в 1326 г. в Москву кафедры русского митрополита: Москва становилась общерусским церковным центром. Эти обстоятельства и обусловили возобновление белокаменного строительства в Москве в 1326 г., значительно позднее, чем в Твери. До этого года Москва была целиком деревянной.

В короткий срок мастера Ивана Калиты создают 4 каменных храма, полагающих начало «белокаменному» ансамблю московского центра. В 1326–1327 гг. строится первый Успенский собор. В 1329 г. к востоку от него сооружается церковь-колокольня Ивана Лествичника. В следующем 1330 г. строится храм Спаса на княжеском дворе. Наконец, в один сезон — летом 1333 г. на южной кромке кремлевского холма, на месте первоначальной деревянной церкви сооружается собор архангела Михаила, ставший княжеской усыпальницей. Все эти храмы стояли на месте существующих позднейших соборов, только в отношении места церкви-колокольни Ивана Лествичника источники разноречат, хотя можно думать, что она стояла, если не на месте существующего «столпа» Ивана Великого, то где-то поблизости от него.

Для нашей темы очень важно отметить, что все эти каменные храмы строятся вне старой крепости XII–XIII вв., фактически на открытом месте, «на площади» — факт, единственный в своем роде, свидетельствующий об уверенности московской княжеской власти в том, что после разгрома Твери в 1327 г. на некоторое время никакая опасность не угрожает Москве; это та «великая тишина», о которой говорят близкие современники Калиты[293]. Собор Спаса на бору, подобно Десятинной церкви Киева, стал по другую сторону засыпанного рва старой крепости Москвы. Только после окончания постройки всех храмов становится на очередь расширение территории крепости.

За полтора столетия со времени постройки и до начала XIV в. стены московской крепости перестраивались, по меньшей мере, дважды. Еще в 1177 г. их сжег Глеб рязанский, после чего они были восстановлены и доставили много труда монголам. После уничтожения ими крепости она, — вероятно, в конце XIII в., — снова была восстановлена, так что рать князя Михаила тверского, дважды приступавшая к Москве — в 1305 и 1308 гг., не смогла ее взять: «Не взяв града, ничтоже успев, отьиде». Таким образом, в XII–XIII вв. московская крепость трижды строилась заново. При этих перестройках она, скорее всего, сохраняла старые размеры и очертания крепости 1156 г.[294]