Метательная артиллерия и оборонительные сооружения Древней Руси

Источники всегда выделяют мощную осадную артиллерию. Это подчеркивает Воскресенская летопись в эпизоде осады Казани: «И тако прикатиша туры, снаряды… великии пуски на разбитие града и огненные пушки и пищали»[152]. Может быть, словом «пуски» летописец хотел обратить внимание не только на величину, но и на необычность конструкции этих пушек. Как видно из описи Казани XVI в., стволы некоторых пушек «большого наряда», оставленных в покоренном городе, были деревянные; к моменту составления описи железных частей у них не было: «Да в Муравлевой палате пушечные станы и колеса и пушки деревянные… четыре пушки деревянные без железа»[153]. Деревянные орудия со стволами, обычно выложенными внутри железом, а снаружи скрепленными обручами, были широко известны в странах Европы и Азии в XVI в.[154].

Нельзя согласиться с мнением, что в летописях конца XV–XVI вв. вместо названия «пороки» появляются новые название и определение метательных машин — «градобитный наряд»[155]. Под градобитным или стенобитным нарядом летописцы обычно понимали либо вообще осадные средства[156] либо мощную осадную артиллерию[157], либо «градоемные хитрости» — «грады приступные», «туры великие», «лесы», «городы», лестницы, багры, рожны и пр., т. е. все то, что нельзя причислить к метательным машинам[158]. Кроме того, не следует смешивать стенобитные и метательные машины, одинаковые по своему назначению, но различные по устройству и действию.

Иностранцы, побывавшие в Московском государстве в XVI в. и внимательно приглядывавшиеся к русскому вооружению, хотя и говорят о доогнестрельных средствах войны, но не упоминают о метательных орудиях[159]. Д. Флетчер, например, подробно описывает подвижную башню «гуляй-город», снабженную огнестрельным и другим оружием[160]. Все это заставляет признать, что метательные орудия вышли из употребления на Руси, по-видимому, в первой четверти XV в., т. е. примерно на 50–150 лет раньше, чем в некоторых странах Западной Европы[161] и Востока[162].

Раннее исчезновение метательных машин свидетельствует об интенсивном развитии огнестрельной артиллерии в XV в., что было по силам только растущему централизованному Русскому государству.

III. Тактическое применение камнемётов

Письменные источники, несмотря на лаконичность, позволяют судить об особенностях тактического использования камнеметных орудий на всем пути их развития. При осаде городов эти орудия всегда действовали вместе с другими осадными средствами. Стрельба из метательных орудий обычно поддерживалась лучниками. В системе осадных средств пороки в большинстве случаев играли главную роль; они первые начинали бой, подготавливали прямые штурмы, выступали как активное наступательное оружие.

При упоминании о пороках летописи всегда подчеркивают их прицельное разрушительное действие, направленное против защитных сооружений: «Стены градные биаху», «стену выбиша», «нача бити», «шибаючи», «метаху камение», «весь град разбиша»[163] и т. п. По отзыву очевидцев машины стреляли прямо и сильно[164].

Соответственно своему тактическому назначению метательные орудия были не стрелометными, использовавшимися для поражения живой силы, а только камнеметными[165]. Это, конечно, не исключало применения камнестрельной артиллерии для стрельбы по живой силе, укрывшейся в городе или скопившейся у его стен.

При осаде городов действие метательной артиллерии было направлено главным образом на разрушение оборонительных сооружений и одновременно на подавление фронта активной обороны. Лишенные укрытия бойцы крепости попадали непосредственно под обстрел лучников и чаще всего не были в состоянии отражать штурмы. Выстрелы камнеметов направлялись обыкновенно либо на укрепления для того, чтобы пробить в них бреши, либо на заборола стен для подавления стрельбы защитников. Так, например, при осадах Владимира и Козельска осаждавшие ворвались «по примету» в город после того, как пороки «выбивши» стены[166].

Классический пример разрушений заборол имеется в Галицко-Волынской летописи, рассказывающей об осаде татарами в 1261 г. польского города Судомиря: «Придоша к Судомирю и обьступиша и со все стороне, и огородиша и около своим городом, и порок поставиша; и пороком же бьющим неослабно день и нощь, а стрелам не дадущим выникнути из заборол и бишася по четыре дни, в четвертый же день сбиша заборола с города. Татарове же начаша лестнице приставливати к городу, и тако полезоша на город»[167]. В единичных случаях камнеметы употреблялись и для обстрела городских кварталов: «Начаша бити пороки по граду и внутри града и сыпашася камение велие издалеча… яко дождь внутрь града», — рассказывает летопись об осаде Владимира[168]. Обстрел через крепостную стену велся обыкновенно вслепую, поэтому он был мало эффективным и оказывал больше моральное воздействие. Подобным образом в город могли метаться также зажигательные снаряды, трупы животных и пр.

Появление камнеметного оружия не только решительно изменило способ боя за города, но и вызвало существенные изменения в устройстве крепостных сооружений. «Если до XIII в. русские укрепления (за ничтожным исключением) были дерево-земляными, то, начиная со второй половины XIII в., а в особенности в XIV в. в большом количестве строятся каменные крепости, несравненно лучше выдерживающие удары камнеметов»[169]. В каменных стенах пробить брешь было почти невозможно. Проломы в стенах от действий метательных орудий летопись отмечает в первой половине XIII в. В XIV в. летопись указывает, что «пороки шибаху на град», т. е. на верх стены, а летописец, рассказывая об осаде Выборга, подчеркивает, что 6 пороков били безрезультатно, потому что город «тверд бо бе»[170].

В связи с переходом к активной наступательной тактике в борьбе за города и частыми случаями прямого штурма при поддержке камнеметов утолщаются стены укреплений, начинает применяться фланкирующий обстрел вдоль стен, поражающий нападающих в момент атаки. Одновременно с этим появляются башни, ставшие узловыми пунктами обороны.

В. В. Косточкин выяснил новую существенную закономерность в устройстве и планировке русских крепостей XIII–XIV вв.[171]Укрепления получили определенную боевую направленность, выраженную в концентрации башен с какой-либо одной стороны крепости, со стороны «приступа», т. е. там, где нападавшие могли поставить свои камнеметы. Таким образом, оборона городов делилась на активную — со стороны ожидаемого штурма и пассивную — со стороны естественных препятствий — водных пространств, рек, отвесных обрывов, холмов[172]. В результате всех этих изменений обороноспособность крепостей, начиная со второй половины XIII в., резко повысилась, а применение разнообразной осадной техники было необходимым условием осады. В свою очередь, по мере усиления крепостей, увеличивалась мощь пороков.

Неправильно утверждение В. А. Богусевича, что укрепления до конца XIV в. были рассчитаны больше на пассивное сопротивление, чем на активную оборону, так как толщина стен в XIII и XIV вв., равная примерно 1 м, не создавала условий для последней[173]. Между тем в Новгороде на Славенском холме был раскопан участок каменной стены острога 1335 г., имевшей ширину 3 м[174]. Позднее на другом участке был вскрыт еще больший кусок стены XIV в., причем в этом месте толщина стены составляла 4 м[175]. Стало быть, еще в доогнестрельный период стены были значительной толщины, что объяснялось необходимостью лучше противостоять силе ударов камнеметных машин и с широких площадок стен и башен вести активную стрелковую оборону, в том числе при помощи тех же пороков. В 1261 г. монголы отказались от намерения штурмовать Холм, так как «утвержение города крепко порокы и самострелы», и нерешительно стали «одаль», рассматривая «твердость» городских укреплений[176]. Городская метательная артиллерия существовала в XIII–XIV вв. уже во многих русских городах, например в Чернигове, Холме, Новгороде, Пскове, Москве, несмотря на то, что эффективность ее действия с крепостных стен была несколько ниже, чем против них. Камнеметы, как и пушки, в более позднее время устанавливали преимущественно в башнях[177].

Метательные машины не могли бороться с движущимися целями, поэтому они употреблялись против осадных сооружений и больших масс войск; одновременно метательные машины вели борьбу с орудиями противника. О назначении метательных орудий, в том числе и городских, сообщает писатель XIII в. Плано Карпини, основательно выведавший военное дело у монголов во время поездки к ним в 1246 г. через Русь: «И должно, — отмечал он, — тщательно остерегаться, чтобы не позволять татарам выставлять свои машины, но отражать их своими машинами… и если случайно, они выставят их, то разрушать своими машинами; должно также оказывать сопротивление при помощи баллист (арбалетов. — А. К.), пращей и орудий, чтобы они не приближались к городу»[178].

При осуществлении осадных операций летописи часто отмечают сборку и установку орудий непосредственно на боевых позициях (пороки «исчинити», «наряжати», «рядити», «постави»). Однажды для «каменного бросания» устроили возвышение — «ворох», очевидно, для большей действенности стрельбы (осада Новгорода-Северского). При осаде Ярослава орудия были привезены, очевидно, в разобранном виде; они потребовали времени и защиты во время сборки («стоящему же ему града и строющю порокы»). С пороками русские войска пускались в далекие отважные походы (Новгород — Раковор, 300 км; Новгород — Выборг, 300 км), так как они, видимо, не затрудняли быстрых переходов (Холм — Люблин). Это является редким примером в истории военного искусства средневековья.

Устанавливали орудия заблаговременно и, по возможности, скрытно, например в «дебрях» под Киевом. Если пороки выставлялись в открытой местности, то их защищали «лесами», тыном и окапывали. Отсюда ясно, что орудия придвигали как можно ближе к стенам, на расстояние меньше, чем перелет стрелы. «Да не язвени будут вои его от гражан, дондеже устроить сосуды порочные» (осада Ярослава). При осаде Судомиря лучники и орудия вели стрельбу, по-видимому, с одной линии. Иногда в летописях указывается и более далекая дистанция — «меташа бо каменем полтора перестрела» (бой у Чернигова).

Определение дальности полета стрел содержится в арабском трактате, называемом «Книга по описанию превосходных качеств лука и стрел» (около 1500 г.). Лучники всего мира, сказано там, считают, что практически кратчайшим расстоянием (полета стрелы) являются 25 кубитов (13,5 м), а самым большим — 125 кубитов (67,5 м). В то же время пределом, сверх которого невозможна прицельная стрельба, являются 300 кубитов (162,2 м)[179]. В последнем случае имеется в виду средняя дальность полета стрелы (перестрел), обычно определяемая в 200 шагов[180]. По аналогии с луком прицельная дальность метательных машин составляла, очевидно, около 150–200 шагов. Лучшей дистанцией считалось, видимо, расстояние в 100 шагов[181]. На этом расстоянии снаряд обладал наибольшей силой разрушения. Таким образом, обычная дальность камнеметов (как и в других странах) примерно равнялась 100–150 м (отдельных, но очень редких случаях — 200 м и более)[182].

Летопись указывает на непрерывность и методичность стрельбы: «Пороком же бес престани бьющим день и нощь, выбиша стены»[183](осада Киева); «пороком же бьющим неослабно день и нощь…» (осада Судомиря).

Непрерывность боя пороков не позволяла осажденным заделывать пробоины и чинить стены. Продолжительность стрельбы была различной — от 1 дня (осада Владимира, Люблина) до 7 недель (осада Козельска). Чаще летописи называют несколько недель (2 недели — Торжок, 1 месяц — Выборг, 4 недели — Орлец). Обычно продолжительность стрельбы из орудий равнялась времени осады. Источники не часто называют число орудий: 12 — при осаде Колодяжена, 6 — при осаде Выборга; 6 орудий было поставлено во Пскове. Со слов русских, бежавших от монголов в Саксонию, стало известно, что крепости Киевской земли были взяты с помощью 32 машин[184]. В венгерских походах монголов (1241–1242 гг. упоминаются 7 катапульт (бой у моста через р. Сайо). 7 баллист (осада г. Вардейна), 30 катапульт (осада Стригони)[185].

Можно предполагать, что при осаде городов орудия располагались «батарейно», в местах предполагаемых штурмов. При большом численном перевесе и обилии осадной техники обстрел велся сразу в нескольких местах («весь град разбиша пороки» — осада Козельска; «оступиша городок и начаша бити пороки» — осада Орлеца). Обслуживающий персонал метательных орудий, по-видимому, состоял из нескольких человек. Однако руководил стрельбой, осуществлял установку, производил прицеливание, следил за скорострельностью и исправлял машину ее «автор» — «порочный мастер». В этом отношении такие мастера по своим обязанностям были близки к первым пушечникам; и те, и другие были одновременно изготовителями орудий и бойцами-артиллеристами. «Порочный мастер» участвовал в походе новгородского войска в 1268 г.

Фигура искусного «порочного мастера» средневековья ярко описана в летописи Рашид эд Дина. При осаде в 1260 г. монголами сирийского замка Маяфикон был в городе «один камнеметный мастер, стрелявший без промаха. Он убивал камнями множество народа. От его руки эмиры ничего не могли поделать. У Бадр ад дина Лулу был (тоже) очень расторопный камнеметный мастер, он его вызвал (на дуэль. — А. К.), и тот установил высокий камнемет против городского камнемета. Оба одновременно метнули камни с лап. Оба камня в воздухе ударили друг о друга и раскололись на мелкие осколки. Люди с обеих сторон изумились мастерству обоих камнеметчиков. В конце концов камнемет, стоявший извне, сожгли, и горожане бились жестоко»[186].

Успех осад зависел от мощности камнеметов, их скорострельности, умения стрелков, а главным образом от количества орудий и численности атакующих. Немалую роль играли также обороноспособность городских укреплений и стойкость осажденных. При учете всех этих факторов камнеметная артиллерия не всегда была способна выполнить свою задачу. Безрезультатны были ее действия при осадах Звенигорода, Колодяжена, Ярослава, Выборга, Изборска и др.

При поспешном отступлении противник или оставлял громоздкие орудия на поле боя, или старался их уничтожить («посекоша», «пожегше»). То же стремились сделать и осажденные во время вылазок: «Козляне исекоша праща их», «немце же остави противу вратом града, стрещи врат, да не изидут… и не изсекут праков» (осада Ярослава).

Из этих сообщений видно, кроме того, что орудия были деревянными и недолговечными. Поэтому их изготовление отмечается даже перед самым началом военных действий в Холме, Перемышле, Новгороде, Пскове.

Снарядами для орудий служили обыкновенные камни. Их вес был различен, но достаточно тяжел для того, чтобы делать пробоины в стенах. Источники упоминают чаще большие снаряды «камень в подъем человеку» (В. Н. Татищев); «а камение яко же можаху 4 человеки силнии подъяти и еще взимающе метаху на них» (осада Чернигова в 1239 г.)[187]; «сыпашася камение велие» (осада Владимира); «шибаху на град камение великое» (осада Воронача)[188].

Находок древних ядер немного[189]. В Гродно, в развалинах южной башни найдены ядра диаметром 12–15 см, датируемые XIII–XIV вв.[190] В Новгороде в слоях XII в. обнаружено каменное ядро весом 2, 5 кг. При раскопках остатков жилищ Райковецкого городища встречены шарообразные камни со следами обработки, весом от 15 до 30 кг; они были заброшены, вероятно, монголами во время осады города[191]. Выразительная картина последних дней жизни этого укрепленного пункта открылась при раскопках рва. Самое большое скопление камней здесь оказалось у ворот, где завал достигал толщины в 1 м. Среди завала камней найдены обломки жерновов, а ниже были обнаружены скелеты людей. Это говорит о том, что «острие» штурма было направлено на городские ворота. Однако нельзя согласиться с тем, что все найденные камни были сброшены на врага со стен и ворот детинца[192]. Совершенно ясно, что было бессмысленно бросать сверху большое количество камней, так как вследствие этого засыпался ров, и у врага появлялась возможность его форсирования. Поэтому несомненно, что большая часть камней и обломков жерновов — это снаряды монгольских машин, отскочившие от стен или упавшие в ров. Действительно, для своих метательных орудий монголы «разбивали жерновые камни и каменные катки на два или на три куска и в таком виде употребляли их». Иногда при осадах, стреляя из машин, стремились заполнить камнями ров для его преодоления. Так, при осаде монголами Кхай-Фына (Нанкина) в несколько дней груды камней, выброшенных из монгольских баллист, «сравнялись с внутреннею городской стеной»[193].

Рис. 2. Базальтовые ядра XI–XIII вв. (диаметр — 8–27 см). Городище Красноярская сопка, Приамурский край, г. Уссурийск (Фото А. П. Окладникова)

О ядрах монгольских (вероятно, — китайских) катапульт, употреблявшихся при завоевании чжурчженских городов, можно судить по ядрам весом 3–40 кг, в изобилии найденным непосредственно на валах городищ (рис. 2). Все они представляют собой полуобработанные, скругленные камни, изготовлявшиеся, по-видимому, на месте в каждом необходимом случае[194]

Рис. 3. Каменные ядра XIV–XV вв. (Из собрания АИМ)

В АИМ хранится коллекция каменных ядер XIV–XV вв., большая часть которых поднята со дна Чудского озера[195] (рис. 3). Эти ядра можно разделить на 2 группы: 1) диаметром 22–25 см, весом 18–22 кг и 2) диаметром 37–43 см, весом 122–128 кг. Сделаны они большей частью из известковой плиты, но имеется и несколько гранитных ядер. Все они тщательно обработаны. Подобные ядра скорее всего могли предназначаться для пушек, но не исключено их употребление и пороками в последний период существования тех и других. Размеры и вес ядер, так же как и летописные сообщения о них, свидетельствуют о различных мощностях метательных машин и, вероятно, о их различных конструкциях.

IV. Устройство метательных орудий

1

Конструкция метательных орудий, о чем почти ничего не говорят письменные источники, наименее доступна для изучения. Исследователи пытались идти здесь путем истолкования названия военных машин[196]. В. Н. Татищев под пороками разумел «великие рычаги на перевесах с железными оковы, которыми стены деревянные и каменные разбивали»[197]. Н. Е. Бранденбург, предлагавший «метод сравнительного изучения конструкции машин у народов, имевших большое влияние на исторические судьбы нашего отечества», подразделял орудия на стрелометные — пружинные, торсионные (см. ниже) и машины с противовесом. С первым и последним типами исследователь связывал древнерусские орудия[198]. Н. Н. Воронин, основываясь на изображении в сборнике летописей Рашид эд Дина, считает, что «подобно камнеметательным машинам древности, «порок» представлял собой простой, но мощный рычаг, действовавший или противовесом, или натягиванием»[199]. В. Г. Федоров, классифицируя метательные машины по конструкции, почти так же, как и Н. Е. Бранденбург, делит их на огромные луки — баллисты; гигантские пращи (баробаллисты) и стрелометные «бриколи» (стрелы последних летели от удара по ним упругого длинного бруса) и считает, что все они могли подразумеваться под термином «порок», так как никаких сведений об устройстве этих машин не имеется[200]. По мнению М. Г. Рабиновича, летописные известия, красочно описывающие действие орудий, не позволяют составить о них сколько-нибудь точное представление; об их устройстве, пишет он, можно предположить лишь то, что пороками собственно именовались «метательные осадные машины, действовавшие подобно древнеримскому онагру». Последний ошибочно представляется автору в виде мечущей камни огромной пращи, изображенной у Рашид эд Дина[201].

Исследователи, характеризуя военные машины европейского — в том числе и русского — средневековья, связывают их с баробаллистическим периодом в истории артиллерии (от греческого «барос» — «тяжесть», — по конструкции, основанной на использовании силы тяжести)[202]. Таким образом, общей тенденцией авторов было отнесение порока к машине с противовесом и пращей[203].

2

Касаясь конструкции метательных машин VI–X вв., нельзя обойти общий вопрос о судьбе античной осадной техники и ее влиянии на военное дело «варварских», в том числе славянских народов Европы.

В иностранной литературе вопросы изучения метательной техники свелись главным образом к одному: сохранились ли античные орудия в средние века, или исчезли после крушения рабовладельческой Римской империи. Таким образом, временем, вокруг которого ведутся наиболее ожесточенные споры, являются VI–XI вв.

В 1900 г. немецкий исследователь Р. Шнейдер, развивая ранее высказанную мысль Луи-Наполеона и Фавэ[204], смело выступил в ряде остро полемических работ[205] против националистически настроенных немецких военных историков (Г. Келера и др.), воспевавших воинственность древних германцев и считавших, в частности, что немецкое войско унаследовало и сохранило от древнего Рима его совершенные военные машины торсионного типа[206].

На основании большого фактического материала, изложенного в итоговой работе Р. Шнейдера «Артиллерия средневековья», можно заключить следующее. Торсионные орудия, действовавшие силой натяжения скрученных жил, исчезли в период великого переселения народов, когда «варварство охватило военное дело». Древние германцы-готы не употребляли античных орудий даже в таких крупных операциях, как осада Рима в 536–538 гг.[207] Страны Западной Европы в раннее средневековье не только не знали орудий античности, но и не употребляли никаких метательных машин; в этих странах применялись лишь простейшие сооружения[208] — башни, тараны и т. п. Первая половина средневековья в Западной Европе — «время без артиллерии». Таким образом, пишет Р. Шнейдер, торсионные орудия не только вышли из употребления, но и оказались в полном забвении, так что сведения древних о них стали непонятными. О сколько-нибудь значительном применении метательных машин можно говорить лишь для периода с начала крестовых походов (около 1100 г.). Источником энергии средневековых орудий, в отличие от торсионных, были груз-противовес или мускульная сила команды бойцов[209]. В Западную Европу эти устройства проникли на исходе XII в. В своих трудах исследователь исходил не столько из общего априорного положения о катастрофической гибели античного мира, сколько из конкретных свидетельств средневековых военных писателей, не знавших торсионной техники [Aegidius Romanus (около 1280 г.), Marinus Sanutus (1321 г.) и др.].

Заключения Р. Шнейдера кажутся нам верными и, в сравнении с возражениями его критиков, прогрессивными. Критика положений Р. Шнейдера со стороны шовинистически настроенных кругов немецких ученых развернулась после его смерти в 1910 г. Примером является книга Б. Ратгена[210], в которой автор, располагая большим фактическим материалом по европейским метательным машинам (особенно по огнестрельной артиллерии), грубо исказил историческую правду, приписав немцам — единственному народу в Европе — сохранение и использование античной торсионной техники вплоть до XV в.

Новые факты об отдельных случаях изготовления и применения торсионных машин в Европе в XIV и XVI вв.[211] не изменяют существа дела, так как конструкции их были сделаны по описаниям античных авторов и не имели необходимого практического значения. Что касается утверждения Б. Ратгена о будто бы массовом изготовлении в Германии крепостных торсионных арбалетов (Notstal, Springarda) — утверждения основанного на большом количестве употреблявшихся конских волос, то это категорически опровергается показаниями самих современников (Эгидий; Христин Пизанский, около 1410 г.), которые указывали, что волосы использовались для тетив луков и арбалетов. Средневековые военные писатели, цитируя Вегеция, не понимали истинного назначения торсионных жил и считали их тетивами орудий, из чего следует, что торсионная техника не была им известна[212]. По мнению Е. Сандера, не позднее начала VI в. последние остатки античного осадного искусства в Европе были забыты. «И только время 1100–1500 гг. приносит еще раз литературно-теоретическое пробуждение греческо-римской осадной техники»[213].

Немало, с нашей точки зрения, безрезультатного труда потратил К. Хуури (автор, не зараженный националистическим «немецким духом»), чтобы показать существование легких торсионно-пращевых орудий в VII–XII вв. до вытеснения их новыми рычаговыми. Автор не смог привести ни одного факта, доказывающего продолжение античной техники, кроме неубедительных и весьма субъективных этимологических сравнений. Наоборот, логика фактов, вопреки концепции автора, свидетельствует о смене «артиллерийской» терминологии в Византии и Среднеземноморье в VI–VIII вв., по-видимому, в связи с появлением новых, более эффективных камнеметных средств и общей ориентализацией византийской военной тактики.

В этой связи большое значение приобретает приведенное выше свидетельство о применении славянами и аварами в 597 г. гигантских машин-пращей, которые никак нельзя причислить к торсионным[214]. Хотя принцип пращи в применении к военным механизмам был хорошо известен византийцам до VI–VII вв. (например онагр), весьма возможно, что славяно-аварские камнеметы были новшеством для византийской военной техники, да и не только для нее. Таким образом, «варвары» не только усвоили приемы и вооружение сильного врага, но и сами явились изобретателями новых военных средств[215].

Вообще влияние военного дела славян на византийское военное искусство отрицать нельзя. Грекам не раз приходилось приноравливаться к славянской тактике боя. Автор конца VI в. — начала VII в. Маврикий Стратег, например, рекомендует для легковооруженных пехотинцев славянские метательные копья[216]. Следует также отметить, что вплоть до X в. ведущее место в греческой осадной технике принадлежало не метательным орудиям, а средствам непосредственного штурма — стенобитным машинам (таранам, огромным стенным буравам, черепахам и башням)[217]. Античные военно-технические традиции держались некоторое время в византийском войске; в частности, не исключено это и для торсионных машин (несмотря на появление новых типов).

Заключая, мы должны отметить, что основной вывод Р. Шнейдера, безусловно, правилен и для древней Руси, где, как и в Западной Европе, не использовали торсионную технику. Однако это не снимает вопроса о применении славянами, кроме рычажно-пращевых машин, античного типа орудий в ранний период русской истории — в VI–X вв. Проблема взаимосвязи славянского и византийского военного дела, в частности — метательной техники, требует еще дальнейшей разработки.

Нельзя считать правомерным механическое перенесение терминов античной артиллерии на средневековую метательную технику. Античная торсионная техника, как указано выше, резко отличалась от феодальной. Недаром средневековые источники не применяли эллинистических названий к современным им машинам. Не являются в этом случае исключением и русские летописи; в них метательные орудия выступают под названиями пороков, пращей, порочных сосудов и веретенищ[218]. Термин «порок» И. И. Срезневский сопоставляет с древнечешским prak-pra titi — «метать»[219]. Этот термин следует рассматривать как общераспространенное собирательное название древнерусских метательных орудий. В этом смысле нельзя упрекать летописцев в неточности или неразборчивости обозначения такого вида оружия.

При переводе греческих исторических текстов о метательных орудиях (скорпионах, катапультах и баллистах) русский книжник пользовался словом «порок» как привычным — «постави соуличникы и порочникы»[220]. Существование, наряду с названием «порок», других обозначений указывает на различие в конструкциях метательных машин.

3

О конструкции первых метательных орудий у новгородского и полоцкого войск можно судить по сообщениям Ливонской хроники. Русские и немецкие войска не замедлили применить друг против друга всю имевшуюся у них военную технику. По мнению М. Г. Рабиновича, осадная техника немцев была грозной, не менее высокой, чем у татар. «Для осады и обороны городов, — пишет указанный автор, — они применили целый ряд орудий и осадных машин, несомненно, заимствованных еще много столетий назад у римского войска. Осаждая город, они стремились засыпать ров, возвести рядом с городскими укреплениями высокую осадную башню, с которой при помощи баллист метали в осажденных стрелы, а также копья, раскаленное железо, горшки с горючим»[221].

Нет слов, немецкая техника, воспетая Генрихом Латвийским, кажется высокой в сравнении с вооружением мирных прибалтийских племен (речь идет только об осадной технике). Но если внимательно присмотреться к немецким «орудиям войны», то станет очевидно, что М. Г. Рабинович явно переоценивает немецкую технику. К сожалению, не избегли этого и другие исследователи. Рассказывая об осаде Владимиром Полоцким в 1206 г. тевтонского замка Гольм, немецкий хронист писал: «Русские с своей стороны, не знавшие применения баллисты, но опытные в стрельбе из лука, бились много дней и ранили многих на валах»[222]. Из этого делается вывод, что русские в начале XIII в. не знали применения камнеметных машин — баллист[223]. И. Шаскольский определяет баллисты Ливонской хроники как военные машины, построенные по принципу лука. Такие машины, по его мнению, могли метать камни, дротики, стрелы и даже окованные железом бревна[224]. Однако термин «баллиста» везде в Хронике, как и во многих других средневековых латинских источниках, обозначает не осадную метательную машину, а ручное оружие — арбалет[225] или самострел. Естественно, что, кроме стрел, это оружие не могло метать каких-либо других, в особенности тяжелых предметов. Это хорошо видно из Хроники, где легко подвижные баллистарии неизменно противопоставляются русским лучникам. Так, например, в 1217 г. новгородцы, псковичи и эсты осаждали Одемпе; «братья-рыцари многих у русских ранили и убивали из своих баллист. Точно так же и русские кое-кого в замке ранили стрелами из своих луков»[226]. В 1224 г. русские употребляли против врага пресловутые баллисты — «против стрел христиан (т. е. немцев. — А. К.) направили своих лучников и баллистариев»[227]. Наряду с баллистами отдельно названы малые осадные орудия — патереллы и большие осадные машины[228].

Рис. 4. Ранняя метательная машина средневековья (петрария). Около 1200 г. (Из Бернской рукописи Петра Эболи)

Рис. 5. Ручные китайские метательные машины. (Из японского трактата XVII в. «Описание в иллюстрациях земли Тан»)

Метательными орудиями, в том числе патереллами, как отмечено в Хронике, русские впервые пользовались в 1206 г., а затем в 1223 и 1224 гг. (см. выше). Патереллы по другим спискам Хроники более правильно названы петрариями (византийское название). Западноевропейские исследователи относят петрарии к метательным машинам с пращей, работавшим при помощи ручной силы[229]. Изображения подобных машин, сходных в основных частях с китайскими катапультами, находятся в рукописи рубежа XII и XIII вв., принадлежащей сицилийскому автору Петру Эболи[230] (рис. 4; 5). Каждое из орудий имеет подвижный рычаг, укрепленный на вертикальных стойках. На одном конце рычага-праща, на другом — ремни натяжения. При резком натягивании бойцами ремней рычаг приходил во вращательное движение; часть его вместе с пращей поднималась вверх, и камень вылетал из пращи. Высота машин — примерно два человеческих роста. Короткая часть рычага относится к длинной, как 1:3. Обслуживающего персонала полагалось до 8 человек. Генрих Латвийский писал, что кроме камней, патерелла метала «железо с огнем и огненные горшки»[231]. При неумелом обращении, как это отмечено хронистом, камень мог летать не вперед, а назад.

Рис. 6. Легкая ручная праща (патерелла). Начало XIII в. (Реконструкция В. Е. Абрамова и А. Н. Кирпичникова)

На основании средневековых рисунков и описаний удается схематично реконструировать целый ряд древнерусских машин[232], в частности и орудие подобного рода (рис. 6). Отличительная его особенность — подвижной вертлюг, на котором укреплен рычаг пращи. Вертлюг давал возможность, не передвигая машины, вести почти круговой обстрел. Орудие было легким, его можно было легко разбирать и переносить; оно делалось из нетолстых жердей, и изготовлять его не представляло больших трудностей. Такой вид пращи был удобен для установки на башнях и предназначался для стрельбы небольшими ядрами.

Натяжная праща — старое китайское изобретение. Согласно китайским источникам дальность стрельбы натяжных катапульт составляла 85–140 м, вес снаряда — 1¾–75 кг[233]. Известны также тяжелые пращи описанного типа, но их употребление на Руси после XIII в. маловероятно.

Другие большие осадные машины, упоминаемые Генрихом Латвийским в единичных случаях и имевшие, несомненно, в принципе такую же конструкцию (может быть, вместо человеческой силы машину приводил в действие тяжелый груз-противовес), определенно не названы. Терминология осадных машин, только что появившихся в Европе, в то время еще не установилась. Таким образом, немцы и русские использовали один и тот же тип метательных машин, ничего общего не имевших с античными торсионными[234]. Поэтому не верно считать, основываясь на Ливонской хронике, что немецкие орудия и осадные машины были заимствованы «много столетий тому назад у римского войска», не говоря уже о том, что этот тезис усердно выдвигают реакционные, шовинистически настроенные немецкие буржуазные военные историки вроде Б. Ратгена.

Рис. 7. Тяжелая праща с противовесом XIII–XIV вв. (Реконструкция В. Е. Абрамова и А. Н. Кирпичникова)

Метательные машины, употреблявшиеся на северо-западе Руси в начале XIII в., были известны в русских летописях под названием пращей (кроме названия «пороки»). С XIII в. такие машины были широко распространены в средневековой Европе, а много раньше — и на Востоке. Действие их было основано на использовании механической силы тяжести. Они состояли из устойчивого основания (обычно две вертикальных стойки), к верхней части которого крепился вращающийся неравноплечий рычаг (рис. 7). Соотношение короткой и длинной частей рычага обычно было: от 1:2 до 1:5[235]. На длинном конце рычага укреплялась праща, а на коротком — противовес (чаще подвижный). При выстреле длинная часть рычага под действием силы тяжести совершала стремительное вращательное движение и поднималась по дуге вверх; праща при этом раскрывалась, и камень летел по крутой траектории (рис. 8). Принцип действия таких машин можно сравнить с колодезным журавлем или шлагбаумом.

Рис. 8. Схема действия механической пращи

Как показали опыты в АИМ, механизм работы ворота и рычага при бросании камня и заряжании пращи был, очевидно, следующим. Веревка натягивания закреплялась неподвижно одним концом на вороте, другим — на рычаге. Кроме нее, существовала другая, более короткая веревка, закрепленная на рычаге пращи и имевшая на свободном конце крюк. Готовясь к выстрелу, рычаг воротом пригибали к земле. При этом короткая веревка сцеплялась с кольцом, укрепленным на стойках основания. Затем, веревку ворота, уже не державшую рычаг, раскручивали. Перед броском крюк короткой веревки выдергивали с кольца на основании машины, и рычаг совершал вращательное движение. Этому движению не мешала укрепленная на нем веревка натягивания; больше того, эта веревка в определенный момент тормозила движение рычага, что было необходимо для броска камня из пращи. Движение рычага, по-видимому, было ограничено углом 135–145 градусов.

Основные части машины (кроме пращи и других ременных и веревочных снастей) делались из дерева. При кажущейся простоте, изготовление механической пращи требовало профессиональных навыков и нередко сопровождалось усилиями многих людей. Без сомнения, машины-пращи изготовлялись и в юго-западной Руси: «Повелеста престроити праща и иные сосуды на взятье града», — говорится в рассказе об осаде Люблина[236].

Французский писатель Эгидий Романский в своем произведении «De regime principum», написанном в 1280 г., приводит 4 разновидности машин с противовесом[237]: с грузом подвижным (противовесом), с неподвижным, одновременно с тем и другим (по мнению Эгидия, последний вид отличался наибольшей дальнобойностью и точностью при стрельбе)[238]; четвертым видом было орудие, где вместо противовеса действовала мускульная сила людей. Эта машина не отличалась от новгородской патереллы.

Дальность выстрела зависела от величины орудия, длины пращи и рычага, благоприятной погоды, веса снаряда и противовеса и, в конечном итоге, от силы рывка во время выстрела. Обычная дальность метания составляла около 150 м, но в отдельных, редких случаях доходила до 400–500 м. Различным был и вес снаряда — от 40 до 1000 кг; обычный вес — 40–50 кг[239]. Опыты по реконструкции механической пращи, произведенные во Франции в 1850 г., показали, в частности, что при весе снаряда 1400 кг, противовеса — 16 400 кг и общей длине рычага 20 м дальность метания была 70 м[240]. Стреляли машины по крутой навесной траектории. Тяжелые типы этих машин достигали чудовищной величины; с «неслыханными усилиями» и «величайшим трудом»[241] строили их сотни людей непосредственно у стен осаждаемых городов. Предназначались эти машины для бомбардировки стен, башен, а также военных и невоенных объектов, расположенных непосредственно за стенами[242]. Несмотря на свою мощность механические пращи были наименее совершенными и наиболее громоздкими машинами средневековья.

В ветреную погоду, по словам источников, метание камней было якобы затруднено. В качестве очевидца рассказывает летописец эпизод осады монгольским отрядом воеводы Куремсы волынского города Луцка в 1259 г. «Луческ бе не утвержен и не уряжен, и сбегшимся во нь многим людем, и бе бо зиме бывши и воде велице; оному же пришедшу к Лучьску и не могшу ему преити, хотяше мост прияти; гражаном же отсекшим мост, он же пороки постави отгнати хотя; бог же чудо створи: ветру же таку бывшу яко пороком вергшу, ветер же обращаше камень на не, пакы же мечющем на не крепко, изломися, божиею силою прак их: и не успевше ничтоже вратишася во станы своя»[243]. В приведенном рассказе можно узнать конструктивные особенности большой пращи, названной пороком: камень от сильного ветра якобы возвратился вспять (аналогичный случай сообщается и в Хронике), а высокие стойки порока или длинный рычаг, не выдержав напряжения, сломались.

Судя по сообщениям летописей, на Руси употребляли преимущественно легкие и подвижные пращи, которые не отягощали подвижность войск (осада Люблина). Такие орудия могли устанавливаться и на стенах городов.

Рис 9. Метание снарядов манджаником. (Из сборника летописей Рашид эд Дина)

Реалистическое изображение механической пращи с подвижным противовесом — манджаника, мечущего камни, приведено в сборнике летописей Рашид эд Дина (XIII в.; рис. 9). По явной ошибке художника почти совершенно не показана короткая часть рычага, к которой подвешен противовес. Этот недостаток учтен на схеме-реконструкции машины-пращи (см. рис. 7).

Рис. 10. Осада Орлеца новгородцами в 1398 г. Миниатюра XVI в. (Из II Остермановского тома Никоновской летописи. Рукописный отдел ЛОИИ)

Наряду с пращами летописцы называют и «порочные веретенища», которые могут относиться к главной части механической пращи — рычагу с противовесом, веретену[244]. Элементы этих машин можно усмотреть на миниатюре II Остермановского тома Никоновской летописи (рис. 10). Здесь видны вертикальные стойки с веретенообразным рычагом, а также выполнение каких-то подготовительных работ, напоминающих установку подобных орудий под стенами города.

В странах Западной Европы машины-пращи безраздельно господствовали в XIII–XIV вв. Даже позднее они не утратили своего боевого значения. Эгидий Романский, кончая обзор метательных орудий с противовесом и пращей (1280 г.), сообщает, что «все остальные виды метательных машин были подобны описанным либо от них произошли»[245].