Заигрывающие батареи

— Вот! Три франка! На такие деньги моя семья жила бы две недели! А еще у отца все время слезилась глазница выбитого глаза, текли вечные сопли и слюни из дырки от носа, на добротную маску из меди с эмалью денег не было, а дешевые из папье — маше размокали мигом… И он ходил дома без маски, а я и сейчас вздрагиваю, как мне его морда развороченная приснится! Три франка! Это ж куча марок! Я помню, какая была инфляция, миллиарды и миллионы марок! А мы на одной картошке жили, черти бы тебя драли с твоим радиевым мылом! Штаны — заплата на заплате!

— Зато тебе по приказу бесплатно выдают первитин, а мне — нет — спокойно, и все так же с заинтересованностью ученого исследователя глядя на водителя, напомнил очкарик.

— А, завидуешь? Все вы, жирные коты, ненавидите фюрера и немецкий народ! Он, наш фюрер, сделал нас равными, вот вас и корчит! Не хотите быть, как мы. Ничего, мы еще засунем вам в жопу ваше радиевое французское мыло, узнаете, каково это — считать каждый пфенниг и спать все время в холодрыге, словно под Москвой, потому как топить нечем! — взбешенный Гусь зло швырнул в сторону пустую кружку и стремительно пошел прочь.

— Что это на него накатило? — искренне удивился наводчик, от удивления пролив себе на штаны тепловатый кофе. Выругался, стряхивая мокрядь с промасленных портков.

Поппендик пожал плечами. Нищее голодное детство встало перед глазами и поневоле он поежился. Он не одобрил скандал в экипаже, как командир танка, но в глубине души сочувствовал водителю, прекрасно помнил как паршиво жилось соседям, даже тем у кого отцы вернулись с фронта более — менее целыми, а инвалидам было куда тяжелее. Империя рухнула, пособия калекам обесценились моментально, деньги превратились в бумажки, работы не было никакой, нищета, беспросветная нищета, унизительная и разрушающая, постоянный голод в урчащем животе. Гусь был постарше, он полной меркой отхватил. И да, самого фельдфебеля тоже раздражали барские привычки заряжающего.

— Вообще-то хорошему знакомому моего отца сделали пластическую операцию при помощи этих новомодных стеблей, лицо восстановили, не красавец получился, но терпимо, лошади не шарахались уже, дамочки от ужаса не писались и дети в обморок не падали — пожал плечами невозмутимый очкарик.

— Представляю, сколько стоила такая операция. Моему пришлось делать несколько раз коррекцию стопы — косточки вылезали из культей, так это стоило всех сбережений. И делал наш сельский коновал, а не столичный пластический хирург — хмуро отозвался Поппендик.

— Ладно, это прошедшие дела. Тебя не удивляет, что это так наш шофер взорвался? Я понимаю, что у него рудименты коммунистической классовой ненависти к богатым и успешным, но национал — социализм такое лечит — светским тоном осведомился заряжающий.

— Ты задаешь вопрос, явно зная на него ответ — вздохнул погрустневший командир танка, вспомнивший беспросветное свое детство, грязь, безработного отца и голод, голод, голод… Хоть и верно — рудименты, да, но не любил Поппендик жирных котов.

— У меня плохое предчувствие, командир. Приказы командования не обсуждают, но я уверен, что произошел сбой. То, что приказом обеспечиваются первитином водители танков мне понятно. Но полагаю, что был расчет на то, что мы проломим оборону русских за три дня. А уже идет пятый.

— И?

— Ты пробовал эти стимуляторы? — внимательно, словно строгий учитель, уставился на начальство очкарик.

— Нет.

— Это очень мощный психостимулятор, командир. Сидеть на психостимуляторе, и не непрямом, как орех кола, а на таком мощном — первое время все хорошо — прекрасно, сила бьет фонтаном, жрать не хочется совершенно, не спишь, и не хочется. Ловкий, быстрый, агрессивный, неутомимый, остальные вокруг — в сравнении как сонные черепахи. Но потом нарастает усталость. Потому что никакие стимуляторы не заменяют сна и отдыха. Ты берешь силу взаймы у организма, как кредит у жадного банкира. Поэтому с третьего дня, а то и раньше ты начинаешь ходить, как под наркозом. Приткнулся к стенке и глаза сами закрылись, но тут же и открылись, а уже кошмар успел просмотреть и весь в поту.

— Ты так говоришь, словно по себе знаешь.

— Знаю. Жрал эту штуку неделю, экзамены надо было сдать экстерном. Сужу и по себе и по другим студиозусам, моим приятелям. Так вот дальше вкус ко всему теряется, нарастает раздражительность и даже соседу по пустякам можно устроить гадость — а все из-за того, то он как бы медленно ответил или долго что-то делал и даже просто потому, что не нравится. Похоже?

Поппендик молча кивнул. Заряжающий грустно улыбнулся и продолжил:

— Теперь о печальном. Кредит организму придется отдавать с процентами. Большими процентами. С пятого дня нарастает число ошибок, причем грубых и даже позорных для опытного человека. Кстати, первитин начинает плохо действовать — закинул в брюхо таблетку, а он, плод фармацевтики, не действует, как сначала! Это бесит. Потом подействует, но медленнее и хуже. Кстати, наш танкист может, видя такое замедление действия, дополнительно закинуться и наступит передозировка. А дальше выбор жесток и суров — или танкист свалится и заснет, не взирая на обстановку, в любой позе, даже как лошадь — стоя, или дело дойдет до психоза. От отсутствия сна. В любом случае у нас будут хлопоты и проблемы — неважно, уснет ли почтенный Гусь во время боя или подставит нас бортом под пушки.

— Больно ты умный. Штабникам, наверное, не хуже тебя все известно — пробубнил с набитым ртом невзрачный радист. Он был самый молодой и глупый в экипаже.

— Они вряд ли гоняли танк в боевых условиях неделю под первитином — хмуро возразил Поппендик. Его воображение тягостно поразила мрачная перспектива мертвого беспробудного сна водителя во время атаки.

— Приказ был отдан из предположения трех дней боев. Все пошло наперекосяк, сроки сорваны, вполне могли просто забыть изменить этот пункт, да и новые приказы надо готовить ежедневно, медслужба зашивается, пошел поток раненых. А изменение поведенческих реакций нашего водителя налицо — профессорским тоном ответствовал очкарик.

— Что предлагаешь?

— Прошу отправить меня на ротный рапорт. Могу уступить эту почетную обязанность тебе, доложив вот сейчас по команде — строго уставился на начальство заряжающий.

— Нет уж, иди сам, могут возникнуть вопросы по ощущениям от первитина, а у меня не будет ответов — мудро решил фельдфебель Поппендик. Ему не хотелось получать от ротного лавры «самого умного». Что-то говорило ему, что шансов на успех этот рапорт не будет иметь, когда рядовой танкист указывает штабникам на их просчет — радости офицеры не имеют никакой. Да и пока дойдет вся эта информация до верхов, да пока изменят этот пункт в приказе — пройдет как минимум несколько дней. Надо повнимательнее следить за Гусем.

Повторять опыт отцов, вернувшихся с той войны калеками — очень не хотелось. Правда, фюрер твердо обещал, что раненые солдаты не будут брошены государством и действительно, те инвалиды, кого знал сам фельдфебель, получали и костыли и протезы быстро и без проволочек и вполне посильно по деньгам, да и пособия на потерю трудоспособности были неплохи и на работу таких брали с охотой, сейчас в воюющем Рейхе работы было много для всех и рук не хватало.

Холодком протянуло сырым по спине, когда вспомнил нищих калек, украшенных боевыми наградами и продающих спички. Безрукие, безногие, сидящие обрубленными туловищами прямо в уличной грязи, слепые, с закрытыми грязной тканью развороченными уже нечеловеческими лицами. Сильное детское впечатление. Он тогда не понимал, что торговля спичками просто прикрытие от придирок государства, запрещавшего нищенство, вот и вуалировали вроде как торговлей. А за коробок спичек давали добрые люди поболе, чем коробок грошовый стоил. Только мало было денег у добрых, а богатые, пролетавшие мимо на роскошных лакированных авто этот человеческий мусор и не замечали вовсе. И им было плевать на прошлые заслуги, на потускневшую боевую сталь «Железных крестов» и бронзу весомых ранее медалей, на подвиги и самопожертвование. Все муки героев, весь труд, все старание людей Второго Рейха — все зря, все выродилось в жирование паскудной человеческой плесени. Ничего, теперь Третий Рейх не проиграет войну! Калеки получат заслуженное! А богачей мы все же прижмем после победы. Главное — чтобы Гусь не уснул во время боя. Сейчас это — главное.

Хи — ви (нем. Hilfswilliger, желающий помочь) Лоханкин, водитель грузовика снабжения службы тыла немецкой танковой дивизии.

Этот ужасный мир в который раз глубоко оскорбил тонкие чувства интеллигентного человека. Окружавшая его мерзость бытия была нестерпимой, постоянно приходилось заниматься всякой омерзительной работой, которая мешала мыслить о том, как ему — Лоханкину — не повезло в жизни и — особенно с местом рождения. Окружающее быдло относилось к интеллигенту, как к бесполезному и бессмысленному лентяю, а по примитивности своей не понимало, что уже за одно то, что он — интеллигент, размышляющий о судьбах мира и своей роли в этих судьбах, его надо кормить и холить. Вместо этого от него постоянно хотели чего-то странного, что он выполнять не хотел и не мог, а быдло злилось и истекало ядом, что постоянно выражалось в грубых нападках и насмешках.

С началом войны все стало еще хуже, а потом Лоханкина призвали и отправили, как образованного человека, на должность писаря в тыловой склад, откуда он был выперт очень скоро торжествующим быдлом.

— Как у тебя могло получиться, что 8+7 = 12, а??? А здесь 1644–1540 = 367??? Как ты такое наворотил??? Что молчишь, идиот??? — патетически орал пузатый и наглый завсклада, которому доложили, что в выписанных накладных концы не сходятся с концами категорически. И новодельного писаря вытурили в шею.

Лоханкин страдал от грубости почти физически, а придирки и издевки преследовали его постоянно. Вместо того, чтобы дать ему мыслить о себе, окружающие требовали все время какие-то глупости, зачем-то надо было чистить эти ужасные сапоги, пришивать какой-то дурацкий подворотничок, помнить, какая нога левая, а какая — правая и заправлять нелепую койку. До войны настолько интенсивно работать как-то не пришлось, вокруг были все же интеллигентные люди, понимавшие тонкую душу мыслителя о себе, теперь все изменилось ужасно.

Еще хуже стало, когда образованного человека отправили на шоферские курсы. Это было совершенно невыносимо, особенно когда командир курсов своим омерзительным хамским голосом удивлялся перед строем, как это боец Лоханкин не может понять, то справа педаль газа, а слева сцепления.

Остальное быдло нагло ржало, они-то благодаря примитивности своего неразвитого ума понимало не только про педали, но и что такое карбюратор. С курсов «бестолочь недоделанную», как называл Лоханкина командир его отделения, шустрый колхозный мерзавец, уже успевший где-то выклянчить себе медаль «За Отвагу», трижды хотели отчислить, но шоферов катастрофически не хватало в армии и потому, скрепя сердце, оставляли.

Политработники, бывшие все до единого сволочами, быдлом и хамами, вначале пытались впрячь свободолюбивого Лоханкина в свои тенеты и даже поручили ему проводить политинформации, но быстро отказались от этого мероприятия.

— Знаете, товарищи, я сначала подумал, что он над нами пытается издеваться, решил, что это акт политической диверсии, но он действительно дурак безграмотный — подслушал как-то Лоханкин удивленный голос замполита курсов, когда его вызвали для очередного втыка. Это глубоко оскорбило страдающего интеллигента и он в который раз пожалел, что родился в этой ужасной стране.

К нему приставали все время с какими-то глупыми претензиями.

— Товарищ Лоханкин, как вы ухитряетесь все время быть таким грязнулей? Вы же интеллигентный человек, у вас должно быть чувство прекрасного — иезуитски издевался командир отделения, изображая из себя простачка, колхозан ехидный.

Лоханкин честно пытался объяснять, что его предназначение — мыслить, но в ответ эта ограниченная публика тупо заявляла, что штатной должности «мыслитель» в РККА нет и потому для отработки выделяемого на бойца пайка требуется выполнять другую работу, общественно полезную.

Когда его собрались было отчислить в четвертый раз, оказалось, что выпуск требуется ускорить из-за каких то нелепых и невразумительных «обстановок на фронте». За его обучение взялись всем отделением и на выпуске Лоханкин смог таки сносно провести грузовик по программе, не задавив никого, не разбив машину и не убившись при этом.

— Битье определяет сознание. Слова человеческие эта скотина тупая не понимает, а физику с лирикой — вполне — гордо пояснил подчиненным при прощании шустрик с медалью. Он постоянно за все ошибки, но без свидетелей, умело и хлестко сверху вниз стегал словно плетью своей кистью руки по тощей заднице Лоханкина. Вроде как в шутку, без следов (бить и унижать красноармейцев было категорически запрещено уставом и чревато серьезным наказанием).

Лоханкин ходил жаловаться и начальство вначале всерьез относилось к его заявлениям, даже задницу осматривали коллегиально, но потом махнуло рукой, а в приватной обстановке командир курсов взял и ляпнул несчастному страдальцу:

— Много видал грязных дармоедов, но вы — определенно — феномен. Скорее бы вас с рук сбыть и забыть, как кошмарный сон! И не хлопайте глупо глазами, раз вы сюда попали — шоферить мы вас научим, но сочувствую тому, кто вас примет…

До фронта эшелон с Лоханкиным не доехал. Блистательный вермахт в очередной раз доказал превосходство европейского ума и воли над этим диким быдлом и немецкие танки перерезали отход, наступая стремительно и неожиданно.

Раньше Лоханкин не общался никогда с европейцами лично, но твердо знал, что это — люди со светлыми лицами, культурные, с хорошей наследственностью и высокодуховные, разительно отличающиеся от окружающего интеллигентного человека грязного и неразвитого быдла.

Встречи с германскими солдатами — в отличие от бездуховных и трусливых сослуживцев, Лоханкин ждал с восторгом и ликованием в душе, не показывая, впрочем, этого внешне. Он знал, что интеллигентные люди — он и немецкие солдаты — моментально найдут общий язык, общие темы для разговора и духовную общность. Удалось отделаться от «товарищей», собиравшихся прорываться через кольцо окружения и затаиться в ими покидаемой деревне.

Ждать долго не пришлось, хозяйка испуганно отшатнулась от окна, выдохнув:

— Нимцы!

И Лоханкин восторженно выбежал из дома, провожаемый недоуменным взглядом глупой бабы из простонародья.

И к первому же зольдату вермахта, которого увидел на улице. бросился с распростертыми объятиями.

Немец, расслабленно шедший по улице, моментально преобразился, отпрянул в сторону и стремительно прикладом винтовки больно врезал в тощую грудь кинувшегося к нему интеллигента.

Лоханкин отлетел обиженно назад и приземлился на пятую точку.

— Геноссе! Ихь грратуллирре с такой блистательной победой, я в восторге от умения и Махт вашего цивилизованного народа и зер рад тому, что наконец-то встретил зо интеллиегентных меншен! Ихь…

— Хальт мауль! — рявкнул немец, настороженно водя глазами. Он был определенно озадачен случившимся.

Второй зольдат поспешил на выручку.

Первый что-то быстро спросил.

— Ты есть кто, пся кревь? — обратился к Лоханкину второй.

— Фюр мих зер радостно вас встретить! Ихь приветствовать вас! — начал было речь восторженный почитатель европейской культуры, но осекся.

Первый немец взял его недвусмысленно на мушку, второй немец подскочил и пнул сапогом в бок.

— Штее ауф! Хенде хох!

— Но позвольте, майне господа…

Тут нетерпеливый немец пнул его второй раз по печенке очень чувствительно.

Не ожидая третьего раза, Лоханкин поспешно вскочил и искательно улыбнулся. Происходившее несколько удивило его. Он ожидал встретить таких изысканных людей, а эти двое… Они удивительно походили на окружавшее до того интеллигента быдло. Только каски другие, да цвет мундиров, а так… Если б кто сказал, что от культурных немецких воинов, стоящих на защите Цивилизации и Порядка будет смердеть луком и застарелым потом, что они откровенно будут некрасивыми — особенно тот, что стал уверенно выворачивать карманы Лоханкина, был мордастым и грубо слепленным. Много раз в мыслях интеллигентный человек представлял себе, как он будет беседовать с образованными немцами о Шиллере и Гете, о Шопенгауэре и… Тут, как правило, список известных Лоханкину немецких гениев заканчивался, впрочем, еще с гимназии он помнил про Баха — бабаха и Моцарта — поцарта, как звучало в детской дразнилке, но в плане музыки его информированность была хуже и поэтому лучше было бы поговорить о Шиллере.

Жалкие пожитки бойца немцы брезгливо выкинули в пыль, явно разозлились, что у того не нашлось ничего ценного и без церемоний погнали пленного по улице.

Лоханкин рысил по пыльной дороге и удивлялся своему разочарованию. Оказывается. у немцев тоже есть быдло. И это германское быдло даже мордами на российское похоже. Никогда бы не подумал, что в сердце Культуры, в Европе — и такие гнусные рожи.

Это было категорически неправильно, так не должно было быть! Но оглянувшись, убедился, что так оно и есть — кряжистые, один кривоногий, мордатые, крепко сколоченные и грубосделанные. Да и остальные немецкие зольдаты не поразили красотой и изяществом.

А дальше пошло еще не лучше. С другими пленными попал в лагерь, оголодал и завшивел там и чуть не сдох. С радостью согласился на предложение продолжить работу шофером, потому как раньше ТАК голодать не доводилось.

Принял присягу служить Германии, с колоссальным трудом прошел испытательный срок в два месяца, разбив вдрызг при этом французский грузовик, потерял пару зубов, выбитых за это унтер-офицером, командовавшим взводом таких же бывших пленных и теперь так же, как в РККА был посмешищем и объектом для издевательств, но на этот раз — в вермахте. Так же, как и советский сержант, немецкий унтер удивлялся тому, как можно себя запустить, лупцевал Лоханкина постоянно, а товарищи по службе были тем самым откровенным быдлом.

Приходилось опять страдать. Мысли о том, чтобы поговорить с немцами о культуре и Шиллере тоже провалились и теперь приходили в голову куда реже. Как с ними говорить на возвышенные темы, если эти немцы не понимают своего же немецкого языка, ведь сам-то Лоханкин хорошо на этом языке умел разговаривать, это он знал точно, учил ведь. Видимо мешало то, что немцы эти — увы — тоже были быдлом.

Взвод водителей был весьма разношерстным, близкородственных душ не нашлось, да и публика была та еще. Несколько хиви выслуживались оголтело, им очень хотелось попасть в вооруженные отряды, были и такие, что радовались службе в тылу, были и совсем тупые, двое из которых дезертировали из победоносного немецкого воинства, невзирая на данную присягу.

А изрядно отупевший Лоханкин, получивший во взводе кличку Эзель, звучавшую красиво, но переводившуюся как «Осел» водил затрапезный и жутко старый бельгийский грузовичок, возя на этой рухляди такие грузы, которые нельзя никак повредить. Это было любимой шуткой командира взвода восточных хиви.

Надо отметить, что внешний вид помогателей был весьма убогим, носили они всякие обноски, на даже на общем нищем фоне Лоханкин сильно выделялся. Пару раз его фотографировали — как яркий образец деградирования славян. Он пытался разговаривать с фотографами по-немецки, но они только лупали глупо глазами, явно не понимая, что хочет эта грязная обезьяна, но на всякий случай отстранялись подальше, как от заразного животного.

Последний раз все пошло совсем не в ту сторону — сгоряча командир взвода поспорил, что сумеет обучить этого идиота говорить по-человечески — сам Лоханкин не понял разговора, но один из взвода мерекал по-европейски достаточно, чтобы понять — с чего это немцы церемонно пожали друг другу руки и почему звучало «цванциг марк».

Как ни странно, но жить стало чуточку полегче — совсем затерроризировавшие до того интеллигента трое кавказцев из взвода неожиданно получили жесткий окорот от немца. Тот спросил у затурканного грязнули, откуда новый синяк на его роже и Лоханкин затравленно показал пальцем на обидчиков. Почему-то немец разъярился и лично и собственноручно надавал прилюдно гордым горным орлам затрещин и пощечин, что-то грозно выговаривая.

Лоханкин аж зажмурился от страха, он был совершенно уверен, что неукротимые и страшные кавказцы тут же зарежут смельчака своими страшными ножиками, но к его крайнему изумлению те стояли по стойке «смирно» и даже кровь из разбитых носов не утирали. И больше Эзеля пальцем не трогали.

Но когда он задрал было нос, его тут же вернул на грешную землю тот самый — понимающий хиви, пожилой, морщинистый и ушлый.

— Ты, хлопче, не пишайся. Нимиц сказав, шо он тута решает, кого бити, да кода, а самоуправства не дасть. Скажет тоби брюхо вспороть — вспорют. Нет — пальцем не тронуть. Он тута хлавный, а мы в услужение. Он — пан, ми — раби. Скачи враже, як пан каже. Настрой уйдет — и тоби припомнят. Тише будь!

Во всяком случае, теперь Лоханкин не чистил ежедневно сортиры, гордые кавказцы нашли ему замену для выполнения тех работ, которые мужчине настоящему выполнять нельзя, но учить немецкий оказалось куда как сложно, хотя немец достал брошюрку с картинками, показывающими что и как называется «нах дойч», судя по тому, что издана она была военным издательством — предназначалась как раз для Лоханкиных в услужении.

В день несчастный интеллигент должен был запоминать по тридцать немецких слов и пунктуальный командир взвода находил время проверить успехи, а за каждую ошибку больно стегал тростью по ляжкам.

Такая умственная деятельность была страшно тяжела — одно дело мыслить о судьбе российского либерализма и о своей роли в русской революции, совсем другое дело — запоминать чужие слова, которые вываливались из головы, словно картошка из дырявого мешка. Ведь еще работать надо было, немцы не давали паек зря, за каждый витамин и калорию надо было вкалывать хуже, чем на большевиков, на которых, к слову, интеллигент принципиально не работал ранее никогда.

— Но может быть в этом и есть кондовая правда? Может быть страдание послано мне свыше, как испытание? — привычно начал упиваться своими горестями Лоханкин, но здесь это помогало мало и — хоть и жалея себя изо всех сил, а пришлось учиться, чего он не делал с детства, с того времени, как его выгнали из пятого класса гимназии.

Ежедневное битье по ляжкам, тем не менее, привело к тому, что немного немцев Лоханкин стал понимать, хотя остался по-прежнему убежденным в том, что сами немцы, в отличие от него самого, говорят на своем языке совершенно неправильно.

Пари оказалось незаконченным, командир взвода попал под штурмовку «бетонными самолетами» и с раздробленной ногой убыл в тыл, неугомонные кавказцы тут же устроили оставшемуся без покровителя интеллигенту веселую жизнь и кто знает, чем бы все это кончилось, но горцев подвела их страсть к оружию, ездя по прифронтовым дорогам они прибрали для себя пистолеты и даже имели глупость не слишком это скрывать, а наоборот — хвастаться. Сообразительный Лоханкин, пользуясь своим словарным запасом, доложил начальству, что кавказцы собираются дезертировать и запасаются жратвой и оружием.

Немцы на такое реагировали очень болезненно, тут же был проведен обыск и обидчики Лоханкина были моментально забраны свирепыми железноголовыми с бляхами на груди. И больше они интеллигенту не встречались.

— От дурни, взялы бы руськие наганы — ничехо бы не сделалось, отняли б и усе. А нимецькие пистоли красть низя. Та ще с мертвих нимцив… Зовсим кепско. Дурни, вони и есь — дурни — откомментировал происшедшее опытный прохвост, поглядывая на интеллигента как-то странно, словно что-то узнал тайное. Хотя никак не мог видеть, как Лоханкин докладывал начальству.

А затюканный интеллигент внезапно осознал, что отныне он не так уж и беззащитен. Старое, проверенное оружие — а ему доводилось и раньше анонимками отвечать на обиды, оказалось вполне пригодным и для немецкого начальства. Стал ходить даже немного распрямившись и расправив плечи, правда, по-прежнему в нечищенных сапогах и грязной одежке.

Старший лейтенант Бондарь, формально — командир огневого взвода в ИПТАП.

— И зачем нам эти лесозаготовки? — недовольно бурчал под нос старлей, таская вместе с несколькими артиллеристами срубленные деревца, довольно увесистые и неудобные в переноске. Не исполнить приказ своего нового комбата он не мог, зато мог фрондировать втихомолку, показывая свое несогласие. Впрямую возражать капитану Афанасьеву, лучшему истребителю танков в полку, он не стал, и из уважения и из любопытства, но самому себе мог показать свой собственный подход к вопросу. Было непонятно — зачем сводной батарее, насчитывающей всего три пушки — такие дерева. Нет, так-то насчет маскировки и сам Бондарь был в курсе, возили с собой пушкари и ветки и молоденькие деревья метра по три, но чтоб вот такие таскать — пятиметровые да с ветками — раньше не приходилось. Это уже были скорее бревна для ремонта дорог и мостов, но зачем тогда ветки? Причем специально комбат уточнил — зря не ломать, листву не стрясать, чем натуральнее смотрятся — тем лучше. И желательно — чтоб попышнее.

Успел в самый раз. Позицию для перекрывания не только дороги, но и в целом направления, матерый Афанасьев выбрал как всегда очень толково, только вот если по дороге немцы попрут — больно близко, увидят ведь, сволочи, даже если и замаскировать как положено.

Немецкий танковый клин воткнулся в советскую оборону — словно слоновий бивень в груду щебня — при том крошась немилосердно, но и щебень круша по пути. ИПТАП теперь после всех потерь выглядел откровенно жалко, всего 6 пушек, при том полностью исправные три получил Афанасьев, выбрав себе расчеты. Бондарь был горд, что его тоже капитан забрал себе, это льстило, но и пугало. Рисковый был комбат, хотя и везучий. И везло ему уже долго, что наводило на мысль, что рискует он с умом. Хотя реально вышло, что сейчас старлей командует не взводом, а одним орудием, все же было приятно — что вот, выделили из кучи других и пушку доверили, хоть и со сборным расчетом.

Только непонятно — деревья-то зачем?

Совсем удивился, когда обнаружил, что в выкопанных орудийных двориках уже и ямы подготовлены для того, чтобы дерева эти свежие воткнуть совсем несуразно — прямо промежду станин. Так и стрелять-то не получится, мешать будут эти украшения. Не понял идеи. Тихонько спросил единственного из своего взвода, попавшего на эту батарею — шебутного наводчика Васю.

— Сам не пойму — так же шепотком ответил подчиненный и успел еще добавить, что всему причиной заряжающий Лупов из третьей батареи. Но тот и сам сказать не может — что после разговора с ним Афанасьев решил, чем это командира осенило. Тем временем деревья поставили торчком, дополнили маскировку пушек ветками и, когда уточняя ориентиры и сектора обстрелов, командирский состав отошел немного в сторону — сам удивился. Смотрелась артпозиция очень необычно. Попробовали несколько раз — выдергиваются дерева мигом.

— Сообразили, что к чему? — спросил не без подначки капитан своих офицеров.

— Не может такого быть, чтоб в маленькой рощице так пушки стояли — догадался Бондарь.

— Вот! — кивнул Афанасьев.

— Главное, чтобы немцы так же подумали — буркнул второй комвзвода, хмурый и нелюдимый, но в любой заварухе спокойный и никогда не терявший самообладания. Возможно, характер у него испортился после того, как лицо перепахал жуткий шрам, отчего видок был диковатый у этого лейтенанта без одного уха и с перекошенным носом, с перекоряченными губами.

— Надо постараться, чтоб поверили. Еще рассчитываю, что командиры танков целеуказание дают по хорошо видимым ориентирам. И поневоле обалдеют, если эти ориентиры вдруг исчезнут. Так что пару выстрелов они нам сделать дадут как обычно — и я надеюсь, что после этого исчезновение привязки даст нам еще пару. Это дорогого стоит.

Командиры взводов переглянулись. Было практически законом — открывшее по танкам огонь орудие обнаруживается быстро — после первого же выстрела, после второго танк уже нащупывает пушку и открывает огонь на поражение. И тут артиллеристам приходится солоно, танку важно влепить снаряды приблизительно рядом — и расчет начнет валять взрывной волной, сечь осколками и накрывать пылью и дымом. А пушкари должны не просто попасть в едущий танк, просто попасть — толку нет, надо влепить болванку в уязвимое место, просадив толстенную стальную броню и там, внутри что-то важное повредив. И тут все шансы — у танка, как ни крути. Ему — проще.

Теперь, если Афанасьев правильно все рассчитал — получается так, что немцы должны обалдеть от стрельбы из неожиданного места, от внезапного изменения ландшафта и все это повышает шансы пушкарей в неравной этой драке.

То, что своих рядом нет было уже привычно. ИПТАП прикрывал места прорывов. К счастью, подготовиться успели и даже время осталось на «перевести дух». Торчащее на огневой дерево мешало, но четыре снаряда положили рядом, чтобы не включать всю цепочку расчета. Их успели бы отработать и не обращая внимания на дерево. Роли были расписаны. Оставалось ждать. Афанасьев любил такие задачи, которые позволяли ему самостоятельно решать — что и как делать. Вот стоять на определенной позиции — стоять то есть насмерть — не любил. Натура у него была охотничья. И — как ни странно — потери были меньше, хотя рисковал все время. До того, как пришлось изображать батарею на позиции, сам Бондарь это не вполне понимал, считая Афанасьева азартным игроком.