Игры тестостерона и другие вопросы биологии поведения

Почему это так? Нам кажется, что ответ известен. Тысячи лет назад кто-то умудрился отчекрыжить яички у разъяренного быка, чем основал поведенческую эндокринологию. Исторические данные не сохранили следов того, получил ли смельчак за этот эксперимент грант или постоянный контракт, но это определенно повлияло на исследовательскую картину мира: нечто, содержащееся в яичках, делает мужчин агрессивными паршивцами. Это «нечто» – тестостерон[33]. Он связывается со специализированными рецепторами в мышцах и вызывает увеличение клеток. Он связывается с похожими рецепторами в клетках гортани и создает оперные басы. Он вызывает другие вторичные половые признаки, портит здоровье кровеносных сосудов, меняет ход биохимических процессов в печени, о которых страшно даже подумать, и наверняка оказывает глубокое воздействие на клетки больших пальцев ног. А еще он просачивается в мозг, где связывается с такими же «андрогенными» рецепторами и влияет на поведение важным для понимания агрессии образом.

Какие данные связывают тестостерон с агрессией? Некоторые явления довольно очевидны. У мужчин обычно больше тестостерона, чем у женщин (с одним ярким исключением, которое мы обсудим позже), и они агрессивнее. Периоды жизни, в которые мужчин заливает тестостероном (например, после полового созревания), соответствуют пикам агрессии. У многих видов яички бóльшую часть времени хранятся под нафталином и активизируются с выбросом тестостерона только на недолгий брачный сезон – именно в это время подскакивает уровень агрессии среди самцов.

Впечатляет, но это всего лишь корреляции: в агрессивные моменты тестостерон оказывается на месте преступления и не имеет алиби. Доказательство дает нам нож – эксперимент, известный под эвфемизмом «изъятие». Удалите источник тестостерона у любого вида – и уровень агрессии стремительно упадет. Восстановите нормальный уровень тестостерона инъекциями синтетического гормона – и агрессия вернется.

Для эндокринолога парадигма изъятия и восстановления дает неопровержимое доказательство: этот гормон тут не просто так. «Нормальный уровень тестостерона, скорее всего, необходим для нормативного уровня агрессивного поведения» – броская фраза из тех, что встретится вам в учебнике. Вероятно, это объясняет, почему не стоит связываться с самцом лося во время гона. Но разобраться в этом уголке науки многим хочется не поэтому. Сообщает ли нам действие этого гормона что-то об индивидуальных различиях в уровне агрессии, о том, почему некоторые самцы, в том числе и человека, творят такое насилие? Отличаются ли самые агрессивные самцы (человека или других видов) самым высоким уровнем тестостерона?

Смоделируйте предельные случаи, и вы увидите именно такую картину. Кастрируйте за большие деньги несколько испытуемых, введите другим тестостерон вчетверо выше нормы, и самцы с высоким тестостероном почти наверняка окажутся более агрессивными. Но это мало что говорит нам о реальном мире. Теперь применим более тонкий подход и изучим нормативную вариативность тестостерона – другими словами, не будем ничего менять искусственно, просто посмотрим на уровни тестостерона в естественных условиях: высокий уровень все еще идет рука об руку с высокой агрессией. Казалось бы, вопрос закрыт – различия в уровне агрессии у нормальных индивидов, скорее всего, вызваны разницей в уровне тестостерона. Но оказывается, это не так.

Предположим, вы заметили корреляцию уровня агрессии и уровня тестостерона у этих нормальных самцов. Это может быть потому, что: а) тестостерон повышает агрессию, б) агрессия повышает выделение тестостерона, в) ни одно из этих явлений не вызывает другое. Есть огромная тенденция склоняться к варианту а, но на самом деле правильный ответ – б. Исследование за исследованием показывают, что нельзя предсказать будущую агрессию по уровню тестостерона у самцов, оказавшихся в новой социальной группе. Гормональные изменения вызваны различиями в поведении, а не наоборот.

Из-за пристрастности большинства ученых потребовалось много времени, чтобы их переубедить. Поведенческая эндокринология изучает, как связаны между собой поведение и гормоны. Как изучать поведение? Взять блокнот, секундомер и бинокль. Как измерять уровень гормонов? Потратить кучу денег на аппаратуру, возиться с химреактивами, носить белый халат, а может, даже защитные очки. Эндокринология технически намного сложнее и более механистична, чем исследования поведения, а от этого возникает иллюзия, что она доказательнее. Это классический случай того, что называется завистью ученых к коллегам-физикам: поведенческие биологи, заразившись ею, начинают бояться, что их предмету не хватает строгости, физиологи мечтают о технологиях биохимиков, биохимики тоскуют по четкости результатов молекулярных биологов – и так до самых физиков, которые сравниваются только с Богом[34]. Многим гормоны кажутся более настоящими, материальными, чем эфемерное поведение, поэтому, когда видна корреляция, это, должно быть, оттого, что гормоны регулируют поведение, а не наоборот.

Как я уже говорил, нужно как следует потрудиться, чтобы излечить людей от зависти к физике и увидеть, что индивидуальные различия в уровнях тестостерона не позволяют предсказывать последующие различия в агрессивном поведении. Похожим образом колебания уровня тестостерона у отдельно взятого индивида не позволяют предсказать изменения в уровне его агрессии – в один прекрасный день выделение тестостерона может подскочить, но парень не побежит всех расстреливать.

Взгляните на этот бардак: нормальный уровень тестостерона необходим для нормального уровня агрессии, но изменение количества тестостерона в крови в рамках нормы не меняет уровень агрессивности поведения. На этом месте студенты неизменно впадают в панику и стекаются ко мне на консультации с вопросом: не пропустили ли они что-то в лекциях?

Да, об этом спросят на экзамене, и это один из тонких моментов в эндокринологии, который называется разрешительным эффектом гормона. Удалите яички – и вы увидите стремительное падение уровня агрессии. Восстановите докастрационный уровень тестостерона инъекциями – и уровень агрессии тоже вернется. Все ясно. А теперь после кастрации введите только 20 % тестостерона от нормы, и удивительным образом нормальный уровень агрессии восстановится. Кастрируйте, введите двойную дозу тестостерона – и вернется все тот же нормальный уровень агрессивного поведения. Для нормального агрессивного поведения нужно некоторое количество тестостерона – после кастрации оно падает до нуля, и агрессия уходит; поднимите его вчетверо (в те объемы, которые получают тяжелоатлеты, злоупотребляющие анаболическими стероидами), и агрессия повысится. Но в диапазоне от примерно 20 % от нормы до двойной нормы ничего не меняется: мозг не в состоянии различать эти в общем нормальные показатели.

Кажется, мы кое в чем разобрались. Во-первых, в предсказании, кто из кучки самцов будет агрессивным, знание об их уровнях тестостерона не очень-то помогает. Во-вторых, данные, полученные при изъятии и восстановлении, похоже, указывают, что в широком смысле тестостерон все-таки вызывает агрессивное поведение. Но это неправда, и дальнейшие выводы трудно донести до людей в первые 30 раз, когда вы им об этом рассказываете. Лучше рассказать 31 раз, потому что это самое важное из описанного в данной главе.

Соберите несколько самцов обезьян в группу и дайте им достаточно времени, чтобы разобраться, кто с кем в каких отношениях – дружба, затаенная злоба, антипатии. Позвольте сложиться иерархии – линейной системе рангов от 1 до 5. В такой системе номер 3, например, может проводить время, погоняя номера 4 и 5, отбирая у них еду, спихивая их с удобных мест, но в то же время не забывает подобострастно лизать зады номерам 1 и 2.

Когда устоится иерархия, можно начинать эксперимент. Возьмите самца третьего ранга и добавьте ему тестостерона. Превысьте как следует все нормальные для макак уровни. Пусть тестостерона будет столько, чтобы отрастить рога и бороду на каждом нейроне маленького обезьяньего мозга. И когда вы посмотрите на поведение этого самца, вы не удивитесь, если он начнет участвовать в большем количестве агрессивных взаимодействий, чем раньше.

Получается, что, хоть небольшие колебания в уровне гормона и не имеют большого значения, тестостерон все же вызывает агрессию. Но это было бы неверно. Посмотрите на номер 3 повнимательнее. Третирует ли он теперь всех в группе без разбору, с клубящейся на губах пеной тотального андрогенного насилия? Вовсе нет. Он все еще осмотрительно подхалимничает перед номерами 1 и 2, просто ведет себя как последняя сволочь с номерами 4 и 5. Это самое важное: тестостерон не вызывает агрессию, он преувеличивает уже имеющуюся агрессию.

Еще один пример. В вашем мозге есть область, которая связана с агрессией, она называется миндалина[35]. Рядом с ней – центральная станция всей эмоциональной деятельности в мозге: гипоталамус. Миндалина сообщается с гипоталамусом через кабельное нейронное соединение, которое называется конечной полоской. Обещаю, дальше без терминов. Миндалина влияет на агрессию через это соединение, подавая вспышки электрической активности, которые называются потенциалами действия: они волнами прокатываются по конечной полоске, приводя гипоталамус в поганое настроение.

Давайте опять устроим гормональное вмешательство – заполним всю эту область тестостероном. Его можно ввести в кровоток, и он постепенно доберется до нужной области мозга. Или можно поступить изящнее – сделать хирургическую микроинъекцию напрямую в эту зону мозга. Особой разницы нет. Важно, что произойдет после этого, а точнее, чего не произойдет. Вызовет ли тестостерон потенциалы действия? Запустит ли он это соединение? Вовсе нет. Тогда и только тогда, когда миндалина уже посылает залпы потенциалов действия по конечной полоске, тестостерон увеличит их частоту, сокращая промежутки между ними. Он не запускает соединение, он повышает объем сигнала, если оно уже запущено. Он не вызывает агрессию, он преувеличивает существующие ее проявления, раздувая ответ на провоцирующие факторы среды.

Это касается не только вопроса о тестостероне и агрессии. Долг поведенческих биологов – передать студентам этот важнейший момент, который покажется затертым штампом, когда вы его поймете. Вы смотрите на дихотомию природы и воспитания, биологических и средовых факторов, внешних и внутренних, и в подавляющем большинстве случаев – неважно, о каких проявлениях идет речь и какие биологические механизмы вы изучаете, – эта дихотомия оказывается чушью. Никакой биологии, никакой среды. Только взаимодействие между ними.

Хотите узнать, насколько важны среда и опыт в понимании тестостерона и агрессии? Чуть раньше мы обсуждали эффекты кастрации. Там были утверждения вроде «удалите источник тестостерона, и у вида будут падать уровни агрессии». Но не «удалите источник тестостерона, и агрессия обязательно упадет до нуля». В среднем она снижается, но редко до нуля, а у некоторых индивидов остается на прежнем уровне. И чем больше у индивида было социального опыта агрессии до кастрации, тем более вероятно, что его поведение останется таким же и без яичек. Социальный опыт более чем компенсирует недостаток гормона.

Другой пример – из животного царства. Хотите проверить на прочность свои предположения о природе зверей-мальчиков и зверей-девочек – обратите внимание на пятнистую гиену. Эти животные стали любимчиками эндокринологов, социобиологов, гинекологов и авторов таблоидов. Почему? У них удивительным образом перевернуты половые различия: самки более мускулисты и агрессивны, чем самцы, и социально доминируют над ними – такое редко встречается в мире млекопитающих. И смотрите: самки выделяют больше гормонов, связанных с тестостероном, чем самцы: отсюда мускулы, агрессия (и – еще одна причина с любопытством таращиться на этих животных – крайне маскулинизированные половые органы, из-за чего невероятно трудно определить пол гиены). В этом заключается сильный аргумент за влияние высоких уровней андрогенов на агрессию и социальную доминантность. Но это не весь ответ. Высоко в холмах над Калифорнийским университетом в Беркли живет самая большая в мире колония пятнистых гиен, которые грызутся между собой за то, чтобы их почесал за ушами Лоренс Фрэнк, зоолог, который привез их малышами из Кении. Многие ученые изучают их перевернутую систему половых различий. Самки гиены крупнее и мускулистее самцов, и у них почти такие же гениталии, и уровни андрогенов выше, чем у их родственниц-самок в саванне. Все в порядке, кроме того, что социальная система у них совсем не такая, как в дикой природе. Самки, хотя и залиты андрогенами, далеко не сразу доминируют над самцами: они подрастают вне социальной системы, в которой могли бы этому научиться.

Когда люди впервые понимают, насколько биология связана с поведением – даже со сложным, тонким человеческим поведением, – возникает фанатический энтузиазм неофита, огромная вера в биологическую составляющую. И этот энтузиазм обычно редукционистский – из-за зависти к физике, а еще потому, что это так удобно, если бы существовал единственный ген, или гормон, или нейромедиатор, или часть мозга, которые и были бы причиной всего. И трудности с тестостероном как раз в том, что люди применяют такой образ мышления в довольно важной области.

Это не просто академическая задача. Мы высокоразвитый вид с неплохим потенциалом. Но насилие представлено в нем в ужасающих количествах. Угроза насилия нависает над нами едва ли не каждый день. И неважно, где мы спрячемся: если наши правители нажмут на кнопку, мы все исчезнем в последней глобальной волне насилия. Но пока мы стараемся разобраться с этим свойством нашей социальности, крайне важно помнить о границах биологии. Тестостерон никогда не объяснит нам поведение подростка из благополучного пригорода, который в школьном шахматном клубе использует особо агрессивную стратегию движения слонов. И также не объяснит подростка из городских трущоб, который повадился грабить людей. «Тестостерон равняется агрессии» – неверное заключение для тех, кто хотел бы предложить простое решение проблемы насилия у самцов: просто снизить уровень этих несносных стероидов. И явно неверное заключение для тех, кто хотел бы найти простое оправдание агрессии: это же мальчишки, некоторых вещей не избежать от природы. Насилие не сводится к одному гормону. Поведенческая биология редко имеет смысл вне контекста социальных факторов и среды, в которой реализуется поведение.

Что еще почитать

Хороший общий обзор предмета можно найти в E. Monaghan and S. Glickman, "Hormones and Aggressive Behavior," в J. Becker, M. Breedlove, and D. Crews, eds., Behavioral Endocrinology (Cambridge, Mass.: MIT Press, 1992), 261. Также там есть обзор социальной системы гиен, поскольку Гликман возглавляет группу, исследующую гиен в Беркли.

Технические детали возникновения доминантности самок у гиен см. в S. Jenks, M. Weldele, L. Frank, and S. Glickman, "Acquisition of Matrilineal Rank in Captive Spotted Hyenas: Emergence of a Natural Social System in Peer-Reared Animals and Their Offspring," Animal Behavior 50 (1995): 893; и в L. Frank, S. Glickman, and C. Zabel, "Ontogeny of Female Dominance in the Spotted Hyaena: Perspectives from Nature and Captivity," в P. Jewell and G. Maloiy, eds., "The Biology of Large African Mammals in Their Environment," Symposium of the Zoological Society of London 61 (1989): 127.

Я подчеркивал, что, хотя нормальный диапазон уровней тестостерона не слишком связан с агрессией, его значительное повышение, как при злоупотреблении анаболическими стероидами, все же повышает ее уровень. Недавнее исследование, в котором даже после такого повышения (примерно в пять раз выше нормы) не возникло последствий для настроения или поведения, – S. Bhasin, T. Storer, N. Berman, and colleagues, «The Effects of Supraphysiologic Doses of Testosterone on Muscle Size and Strength in Normal Men,» New England Journal of Medicine 335 (1996): 1.

Исследование, которое показало, что повышение уровня тестостерона у обезьяны среднего ранга стимулирует существовавшее до того агрессивное поведение: A. Dixson and J. Herbert, «Testosterone, Aggressive Behavior and Dominance Rank in Captive Adult Male Talapo in Monkeys (Miopithecus talapoin)», Physiology and Behavior 18 (1977): 539.

Демонстрацию того, что тестостерон укорачивает промежутки между потенциалами действия в нейронах, можно найти в K. KendrickandR. Drewett, "Testosterone Reduces Refractory Period of Stria Terminalis Neurons in the Rat Brain," Science 204 (1979): 877.

Седеющее племя

Билл Мартин, «Переходы», 1978

В такие дни у него болели все суставы. Начались дожди, и от влажности воспалились бедра и колени, особенно на месте застарелой травмы. Он ковылял через поле в поисках еды и, может быть, друга, чтобы посидеть вместе. Один за другим выпадали зубы, и добывать нормальную пищу становилось все труднее: иногда на то, чтобы утолить голод, уходило полдня. Он остановился, замявшись, на минуту потеряв направление. В юности он гонялся здесь за приятелями, дрался с ними и просто носился по полю.

Он вернулся на тропу. Из-за дерева вышли двое и направились навстречу. Он напрягся. Это были незнакомцы, не местные, но, в отличие от обычных новичков, они не тушевались. Это были уверенные в себе смутьяны. Они были заодно. Может быть, они были братьями.

Он испугался, задышал чаще. Поскреб внезапно зачесавшееся плечо. Посмотрел вниз, не встречаясь глазами с приближающимися пришельцами, и почувствовал волну облегчения, когда они прошли мимо. Но она длилась недолго – они вдруг развернулись, и ближайший сильно пихнул его. Он попытался упереться больной ногой, но она подломилась под ним. Он завизжал от страха. Они кинулись на него, перед глазами промелькнуло что-то острое, и с резкой болью он почувствовал порез через всю щеку, а потом сзади, на спине. Все закончилось за секунду, и они убежали, оставив его на земле, – второй еще больно дернул его за хвост.

Как уже обсуждалось в предыдущих очерках, почти 20 лет я каждое лето проводил в лугах Восточной Африки, изучая поведение и физиологию диких павианов. Это умные животные с ярким характером, которые живут по 20–25 лет, организуясь в большие социальные группы. С ними мне довелось испытать ужас смертности в миниатюре – я видел павианов, которые когда-то были грозой саванны, а теперь, скрюченные артритом, отставая, тащились в хвосте стаи; я вздрагивал, видя, как одряхлел самец, с которым мы оба были взрослеющими юными приматами в 1970-х, когда я начинал работу. Они старели на моих глазах.

Когда поседело мое племя, мне выпала возможность разобраться, как влияет качество прожитой жизни на качество поздних лет. Иногда я наблюдал поведение пожилых самцов, которое на первый взгляд кажется необъяснимым, загадочным. Но оно несет важный урок о том, как привычки всей жизни могут обернуться против своего носителя.

Как говорилось в очерке «Юные и безрассудные», большинство сообществ приматов Старого Света, в числе которых и павианы, – матрилокально: самки проводят всю жизнь, окруженные родственницами, в той стае, в которой родились. Самцы же обычно оставляют «родное» племя примерно в возрасте полового созревания, отправляясь в неизведанные края попытать счастья в новой стае. Это распространенная для большинства социальных видов схема: один из полов мигрирует, чтобы избежать близкородственного скрещивания. И, как обсуждалось в том очерке, удивительное свойство таких миграций у приматов в том, что они добровольны, в отличие от многих других видов, у которых главный производитель вытесняет молодых самцов при первых признаках полового созревания, то есть при первых признаках конкуренции. Приматы уходят добровольно: они чувствуют этот зов, эту тягу к странствиям, и им нестерпимо хочется оказаться где угодно еще, только не в знакомой и надоевшей родной земле.

Они уходят, постепенно приживаются в новой стае – начинают на периферии, подчиненными и одинокими, но потом образуют дружеские связи и взрослеют. Это период жизни, наполненный опасностями и возможностями, страхами и волнением.

Иногда стаю меняет и самец павиана в расцвете сил. Это чисто карьерный ход: сильный соперник только что захватил лидирующую позицию в иерархии и явно собирается там задержаться; несколько самцов, сговорившись, сместили тебя с твоей позиции; случился стратегический провал – самое время попробовать подняться по карьерной лестнице в другой стае.

Но и я, и другие исследователи наблюдали, как иногда стаю меняют старые самцы. На первый взгляд это кажется бессмысленным: старость не лучшее время, чтобы провести его в саванне одиноким, беззащитным, в переходном периоде – когда уже ушел из одной стаи, но еще не прижился в другой. Органы чувств уже не так восприимчивы, мышцы не так крепки, кругом хищники. Риск гибели для молодого павиана в период миграции возрастает от двух до десяти раз – представьте, каково будет пожилому животному.

Миграции в старости выглядят еще парадоксальнее, если представить себе, что ждет павиана дальше, даже если ему удастся безопасно переселиться в новую стаю. Он перебрался в мир чужаков, с новыми социальными и экологическими правилами – кто из крупных самцов может проявить внезапную агрессию, а с кем рядом можно расслабиться? На каких деревьях есть шанс найти плоды в самую жестокую засуху? Новые требования оказываются еще жестче, если учитывать когнитивное старение: в старости сохраняется «кристаллизованное» знание – память о фактах и их применении привычным способом, но угасает «гибкое» знание – усвоение новой информации и способность импровизировать, находить ей новое применение. Это не самое удачное время, чтобы учиться новым трюкам.

Физическая уязвимость, привязанность к привычному, важность непрерывности. Все это говорит, что попытки строить новую жизнь в старости для павиана – полное безумие. Зачем они вообще это делают?

Ученые, заметив этот факт, придумали несколько объяснений. Может быть, трава зеленее на поле соседней стаи – и питаться там будет легче. Может быть, самцу кажется, что миграция – это шанс получить еще один, последний, карьерный взлет в соседней стае. Некоторые данные в поддержку этой теории собрали Мария ван Нордвик и Карел ван Шайк из Утрехтского университета в Нидерландах, исследуя макак. От одной из этих теорий щемит сердце, как от трогательной открытки: может быть, пожилые самцы уходят, чтобы вернуться в свою изначальную стаю, в родной городок, чтобы провести последние годы в заботе и ласке своих престарелых сестер и других родственниц. Согласно другой теории, старики уходят из стаи, в которой пережили расцвет, когда их дочери достигают репродуктивного возраста. Это может быть способом предотвратить непреднамеренное скрещивание стареющих самцов с собственными детьми. Сьюзан Олбертс и Джин Олтманн из Чикагского университета нашли косвенные данные в поддержку этой гипотезы в своих исследованиях павианов. Необычный вариант этой теории приводит Элисон Ричардс из Йельского университета, которая изучала лемуров-сифак с Мадагаскара. Ее наблюдения напоминают «Короля Лира» – похоже, что дочери, достигшие репродуктивного возраста, выгоняют престарелых отцов из стаи. И никаких открыток ко Дню отца.

Данные по моим павианам подсказывают еще одну причину миграции престарелых самцов: последнее, чего вам захочется, – это провести свою старость в той же стае, которая видела ваш расцвет. Потому что теперешние главари будут обращаться с вами самым отвратительным образом.

Изучая схемы иерархического взаимодействия между членами стаи, можно увидеть явную закономерность. Высокоранговые самцы иногда сцепляются друг с другом, отбирая еду, спихивая с удобного места, мешая сексуальным контактам. Номер 3 чаще всего взаимодействует с номером 2, которому дышит в затылок, надеясь обскакать, и с номером 4, который надеется обскакать его самого. Но эти высокоранговые задиры редко снисходят до номера 20, тщедушного подростка, который только перебрался в стаю (если только у них особенно плохое настроение и надо на ком-то сорвать злость).

Это общая закономерность частоты иерархических взаимодействий. Но посмотрите на матрицу внимательно и увидите одну странность: высокоранговые самцы очень часто взаимодействуют с номером 14. Кто он такой, в чем дело, почему его так часто тыкают носом в его подчиненное положение? Оказывается, что старик был когда-то номером 1 – тогда нынешнее поколение было зелеными юнцами. И они всё помнят. Когда я изучал редких самцов, которые переселились в стаи в пожилом возрасте, они все оказывались в одинаковом положении – подчиненные, на дне иерархии, но, по крайней мере, на них никто не обращал внимания. А самцы, постаревшие в стае, где жили в расцвете сил, вдвое чаще взаимодействовали с доминантами, чем самцы, перебравшиеся в эту стаю в старости.

Почему самцы в расцвете сил так жестоки к свергнутому правящему классу? Они все еще боятся, что старики воспрянут и захватят власть? Они получают безотчетное извращенное удовольствие от того, что им это сходит с рук? Невозможно вычислить, что творится у них в головах. Но мои данные показывают, что молодое поколение не очень заботит, кто сейчас этот старик, скорее то, что он когда-то занимал высокое положение. Теоретически можно было бы ожидать некой мрачной справедливости, воздаяния по заслугам – если бы самцы, которые в расцвете сил вели себя особенно жестоко с молодыми подчиненными, получали больше всего пинков в старости, когда время меняло их ролями. Но я не обнаружил такой закономерности: агрессия в адрес пожилых самцов не зависела от того, как они вели себя когда-то в доминирующей позиции. Важно было только то, что они тогда были главными и страшными. А теперь – нет.

Эта особенность жизни наших близких родственников кажется мне довольно печальной: в старости им кажется лучше попытать счастья, встретившись со львами, чем с представителями собственного вида; они больше полагаются на доброту – или хотя бы безразличие – чужаков.

В свете этой закономерности озадаченность (с чего это старый самец покидает стаю?) уступает место мысли: с чего бы ему оставаться? Но примерно половина остается, доживая свой век в стае. В том ли дело, что они оставались на сильных позициях дольше, или в том, что по какой-то причине следующие поколения меньше на них нападают? Мои данные указывают, что дело не в этом. У самцов, которые оставались, была уникальная поддержка в трудные времена – дружба. Говорят, что старость часто приходится проводить среди чужаков. Учитывая демографию старения людей, среди чужаков часто проводят старость женщины, потому что они переживают своих мужей.

А учитывая стандартные схемы социализации, мужчина в нашем обществе проводит старость среди чужаков, потому что переживает свою роль – работника, кормильца, профессионала – и обнаруживает, что так и не образовал ни с кем близких связей. Исследования гендерных паттернов социализации показали, насколько легче заводят друзей женщины: они больше способны к коммуникации в целом и к выражению эмоций в частности; более склонны рассматривать сотрудничество и взаимозависимость как цель, а не как признак слабости; более заинтересованы не только в решении проблем друг друга, но и в их эмоциональном подтверждении. А к старости у мужчин и женщин значительно различается количество оставшихся друзей и близких. В интересном продолжении этой идеи Тереза Симан с коллегами из Йельского университета показали, что близкие дружеские связи для престарелых мужчин дают физиологическую защиту самим своим наличием, а для женщин важно и качество дружеской связи. Интерпретация: для старых мужчин сама по себе близкая дружба так редка, что она уже влияет на показатели здоровья. А для старой женщины близкие друзья – это норма, а не особое событие. Слишком часто близость в этом возрасте для женщины значит, что на нее ложится тяжелый груз заботы о ком-то немощном, что не очень-то полезно для ее собственного гармоничного старения. Исследования Симан выявили психологическую защищенность у женщин, чьи близкие отношения симметричны и взаимны, а не лежат на них обузой.

Я вижу некоторые параллели с миром павианов. Самки, поскольку они проводят всю жизнь в одной и той же стае, окружены родственниками, да и с не родственниками за десятки лет отношения у них складываются. Более того, социальный ранг у самок передается по наследству и в большинстве случаев не меняется на протяжении всей жизни, так что толкотня и уловки ради продвижения в иерархии у самок времени не отнимают. Самцы же проводят свои зрелые годы в месте, где у них нет родных, обычно отдельно от тех, с кем они вместе росли, а основная тема социальных взаимодействий – соперничество с другими самцами. В таком мире редко у какого самца будут друзья.

Этот термин не антропоморфизирует животных. У самцов павианов нет друзей среди других самцов: за годы работы я могу по пальцам одной руки сосчитать случаи, когда видел, как взрослые самцы вычесывают друг друга. Самец может надеяться максимум на временное сотрудничество, но даже такой союз будет непрочным. Редкие дружеские связи, которые достаются самцам, бывают с самками.

Это никак не связано с сексом – позор вам за грязные мыслишки! Это чисто платонические отношения, не связанные с репродуктивным циклом самки. Они просто друзья. Это особь, которую самец будет вычесывать, а она будет вычесывать его в ответ. Это та, с кем он присядет рядом, когда что-то стряслось. Это с ее детенышем он будет играть или унесет в безопасное место, если приближается хищник[36].

Барбара Сматс из Мичиганского университета десять лет назад опубликовала великолепную монографию, в которой анализировала выгоды и потери от подобных дружеских связей, пытаясь разобраться, кто из самцов способен на такую долгую дружбу. И она описала то, что наблюдали и многие другие исследователи павианов: самцы, которые поддерживали дружеские связи, еще в годы своего расцвета придавали им большое значение. Это самцы, которые уделяли больше сил тому, чтобы сдружиться с самками, чем создавать стратегические боевые альянсы с другими самцами. Это павианы, которые свой репродуктивный успех строят на конспиративных спариваниях с самками, которые сами их выбирают, а не победно-показательных спариваниях после драк с другими самцами. Самцы, которые, будучи в расцвете лет, может быть, даже не приняли высокий ранг, отказавшись от доминирующей позиции добровольно, чтобы не пришлось терпеть решительное поражение (и, вероятно, увечья) в своем Ватерлоо.

Работы Крейга Пэкера из Университета Миннесоты и Фреда Берковича из Карибского центра приматов показали, что самцы павианов более склонны образовывать дружеские связи с самками ближе к старости. Если описать мир павианов психологическим жаргоном, самцы с самыми высокими показателями дружеского поведения – это те, кто сделал свой жизненный выбор достаточно рано. И в старости их отличает именно эта расстановка приоритетов. Когда я сравнил самцов, которые остались стареть в той же стае, с теми, кто мигрировал, то выходило, что у оставшихся были давние подруги: они могли спариваться, вычесывать друг друга, сидеть вместе, играть с детьми. Эти самцы смолоду работали на то, чтобы стать частью сообщества.

В современной геронтологии делают акцент на «успешное старение» – исследуют неожиданно большое количество людей, которые в свои поздние годы здоровы, продуктивны и довольны жизнью. Это позволяет не смотреть на старость как на угасание. Конечно, хорошая старость зависит и от удачи в генетической лотерее, и от финансовых возможностей. Но геронтологи отмечают, какую важную роль в успешном старении играет то, как вы живете до того, как начнете стариться. Речь не об экстренных медицинских мерах и не о клятвах правильно питаться, заниматься спортом и больше отдыхать – с завтрашнего дня! Речь об отчаянии, в которое впадают многие специалисты, когда видят, как трудно людям выполнять несложный набор ежедневных действий, которые лежат в основе профилактической медицины. Похоже, средний самец павиана тоже не слишком хорошо справляется с тем, чтобы маленькими шагами идти к дружбе на всю жизнь. Но те из них, кому это удается, вознаграждаются с лихвой. И это справедливо, ведь между намерением сделать завтра и сегодняшним реальным действием лежит огромная пропасть.

Где-то есть склад, забитый нераспроданными товарами, залежавшимися с 1960-х: фенечками и брюками-клеш в красно-белую полоску. Но наверняка кому-то это еще можно продать. Может быть, и павианы обратят внимание на, казалось бы, никому не нужный и затасканных штамп о том, что сегодня первый день оставшейся тебе жизни?

Что еще почитать

Более научно этот предмет изложен в R. Sapolsky, "Why Should an Aged Male Baboon Ever Transfer Troops?" American Journal of Primatology 39 (1996): 149. См. также C. Packer, "Male Dominance and Reproductive Activity in Papio anubis", Animal Behaviour 27 (1979): 37. См. также F. Bercovitch, "Coalition, Cooperation and Reproductive Tactics among Adult Male Baboons," Animal Behaviour 36 (1988): 1198.

Обзор того, что мы сегодня знаем о старении, можно найти в J. Birren and K. Schaie, Handbook of the Psychology of Aging, 3rd ed. (San Diego, Calif: Academic Press, 1990). Работы Марии ван Нордвик и Карела ван Шайка можно найти в "Male Careers in Sumatran Long-Tailed Macaques (Macaca fascicularis)," Behavior 107 (1988): 25.

Исследования Сьюзен Олбертс и Джин Олтманн опубликованы в "Balancing Costs and Opportunities: Dispersal in Male Baboons," American Naturalist 145 (1995): 279. Также в этой статье демонстрируется увеличение смертности от двух до десяти раз в период миграции молодых павианов. Исследование сифак приведено в A. Richards, P. Rakotomanga, and M. Schwartz, "Dispersal by Propithecus verreauxi at Beza Mahafaly, Madagascar: 1984–1991," American Journal of Primatology 30 (1993): 1.

Гендерные различия в паттернах успешного старения – тема T. Seeman, L. Berkman, D. Blazer, and J. Rowe, "Social Ties and Support and Neuroendocrine Function: The MacArthur Studies of Successful Aging," Annals of Behavioral Medicine 16 (1994): 95. Прекрасный обзор гендерных различий в выражении эмоций можно найти в книге Деборы Таннен You Just Don't Understand (New York: Morrow, 1990). Я твердо убежден, что ее надо сделать обязательным чтением для всех новобрачных.

Противоядие от боязни антропоморфизировать приматов: обсуждение платонических связей – B. Smuts, Sex and Friendship (New York: Aldine Publishing Company, 1985). Характер и личность у приматов – A. Clarkeand S. Boinski, "Temperament in Nonhuman Primates," American Journal of Primatology 376 (1995): 103. Также см. J. Ray and R. Sapolsky, "Styles of Male Social Behavior and Their Endocrine Correlates among High-ranking Baboons," American Journal of Primatology 28 (1992): 231. Обзор культурных различий у приматов можно найти в R. Wrangham, Chimpanzee Cultures (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1994).

Вдохновляющая работа о старении, которое не всегда ужасно, приводится в Pand M. Bakes, Successful Aging (Cambridge, Eng.: Cambridge University Press, 1990).

Аптека любопытного Джорджа

Марк Танси, «Настоящая обезьяна», 1984

Это была первая лекция по нейробиологии в аспирантуре, и преподаватель сыграл с нашими романтическими представлениями ловкую шутку. Речь шла о синапсах – крошечных щелочках между клетками мозга. Свет погас, и на экране высветился первый слайд с изображением красивой египетской таблички, исписанной иероглифами. Мы притихли, когда преподаватель заговорил драматическим голосом: «В царствование Аменхотепа I, более 3500 лет назад, в расцвете своей цивилизации древние египтяне… ни черта не знали о синапсах!»

Все попались на удочку – мы ждали, что нам расскажут, как на хрупких папирусах можно было найти подробные описания синапсов. Это синдром Мудрости Древних, феномен массовой культуры, где нельзя упомянуть никакое явление, скажем из астрономии, без того, чтобы сначала не отметить, что египтяне, греки или инки знали об этом много веков назад. Операции на мозге, летательные аппараты, настройка видеомагнитофона на автоматическую запись – они все знали уже тогда. Еще есть синдром Мудрости Неиспорченных Западной Цивилизацией – относительное новьё, но очень привлекательное для тех, кому хочется станцевать с волками. Ну и всегда вне конкуренции – Мудрость Детей.

Но если вам нужен по-настоящему проверенный трюк, воспользуйтесь Мудростью Животных. Наш человеческий интеллект, который так превозносят, редко бывает интуитивным: это процесс, требующий усилия, напряжения. Мы шевелим мозгами, рассматриваем варианты, сосредотачиваемся. Это все так… неестественно. «Мозговой штурм» даже звучит небезопасно, как будто наши нейроны идут на войну. А вот животные – просто знают. Никаких затрат энергии, сплошные инстинкты и рефлексы. Они пролетают огромные расстояния, не заблудившись, находят еду, которую спрятали, узнают дальних родственников с первой встречи. Они чувствуют приближение землетрясений, угадывают человеческие эмоции, предсказывают падение акций на бирже. Это органичная мудрость, которая отражает глубинное равновесие с окружающей средой.

Многое из этого – полная чушь. Иногда животные действительно показывают интеллектуальные чудеса. Но идея об их врожденной гениальности – романтические сопли. Животные не машины бесперебойных когнитивных инстинктов. Их интеллект – активный процесс исследования, видимый ярче всего в поведении приматов. Во имя социального соперничества приматы интригуют и замышляют сложные и знакомые нам игры: они продумывают шаги, пробуют новые стратегии, ошибаются и учатся на своих ошибках.

Это все вступление к оценке новой версии Мудрости Животных. Она вызвала огромный ажиотаж и, по-моему, недостаточно скептицизма. Так что цель здесь – помочь читателю спросить: что именно знают эти бестии и как они это узнали?

В конце 1970-х приматологи Ричард Рэнгем из Гарвардского университета и Тошисада Нишида из Университета Киото проводили полевые работы в Национальном парке Гомбе в Танзании и заметили некоторую странность в том, как питались местные шимпанзе. Проснувшись, предположительно на голодный желудок, некоторые животные лакомились листьями кустарника Aspilia. Странно было то, как они поедали листья: вместо того чтобы их жевать, шимпанзе запихивали их под язык, держали там какое-то время, а потом глотали целиком. В ходе этой трапезы шимпанзе морщились: Aspilia явно не была мечтой гурмана. И что самое странное – листья выходили непереваренными: в экскрементах животных они обнаруживались практически в первозданном виде. Неприятные на вкус, непитательные листья Aspilia были загадкой: зачем они сдались обезьянам?

Озадаченный Рэнгем отправил образцы растения на анализ Элою Родригесу, биохимику из Калифорнийского университета в Ирвайне. Родригес нашел в листьях тиарубрин-А, красноватое масло, обладающее мощным противогрибковым, антибактериальным и антипаразитным действием. Он даже обнаружил, что молодые побеги Aspilia содержали больше масла – а именно их предпочитали шимпанзе. Родригес отметил, что обезьяны держали лекарство под языком, прежде чем проглотить его: в языке много мелких кровеносных сосудов, так что вещество оттуда может, минуя пищеварительные соки, отправиться прямо в кровоток (врачи и жертвы стенокардии хорошо знают, как быстро облегчает боль в груди нитроглицерин, положенный под язык).

На основе своих лабораторных исследований и наблюдений Рэнгем Родригес определил, что при каждом приеме невкусной Aspilia шимпанзе потребляли достаточно тиарубрина-А, чтобы убить 70–80 % паразитов в пищеварительном тракте, не вредя полезным кишечным бактериям. Рэнгем и Родригес также заметили, что листья Aspilia в Танзании жевали и человеческие племена – чтобы лечить боль в животе и многие другие болезни. Так двое ученых предположили, что шимпанзе использовали растение как лекарство.

За десять лет, прошедших после публикации этой работы, рассказы о практиках самолечения у шимпанзе и других приматов вошли в моду. Поветрие настолько распространилось в академических кругах, что теперь эти исследования носят гордое название зоофармакогнозии. Несколько лет назад Американская ассоциация содействия развитию науки даже собрала симпозиум на эту тему. И конечно, были представлены некоторые убедительные свидетельства, включая доклад антрополога Карен Страйер из Висконсинского университета в Мэдисоне. Страйер около десяти лет изучала бразильских мириков, или шерстистых паукообразных обезьян, – один из многих исчезающих видов в джунглях. Перед началом брачного сезона, заметила Страйер, мирики изо всех сил стараются добраться до труднодоступного уголка своей территории, где наедаются бобовым растением Enterolibium contortisiliquum. Как оказалось, плоды этого растения содержат стероидный гормон стигмастерол – исходное вещество прогестерона, важнейшего репродуктивного гормона у самок. Из этого Страйер делает вывод, что употребление растения помогает приблизить наступление брачного сезона у мириков.

Обезьяны далеко не единственные животные, которые, кажется, знают, что надо есть, когда у них что-то болит. Не вызывает особых сомнений, что многие создания располагают запасом стратегий, чтобы снизить токсичность своего рациона, и в некоторых случаях им приходится прибегать к сложным маневрам. Например, из-за бесконечной войны между животными и растениями некоторые растения в ходе эволюции обзавелись листьями, пропитанными дополнительными веществами, среди которых токсины, вредные для сердца, галлюциногены, вещества, снижающие фертильность и подавляющие рост. Они никак не влияют на растение, но могут быть смертельно опасны для животного, которое будет иметь глупость их съесть. Животные не уступали: они развили паттерны поведения, которые позволяют им все же питаться этими растениями: после ядовитого обеда они съедают что-нибудь нейтрализующее яд. Например, наевшись ядовитых растений, крысы часто поедают глину: она адсорбирует яд.

Также животные умеют восполнять недостаток нужных веществ в рационе. Полвека назад в знаменитых исследованиях из серии «кафетерий» психобиолог Курт Рихтер разбил сбалансированное питание крыс на составляющие, подавая им 11 маленьких подносов с белками, маслами, жирами, сахарами, солью, дрожжами, водой и т. д. Крысы выбирали эффективную диету, которая с минимумом калорий позволяла им расти быстрее, чем крысы, питающиеся обычной едой.

Рэнгем, Родригес и Страйер – ведущие специалисты в своих областях – были предельно аккуратны в докладах и выводах. Тем не менее светская пресса почуяла запах жареного и, не стесняясь, намекала, что где-то в саванне бегает обезьяна, которой известно лекарство от рака. Несмотря на огромную привлекательность этой новой области знания, нужно проделать еще немало работы, прежде чем можно будет подтвердить яркие заявления о зоофармакогнозии.

В какой мере способность животных находить фармакологически активные растения действительно является самолечением? Приблизиться к ответу поможет другой вопрос: действительно ли животным помогает их предположительно лекарственная пища? Это проще всего понять, если представить, что человек и животное поменялись ролями. Шимпанзе анализирует остатки чипсов в пачке, выброшенной человеком в городе Топика. Среди химических составляющих чипсов обезьяна обнаруживает ту, что в лабораторных анализах показывает противохолерное действие. Значит ли это, что жители Топики предупреждают или лечат холеру чипсами? И аналогично, хватает ли тиарубрина-А, который съедают шимпанзе, чтобы убить паразитов, встречающихся у этого животного?

Ответ на этот вопрос, кажется, нашел Родригес, по подсчетам которого шимпанзе съедает достаточно тиарубрина-А, чтобы убить бóльшую часть нематод. Но тут есть ловушка: Родригес работал в лабораторном мире пробирок с очищенным тиарубрином-А. В реальной жизни какая-то часть вещества могла быть нейтрализована другими составляющими биохимически сложных листьев Aspilia. И не все вещество, всосавшееся под языком у шимпанзе, достигает кишечника: часть расщепляется раньше. Коротко говоря, нужно экспериментальное доказательство, что то количество листьев Aspilia, которое съедают животные, действительно приводит к уменьшению количества кишечных паразитов. О таком эксперименте пока не сообщали.

Непонятно и то, какую роль играет Aspilia в общем рационе шимпанзе. Есть ли в ней что-то особенное, по крайней мере в естественном виде? Единственное ли это растение в районе Гомбе, которое содержит тиарубрин-А? Чтобы обрисовать проблему ярче, представим, что это вещество содержится во всех растениях, а шимпанзе, получается, все время питаются тиарубрином-А. В этом случае спросим: почему избирательный рацион больного шимпанзе вызывает больше восторгов, чем тот факт, что люди едят больше курицы, чем голубятины? Рэнгем не сообщал о том, только ли в Aspilia встречается тиарубрин-А. Но Страйер в работе с мириками замечает, что в джунглях, где живут эти обезьяны, большинство бобовых содержит много стигмастерола: в этом случае не так уж впечатляет пристрастие животных к Enterolibium contortisiliquum.

Перейдем к вопросу посложнее. Прикладывают ли животные особые усилия к тому, чтобы есть определенную пищу, когда они больны? Когда у шимпанзе полон живот паразитов, нападет ли на него охота поесть листьев Aspilia?

Это очень важный вопрос. Пока что предположение, что шимпанзе действуют намеренно, не подкреплено ничем, кроме отдельных случаев из практики. Хотя в одном случае у животных было доказано именно намерение – когда крысы поедали глину. Например, после того, как их покормят ядовитым хлоридом лития, крысы едят глину, чтобы вызвать рвоту. Если крыс приучить ассоциировать вкус хлорида лития с сахарином, они будут есть глину даже после сахарина без хлорида лития. Другими словами, если крыса хотя бы заподозрит, что съела яд, она захочет глины. А это приводит к самому сложному вопросу: в таком случае как могут животные знать, что излечит их болезни?

Самое простое объяснение очевидно: животные просто инстинктивно знают, что им нужно есть. Рихтер считал, что его крысы балансировали свой рацион, следуя инстинкту. Такие инстинктивные желания действительно существуют, их физиологические механизмы понятны. Когда животные или люди голодны, их тянет к еде, и в рамках этой тяги мозг повышает чувствительность рецепторов в носу к запахам пищи. Таким образом, проще найти еду. Есть и более специфичные тяги: когда крысе не дают соли, она инстинктивно ее ищет, и вкус соли кажется ей более приятным, чем обычно. Нейробиолог Томас Скотт и его коллеги из Делавэрского университета показали, что недостаток соли у крыс приводит к тому, что нейроны в мозге, которые в норме откликаются на вкус сахара, начинают реагировать на соль. Другими словами, когда крысе нужна соль, соль кажется ее мозгу такой же вкусной, как сахар.

Проблема в том, что выявлено только две такие врожденные тяги: к соли и к воде. Так что интрига нарастает. Если животное действительно выбирает нужное лекарственное растение в нужный момент – оно, скорее всего, этому научилось. Как это произошло?

На это проливает свет работа психолога Пола Розина из Пенсильванского университета. Розин хотел изучить, как складывались знания о питании у крыс Рихтера. Он решил проверить, будет ли крыса стараться компенсировать неожиданный недостаток отдельного важного питательного вещества. Он открыл, что крыса, которой не хватает, скажем, тиамина, предпочтет новый рацион, богатый тиамином, старому, в котором тиамина нет. Но крыса – что выучивает крыса? Не то, что новый рацион хорош, а то, что старый никуда не годится. Животные обычно осторожничают с незнакомой едой: если съесть маленький кусочек, меньше риск отравиться. Но Розин заметил, что животные, в чьем рационе не хватало тиамина, вели себя прямо противоположным образом. Когда у них был выбор, они с энтузиазмом поедали новую еду, богатую тиамином, не потому, что чувствовали вкус тиамина и его пользу: просто что угодно лучше, чем бедный тиамином рацион, который был у них до того. В доказательство Розин и коллеги дали крысам с недостатком тиамина выбор между старым, бедным тиамином рационом, и двумя новыми, в одном из которых был тиамин, а в другом – нет. Крысы разделились примерно поровну между двумя новыми меню; таким образом, только половина группы получила компенсацию тиамина.

Эти результаты объясняют, что происходит, когда больное животное пробует новую пищу, точнее, отвергает старую. Но как животное понимает, что от новой еды наступает улучшение? Здесь важен расчет времени. Между тем, как животное съест новую «лекарственную» еду, и полезным эффектом может пройти неделя. Но согласно классической теории научения, ассоциации лучше всего формируются, когда два события происходят близко по времени. Как может шимпанзе ассоциировать улучшение самочувствия с листьями Aspilia, съеденными неделю назад?

Работы психолога Мартина Селигмана из Пенсильванского университета помогают разгадать эту загадку. По Селигману, не все приобретенные ассоциации срабатывают близко по времени. Он назвал отсроченное научение «синдромом соуса беарнез» – в честь неприятного опыта с этим жирным блюдом. Однажды, после роскошного ужина, в который входил и соус беарнез, Селигман провел вечер в опере, слушая Вагнера. Вернувшись домой после полуночи, он пережил внезапный приступ гастроэнтерита. В следующий раз, когда за ужином ему попался соус беарнез, его затошнило от вкуса.

Связь боли в животе и соуса, съеденного за шесть часов до нее, не вписывается в классические каноны теории научения. Организм должен ассоциировать наказание (в данном случае сильное – ощущение боли) с непосредственно предшествующими ему событиями. Часы оперной музыки были ближе, чем ужин: по логике вещей, причиной недомогания Селигмана должен был быть Вагнер, а не пища. Но и Селигман, и другие заметили, что не все такие ассоциации образуются легко. В этом случае гораздо вероятнее, что боль в желудке свяжется со вкусовым событием (ужин), чем со слуховым (опера), даже если вкусовой стимул случился раньше слухового.

Синдром соуса беарнез в изначальной формулировке относился к образованию ассоциаций с неприятными событиями. Но он должен также действовать и для ассоциаций с улучшением состояния. Так, больное животное может натолкнуться на целебное растение и из-за плохого самочувствия решиться попробовать съесть что-то новое. Если новая пища достаточно скоро подействует и прогонит болезнь, животное может связать новую пищу с выздоровлением.

Но вовсе не ясно, может ли такой тип научения объяснить все предполагаемые случаи самолечения у животных – избирательный рацион приматов, глину у крыс, траву, которую поедают собаки и кошки. Например, для случаев самолечения растениями, повышающими фертильность, синдром соуса беарнез не может объяснить ассоциативную связь между беременностью и определенной пищей. Какая женщина вспомнит, что она ела на завтрак за две недели до того, как у нее наступила беременность?

Беннетт Галеф и Мэтью Бек, психологи из университета Макмастера, основываясь на работе Розина, нашли часть ответов. Они увидели, что многие крысы Розина, страдающие от нехватки тиамина, сами по себе не очень замечали, какая пища им помогает. Решающим фактором здесь было социальное измерение. Галеф и Бек заметили, что крыса с большей вероятностью будет есть целебную пищу, если окружающие крысы уже предпочитают ее. Более того, крыса, которую натаскали избегать определенной пищи, начинает меньше ее бояться, если другие крысы эту пищу радостно поедают. У животных, как и у людей, общественные наблюдения играют важную роль в выборе питания.

Социальное научение может объяснить многое в феномене зоофармакогнозии. Сколько людей в одиночку разобрались, как работают антибиотики? Сколько смогли самостоятельно построить двигатель внутреннего сгорания? Нет, обычно люди учатся, как пользоваться определенной технологией или лекарством, наблюдая за другими, которые это уже умеют. Может быть, какая-то шимпанзе с жуткой болью в животе и метаболизмом, восприимчивым к тиарубрину-А, приняла хорошую его дозу в листьях Aspilia. Все, что оставалось стае, – подражать первооткрывателю. И приматы, и грызуны – мастера подражания.

Несмотря на все эти рассуждения, остается фактом, что лишь в одном из описанных здесь случаев (крысы, поедающие глину) экспериментально показано, что животные прикладывают намеренные усилия, чтобы съесть лечебную пищу. Более того, ни в одном из предполагаемых случаев самолечения у приматов не было показано, что животные съедают достаточно полезного вещества для исцеления. И наконец, если в будущем беспристрастный эксперимент выявит случаи эффективного самолечения, понадобятся изощренные теории научения, чтобы объяснить, как животным это удается.

Рано или поздно – после необходимых сложных исследований – может оказаться, что все свидетельства зоофармакогнозии описывают подлинные случаи самолечения у животных. Я довольно скептически смотрю на подобную перспективу, но, если окажется, что это так, это будет восхитительный результат. С практической точки зрения он может привести к открытию новых лекарств для человека: может быть, где-то и правда живет шимпанзе, которой известно лекарство от рака. И вообще, несмотря на мой цинизм, трудно будет не растрогаться от доказательства, что другие виды могут научиться мудрому отношению к миру.

Но если даже ни одно из свидетельств зоофармакогнозии не окажется правдой, работы Розина, Галефа и Бека демонстрируют, что животные могут многое знать о мире. Они знают, что не надо чинить то, что не сломано, а если что-то надо починить – лучше всего присмотреться к более опытным товарищам. А главное, они знают: если что-то не работает, стоит быть открытыми к новым решениям. Эти полезные уроки людям стоит выучить – пусть даже от животных, которые не сдадут экзамены на фармацевтов.

Эпилог