Почему им можно, а нам нельзя? Откуда берутся социальные нормы

Дебаты о свободе и порядке не стихали и много позже. В XVII веке Томас Гоббс, считавший жизнь «скверной, грубой и краткой», в трактате «Левиафан» высказался в пользу правления абсолютного суверена – монарха. По его мысли, только сильный правитель способен прекратить нескончаемую жестокую войну всех против всех, в которую втянуто человечество. В труде «О свободе», опубликованном в 1859 году, Джон Стюарт Милль, напротив, выступал за более мягкую систему, в которой главенствует свобода волеизъявления. По Миллю, индивидуальность является залогом благополучия человечества, тогда как конформизм порабощает душу и тормозит прогресс. Свое слово в дискуссии сказал и Зигмунд Фрейд. В книге 1930 года «Цивилизация и ее тяготы» он обобщил свои взгляды на то, что считал фундаментальным противоречием между человеческим стремлением к свободе и ограничениями, которые накладывает на людей цивилизация в интересах общественного порядка. «Развитие цивилизации налагает ограничения на свободу, и правосудие требует, чтобы никто не нарушал этих ограничений», – писал он. Однако, как считал Фрейд, необходимость подавлять свои инстинкты и желания ради соответствия общественным нормам ведет к глубокой неудовлетворенности и всевозможным неврозам, включая чувство вины и тревожность.

«Жесткость – свобода» и принцип Златовласки

Многовековая дискуссия так и не ответила на вопрос: что лучше для благоденствия человечества – свобода или принуждение?

Может ли быть, что ответ – ни одно, ни другое? Мы предположили, что и чрезмерная свобода, и чрезмерное принуждение будут неэффективны для общественного благополучия. А именно: слишком ограничивающая или очень жесткая среда серьезно ограничивает личный выбор и требует постоянного самоконтроля; с другой же стороны, излишняя вседозволенность граничит с беззаконием и хаосом. Таким образом, заключаем мы, каждая из этих крайностей была бы вредной для общественного счастья. Следовательно, насущным общественным идеалом может быть именно баланс принуждения и свободы.

Влиятельный французский социолог Эмиль Дюркгейм одним из первых указал на важность баланса между жестким и свободным. Исследуя проблематику европейской модерности[11] конца XIX века, Дюркгейм заметил, что люди стали меньше контактировать с традиционными религиозными институтами. Монархии и прочие ветхие политические структуры уступили место демократиям, предоставившим человеку беспрецедентные гражданские свободы. В то же время все больше людей оставляли устоявшиеся и солидарные сельские общины и переезжали жить в большие города. В результате люди получали большую свободу, но в окружении безразличных к их жизни незнакомцев часто чувствовали себя очень отчужденно.

Как такие перемены в жизни общества сказались на поведении человека? В своей знаменитой монографии «Самоубийство» Дюркгейм утверждал, что люди с большей вероятностью лишают себя жизни либо в очень ограничивающих обществах, либо в чрезмерно дезорганизованных. Аномический суицид, как его назвал Дюркгейм, является результатом жизни в обществе с дефицитом четких поведенческих норм. В таких условиях людям не хватает ориентиров, и это приводит к разочарованности. «Вне зависимости от каких-либо внешних регулятивных факторов наша способность чувствовать сама по себе является ненасытной и бездонной прорвой. Но если ничто не сдерживает эту способность извне, она может быть лишь источником мучений», – писал Дюркгейм. С другой стороны, он предположил, что фаталистическое самоубийство проистекает из желания умереть, чтобы не жить под неизменным авторитарным контролем. К этому виду самоуничтожения прибегают люди, «безжалостно лишенные будущего, чей энтузиазм грубо удушается жестокой дисциплиной».

Схожие аргументы выдвигал и знаменитый психолог и философ Эрих Фромм, основываясь, правда, на совершенно ином материале – собственном опыте свидетеля того, как к власти в Германии пришли нацисты. Эмигрировав в начале 1930-х сначала в Швейцарию, а затем в США, он начал работать над книгой «Бегство от свободы»[12], в которой рассматривается проблематика авторитаризма. Как и Дюркгейм, Фромм признавал, что современность порождает особые социальные проблемы, особенно в том, что касается свободы личности. В относительно свободных западноевропейских обществах начала ХХ века человек мог делать личный выбор своего образа жизни, верований и модели поведения, однако его связи с социумом ослабевали. Такая новообретенная свобода, отмечал Фромм, вызывает у многих чувства отчужденности, оторванности и неупорядоченности, которые не могут не вызывать сильное экзистенциальное беспокойство. Он предположил, что люди ищут прибежища в авторитаризме и конформизме, чтобы вернуть в свою жизнь некое подобие порядка. «Современный человек все еще охвачен беспокойством и подвержен соблазну отдать свою свободу всевозможным диктаторам – или потерять ее, превратившись в маленький винтик машины: не в свободного человека, а в хорошо накормленный и хорошо одетый автомат», – писал он.

Относительно недавно, в 1990-х годах, социолог Амитай Этциони предположил, что особые акценты только на свободе или только на принуждении одинаково вредны для общества. Свободное общество, в котором нет или почти нет правил, погружается в хаос. Представьте, например, что в вашей местности отменили правила дорожного движения или другие ограничивающие нормы, – наступит то, что психолог Барри Шварц назвал «тиранией свободы». Однако порядок при отсутствии свободы также приводит к тирании. Представьте, что будет, если в вашей местности введут правила практически для любых поступков? Этциони предположил, что человеческим сообществам полезно сочетание свободы личности и общественного порядка в равных долях. «Успешное общество требует тщательно поддерживаемого паритета порядка и свобод, а не максимизации чего-то одного», – писал он.

На самом деле тема избегания крайностей популярна уже на протяжении многих тысячелетий. Аристотель писал о «золотой середине» – человеческой добродетели, которая существует между крайностями недостатка и избытка. Во II веке до нашей эры древнеримский драматург Теренций выразил эту же мысль в комедии «Андрянка» часто цитируемой фразой «Ничего лишнего». Схожая идея присутствует в понятии китайской философии «инь и ян»: две противоположные силы достигают гармоничного равновесия в слиянии между собой.

Ценность умеренности провозглашает и более приземленная литература. Очаровательная детская сказка «Златовласка и три медведя» написана британцем Робертом Саути в 1837 году и переведена более чем на двадцать языков. Читатель переносится в волшебный мир, где медведи живут в собственных домах, едят кашу и разговаривают человеческим языком. Несмотря на эти сказочные детали, главной идеей истории является умеренность. Попав в дом медведя, медведицы и медвежонка, маленькая девочка старается найти оптимальный баланс во всех предметах, которые там находит. Обнаружив три миски каши, она объявляет одну слишком горячей, другую – слишком холодной, а третья оказывается в самый раз. Потом она выбирает самый подходящий стул – не слишком большой или маленький. Наконец она засыпает в кроватке медвежонка, которая оказалась в самый раз, в отличие от двух других – чересчур жесткой и чересчур мягкой.

Эта сказка, ставшая отправной точкой многих дискуссий о пользе сбалансированности и умеренности, предоставила часть своего названия теории, к которой в наши дни очень часто обращаются, – так называемому принципу Златовласки. Ученые ссылаются на него, когда надо описать нечто оптимальное. Климатологи опираются на принцип Златовласки в своей гипотезе «уникальной Земли», постулирующей, что появление жизни возможно только в зонах галактики, ограниченных минимальным и максимальным расстоянием до звезды. Психологи применили принцип Златовласки к стрессу: согласно закону Йеркса – Додсона, слишком низкий уровень стресса может быть вреден почти как слишком высокий. В медицине принципом Златовласки может описываться идеальное сочетание ингредиентов лекарства, производящее самый желательный лечебный эффект.

Принцип Златовласки помогает улучшить жизнь человека во всем – от оптимальной температуры поедаемой каши до обнаружения пригодных для жизни планет. Мы задались вопросом: а есть ли «золотая середина» строгости социальных норм?

Гипотеза криволинейного счастья

В процессе развития каждая культура занимает определенное место на шкале «жесткость – свобода» в соответствии с особенностями своей экологии и истории, включая угрозы, мобильность населения и степень этнокультурного многообразия. Некоторым группам приходится ставить принуждение выше свобод, а другие могут отдавать приоритет свободам, а не принуждению. Это вполне оправданно: группе нужно выбирать направление, идеально соответствующее ее среде обитания.

Но иногда общества заходят в каком-то из направлений слишком далеко, то есть становятся чрезмерно жесткими или свободными, что может негативно сказаться на их функционировании как в психологическом плане, так и в экономическом. Мы с Джесси Харрингтоном и Павлом Боски установили это, собрав и проанализировав показатели благополучия более тридцати разных стран. Обнаружились интересные вещи – так, крайне жесткие и крайне либеральные страны отличались самым низким уровнем удовлетворенности жизнью и самым высоким процентом самоубийств. По сравнению с ними страны, не находящиеся на краях шкалы «жесткость – свобода», демонстрировали более высокую удовлетворенность жизнью и меньшее число самоубийств. Такая же картина была и с депрессией. Разумеется, на удовлетворенность людей жизнью влияет множество факторов, однако анализ данных показывает четкую закономерность: и в самых жестких, и в самых свободных странах показатели удовлетворенности жизнью ниже, а процент самоубийств выше. В статистике это называется криволинейная связь.

Учитывая, что умственное здоровье тесно связано с физическим, на следующем этапе мы проверили, насколько полученные нами результаты справедливы в отношении физического здоровья. Мы изучили данные о средней продолжительности жизни и выяснили, что даже с поправкой на экономическое неравенство стран очень жесткие и очень свободные нации отличаются самыми низкими показателями средней продолжительности жизни. В жестких Пакистане, Индии и Турции средняя продолжительность жизни составляет 69, 73 и 74 года соответственно. Напротив, в умеренных странах средняя продолжительность жизни была выше. Например, во Франции, Испании и Великобритании она колеблется между 80 и 82 годами.

В наиболее жестких и свободных странах наблюдается также самая высокая смертность от сердечно-сосудистых заболеваний и диабета. В жестких Пакистане, Индии и Китае она составляет 422, 335 и 286 случаев на 100 тысяч населения соответственно. То же относится и к весьма свободным культурам: в Эстонии это 351, в Бразилии – 265, а Венгрии 329 случаев на 100 тысяч населения. Сравните эти цифры с показателями смертности от сердечно-сосудистых заболеваний и диабета в более умеренных странах – 129, 113 и 134 случая на 100 тысяч населения в Италии, Испании и Великобритании соответственно.

Кроме того, относительная жесткость страны увязывалась с ее политической нестабильностью и экономическим положением. Согласно аналитическому отделу британского журнала The Economist, угрозы политической стабильности обычно сопровождаются насилием и беспорядками, даже если попытки свергнуть существующий режим оказываются безуспешными. И вновь мы выявили наличие криволинейной связи между дилеммой «жесткость – свобода» и политической нестабильностью: последняя выше в излишне жестких или свободных странах. В 2009-2010 годах риск политической нестабильности был высоким в Венесуэле, Украине и Греции – странах свободной культуры. В последующие годы этот прогноз оправдался для каждой из названных стран. Считалось также, что риск политической нестабильности высок для некоторых из стран самой жесткой культуры – Турции, Малайзии и Пакистана. Попытка переворота в Турции состоялась всего пару лет спустя, как по подсказке. В таких странах, как Великобритания, Австрия и Бельгия, риск политической нестабильности, наоборот, невысок. Наиболее жесткие и наиболее свободные страны показывают также самый низкий ВВП на душу населения.

Данные однозначно свидетельствуют: и чрезмерное принуждение, и чрезмерная свобода в стране негативно сказываются на ее показателях, включая удовлетворенность жизнью, депрессивность, процент самоубийств, среднюю продолжительность жизни, смертность от сердечно-сосудистых заболеваний и диабета, ВВП на душу населения и риск политической нестабильности. Все эти социальные результаты тесно взаимосвязаны и могут быть усреднены в общую оценку благополучия.

Это продемонстрировано на рис. 9.1. Пунктирная линия показывает отсутствие линейной зависимости между жесткостью и благополучием – иными словами, удовлетворенность жизнью не возрастает с возрастанием жесткости. Но, за несколькими примечательными исключениями, обнаруживается четкая U-образная или криволинейная связь излишней жесткости или свободы в странах с более низким уровнем благополучия (показанная непрерывной линией).

Птички, пчелки и человеческий мозг

Мы уже знаем, что принцип Златовласки в дилемме «жесткость – свобода» применим к людям. Но так ли это у других живых существ? Да, во всяком случае – у многих из них. Что происходит ежегодно, когда из-за тесноты в улье разросшейся семье пчел требуется новый дом? Обычно в конце весны или начале лета две трети пчел во главе с пчеломаткой улетают, чтобы создать новую колонию, а треть остается на месте с дочерью пчеломатки. Чтобы выжить, группе улетевших пчел необходимо как можно быстрее найти себе новое жилище. Сначала рой скучивается на какой-нибудь ветке, а затем пчелы сотнями разлетаются на поиски места для гнезда. Обнаружившие что-то удачное пчелы возвращаются в рой и исполняют так называемый виляющий танец, которым доносят информацию о том, насколько им нравится найденное место и где оно расположено. Посмотрев на танец, следующая группа пчел летит знакомиться с предложенным местом. Таким образом, процесс поиска нового жилища подразумевает не только свободу действий (пчелы-разведчики должны сами решить, какие места рекомендовать), но и подчинение (следующая группа выполняет полученные указания). Использовав компьютерное моделирование, ученые доказали, что семьям пчел удобнее существовать в условиях баланса подчинения и независимости, а не преобладания первого или второго. В этом смысле пчелиные семьи очень похожи на успешные страны.

Как выясняется, птицы тоже извлекают большую пользу из баланса свободы и порядка. Итальянский физик Андреа Каванья и его коллеги изучили поведение больших, более 4 тысяч особей, стай скворцов и сделали несколько интересных наблюдений. Слишком упорядоченные стаи (другими словами, идеально синхронные) не слишком успешно справлялись с неожиданно возникающими угрозами среды. Но реакция на угрозы была неэффективной и в случаях, когда стаи были слишком беспорядочными и синхронности им не хватало: в этом случае у них не получалось сообщать друг другу о встреченных хищниках и согласовывать свои действия. Говоря иначе, и слишком высокая, и слишком низкая синхронизация означали возможность превратиться в обед для ястребов или соколов. Справившись с излишней синхронностью или неупорядоченностью, птицы могли достигать баланса между ними, или критической точки. В этой критической точке они были максимально внимательны и готовы к обороне от хищников.

Возвращаясь к людям, можно обнаружить проблематику избыточного порядка и беспорядка в самой таинственной из всех частей человеческого организма – мозге. Исследования показали, что целый ряд мозговых нарушений происходит на фоне слишком высокой или слишком низкой синхронизации нейронов. Так, в одном из исследований мозг эпилептиков в момент припадка изучался с помощью ЭЭГ. На записях было видно, что во время припадков нейроны слишком синхронизированы. Нормальная нейронная активность обеспечивает прерывистую синхронизацию различных областей мозга, а нейроны эпилептиков возбуждались ненормально синхронно, что мешало мозгу реагировать на изменяющиеся условия. Избыточную нейронную координацию связывают также с болезнью Паркинсона, в частности с тремором и неспособностью двигаться.

В то же время слишком низкая синхронность головного мозга означает существенно меньшую коммуникацию между нейронами по сравнению с нормальной и значительно менее эффективную передачу информации. Такая пониженная координация характерна для аутизма, болезни Альцгеймера и шизофрении. Так, первым давший определение аутизма в 1943 году Лео Каннер писал, что страдающие им люди не имеют «полного представления о повседневности», поскольку им сложно «осознавать целое, не направив все свое внимание на его составляющие». Исследования показали, что причиной невозможности для страдающих аутизмом интегрировать несколько элементов информации может быть ненормально низкая синхронность нейронов. Подобные исследования больных шизофренией дают основания предполагать, что их затруднения с обработкой информации вызваны нарушенной синхронностью нейронов. Исследования говорят также о том, что в основе провалов памяти на фоне болезни Альцгеймера может лежать низкая синхронность нейронов. В целом, по словам нейрофизиолога Данте Кьяльво, неэффективный мозг – «мозг, который в каждый данный момент делает одно и то же или же, ровно наоборот, настолько хаотичен, что функционирует в полностью случайном порядке вне зависимости от обстоятельств». Избегать крайностей хаоса и порядка важно не только для общественной жизни, но и для биологии.

Принцип Златовласки в действии

Применительно к дилемме «жесткость – свобода» принцип Златовласки может объяснить, как достигаются оптимальные уровни функционирования чего угодно – от наций до нейронов. Эти же представления могут оказаться полезными для улучшения нашей повседневной жизни. Разбираясь в отношениях с близкими, стараясь результативно работать или же принимая большие и не очень жизненные решения, мы должны находить идеальный баланс своих естественных склонностей к свободе или принуждению. Иначе говоря, не позволять себе впадать ни в одну из этих крайностей.

Возьмем воспитание детей. Сравнивая низшие и высшие сословия в главе 6, мы убедились, что часть родителей вынуждена внушать своим детям строгие правила, чтобы помочь им справиться с опасностями вроде нищеты, насилия и безработицы. Но, как и в случае пчел или человеческого мозга, крайности в ограничениях или свободах в семье могут вызывать проблемы. Например, родительская гиперопека может привести к тому, что дети будут послушны дома, но недостаточно дисциплинированны и уверены в себе вне поля зрения придирчивых родителей. Мам и пап, которые держат своих чад на коротком поводке и контролируют каждый их шаг, часто называют «вертолетными родителями». Они нависают. Хотя с виду дети, подвергающиеся такому неусыпному контролю, могут казаться вполне благополучными, данные исследований свидетельствуют, что многие из них страдают от депрессии, тревожности и низкой удовлетворенности жизнью.

Разумеется, не менее проблематичными могут быть и слишком либеральные, снисходительные и потакающие родители. Дети, которых воспитывают без определенных правил и почти не контролируют, могут показывать слабые способности к учебе и неумение управлять своим поведением. В подростковом возрасте они с большей вероятностью оказываются вовлеченными в употребление спиртного, наркотиков и другие опасные занятия.

Более удачна для детей «золотая середина», когда родители ставят их в определенные рамки, но в то же время предоставляют возможности для самостоятельных поступков. В лонгитюдном[13] исследовании социолога Лоры Хэмилтон из Калифорнийского университета в Мерседе сопоставлялись учебные результаты студентов из семей с жестким и свободным, как мы бы их назвали, подходами к воспитанию. Никто из выборки студентов с «безучастными» родителями не смог окончить университет за положенные четыре года, а после получения диплома все они испытывали проблемы с трудоустройством. Все студенты с властными «вертолетными» родителями окончили университет вовремя, но испытывали проблемы с профессиональной и эмоциональной зависимостью. Проведя с ними последующие интервью, Хэмилтон отмечала, что «они все еще созваниваются с родителями по поводу важных решений. Они не уверены в себе, тревожнее других и не чувствуют себя на своем месте в той степени, в какой этого можно ожидать от тридцатилетних. Бразды правления им не передали». В дополнение к этим двум крайностям Хэмилтон рассматривала также третий тип родителей, который она окрестила «скорой помощью». Они были небезразличны, но не чересчур: давали детям возможность принимать самостоятельные решения и учиться на ошибках, но при этом в нужных случаях были готовы дать указание. Дети таких родителей показывали лучшие результаты в учебе, как правило, оканчивали университет за четыре года, находили работу и умели самостоятельно разбираться со своими эмоциональными проблемами.

Принцип Златовласки применим и к решениям в прочих жизненных областях. Что лучше – иметь много вариантов выбора или всего парочку? И снова – ни то ни другое. Отсутствие вариантов выбора может быть проблематичным. Многие десятилетия исследований показывают, что определенная степень личной автономности позволяет с высокой вероятностью говорить о благополучии человека. Однако, хотя это не выглядит очевидным, очень проблематична и другая крайность – наличие слишком большого выбора.

Чтобы понять, почему это так, представьте, что вы ходите по супермаркету и натыкаетесь на прилавок, где можно попробовать целых тридцать сортов джема. И сколько же из них вы попробуете? А сколько купите? Теперь представьте, что попробовать можно только шесть сортов. Сколько, по вашему мнению, вы попробуете и сколько купите? Возможно, вы подумали, что чем больше выбор сортов, тем большее их количество может понравиться, и, соответственно, вы потратите больше денег на покупку. Однако, когда психологи Шина Йенгер и Марк Леппер реализовали этот сценарий в супермаркете, выяснилось прямо обратное. В действительности люди были менее склонны покупать джем в принципе, когда в наличии было тридцать сортов. Перед лицом такого широкого выбора покупку совершали только 3 % людей, а если можно было попробовать всего шесть, то покупкой завершались 30 % дегустаций.

Наличие множества вариантов ошеломляет людей и парализует их способность принимать решения и в гораздо более серьезных ситуациях. Ученые выяснили, что, когда пенсионный план предлагает людям больше возможностей для инвестиций, желающих участвовать в нем становится меньше. На каждые десять дополнительных возможностей для инвестирования в рамках пенсионных планов приходилось от 1,5 до 2 % сокращения числа участников. Самая большая доля желающих – 75 % пришлась на долю плана, который предусматривал только два варианта инвестирования средств. Самая низкая составила 60 % и относилась к фонду, в котором предлагался выбор из 59 вариантов инвестирования. «Избыток выбора», как называют это явление психологи, может, как это ни парадоксально, вообще лишить выбора.

Кроме того, слишком широкий выбор вариантов может снизить удовлетворенность принятым решением. При поисках подходящей работы недавние выпускники университетов делились на максимизаторов, которые сознательно направляли резюме по всем возможным адресам, и минимизаторов, которые делали это, только если видели интересный для себя вариант трудоустройства. В итоге первые оказывались менее удовлетворенными найденной работой, чем вторые. В этом случае старания сделать лучший выбор из всех возможных оборачивались сожалениями о якобы упущенных других возможностях. «У всей этой свободы от ограничений, всего этого акцентирования роли человека как хозяина своей судьбы и создателя собственного мира есть негативный аспект. Люди остаются в нерешительности относительно того, как и почему они должны поступать. Свобода выбора – палка о двух концах, поскольку изнанкой полного раскрепощения являются хаос и беспомощность. Таким образом, у свободы есть цена – это опасность. Есть цена и у обилия информации – это неуверенность», – пишет психолог Барри Шварц в книге 2004 года «Парадокс выбора»[14].

Схожая логика применима и к любовным отношениям. Шварц считает, что представление человека о неограниченном выборе возможных партнеров препятствует серьезным отношениям. Фильмы, романы, телесериалы и иллюстрированные журналы упорно продвигают мысль о том, что у каждого есть своя половинка, стоит только поискать «подходящего человека». Наряду с этим приложения для интернет-знакомств в диапазоне от Match.com до Tinder создают впечатление о бесконечном разнообразии, скажем так, улова, что может лишить покоя и породить неуверенность. Откуда вам знать, что это именно «тот самый» человек, если в вашем смартфоне на очереди тысячи других? Принято считать, что не вполне довольны своей любовной жизнью только те, кто испытывает ее недостаток. Но неудовлетворенными могут быть и люди с мириадами романтических приключений. Для везения в любви может оказаться достаточным всего лишь отключить Tinder с его бесконечным выбором.

Принцип Златовласки может помогать и на работе. Из главы 3 мы знаем, что слишком жесткое администрирование способно сдерживать творческие порывы. Но хотя может показаться, что в условиях минимума ограничений творческое мышление расцветает пышным цветом, избыточная свобода иногда полностью лишает человека ориентации. Интересный опыт был проведен в Калифорнийском университете в Беркли. Студентам поручали изучить в интернете источники по общей теме здравоохранения и пяти подтемам: наркомании, фитнесу, питанию, профилактике заболеваний и стрессу. Затем на основе изученного материала они должны были написать план разработки продукта, предназначенного для решения проблем в этих областях. Однако была важная деталь: участникам в случайном порядке ставилось одно из четырех ограничивающих условий разной степени строгости. Для первой группы ограничение было минимальным – студенты могли писать на любую тему, связанную со здравоохранением. Во второй группе ограничение было умеренно мягким – можно было использовать любую из пяти подтем. В третьей группе с умеренно строгим ограничением студентам предлагался выбор из трех подтем. Наконец, у четвертой группы ограничение было самым строгим – предлагалась одна конкретная подтема. Креативность подготовленных студентами планов оценивали пять профессиональных арбитров. Умеренные ограничения (во второй и третьей группах) больше способствовали творческому процессу, чем менее и более строгие (в первой и четвертой группах). Проще говоря, баланс свободы и ограничений помогает человеку полнее раскрыть свой творческий потенциал.

Принцип Златовласки может быть полезен обществу даже в таком вопросе, как оздоровление финансовых институтов. Скандал с корпорацией Enron, рухнувшей в 2001 году из-за недостатков внутреннего контроля, относится к числу наиболее поучительных историй современности. До своего стремительного банкротства Enron была крупнейшим в мире энерготрейдером и считалась «любимицей Уолл-стрит». Но все это время топ-менеджеры Enron искажали финансовую отчетность с целью сокрытия убытков и прятали нарастающий долг, чтобы придавать компании видимость растущей и отменно прибыльной. Эту распущенность усугубляли аудиторы Enron, из года в год смотревшие сквозь пальцы на сомнительные финансовые методы компании. Разрегулированность Enron, приведшая ее к банкротству, пошатнула доверие общества к корпорациям и финансовым рынкам.

С другой стороны, избыточный контроль может стать тормозом финансового успеха организации. Излишние контрольные процедуры могут сделать рабочие процессы чересчур времязатратными и навредить конкурентоспособности в целом. В частности, выполняя требования, соответствие которым обходится слишком дорого, компании могут ощущать нехватку капитала для инвестиций в развитие бизнеса. В главе 7 я писала о пользе развития амбидекстральности организаций – одной из сфер применения принципа Златовласки, когда работники и подразделения в зависимости от ситуации используют более жесткие или более либеральные подходы.

Наконец, принцип Златовласки помогает направлять политическую дискуссию о национальной безопасности. В Соединенных Штатах противоречие между гражданскими свободами и их ограничениями обострилось после терактов 11 сентября, когда закон о борьбе с терроризмом и методы массовой слежки, применяемые АНБ, обеспечили властям беспрецедентно высокий уровень контроля над гражданами. Эти меры вызвали горячую дискуссию. Сторонники утверждают, что расширенные возможности слежки необходимы для защиты страны и ее граждан от терроризма. В свою очередь, их критики настаивают, что расширение прав государства основано на переоценке террористической угрозы, а права и свободы граждан при этом подвергаются неоправданным ограничениям.

Разумеется, вся сложность в том, чтобы укрепить безопасность без ущерба для гражданских свобод. Это резонансная проблема и для других стран мира. «И безопасность, и свободы жизненно важны для благополучия нашей страны. Поэтому мы обязаны всегда быть начеку. На фоне изменения в обществе и обстановке мы должны постоянно и напряженно думать о том, как обеспечить нашу безопасность и защитить наши свободы», – говорил будущий британский премьер Дэвид Кэмерон, выступая в 2006 году в Центре политических исследований. Как и в других сферах жизни, достижение компромисса в этих вопросах, то есть золотой середины между жесткостью и свободой, может помочь нам продвинуться к достижению большего благополучия страны. Проблемы появляются, когда общества слишком сильно смещаются в какую-то одну сторону: например, когда перед лицом опасности страна становится на путь тоталитаризма и несоблюдения гражданских прав или же когда разгул беззакония в относительно свободной стране приводит к вспышке насильственных преступлений.

У каждой культуры может быть собственное оптимальное соотношение жесткости и свободы, обусловленное требованиями среды. Ясно одно: крайние степени жесткости или свободы не приносят пользы обществу. Осознав действенность принципа Златовласки, правительства и граждане смогут лучше противостоять подобному развитию событий.

10

Культурный реванш и мировой (бес)порядок

В январе 2011 года мир ошеломленно наблюдал, как сотни тысяч египтян творят революцию в своей стране. Протестующие всех возрастов, политических взглядов и религиозных убеждений собрались на главной площади Каира, чтобы потребовать смещения президента Хосни Мубарака и демонтажа авторитарного режима, правившего страной на протяжении тридцати лет. В числе лозунгов, которые скандировали митингующие, были «Нелегитимен!» и «Долой Мубарака!». Для усиления шума и трансляции своего бунта на весь мир они широко применяли социальные медиа. «Для назначения протестных акций у нас есть Facebook, для координации – Twitter, а для вещания на мир – YouTube», – пояснил один из протестующих – в твите, конечно же. Активисты не сдавались, невзирая на несколько жестоких стычек между полицией и демонстрантами, сотни погибших и тысячи раненых. После восемнадцати дней протеста авторитарный режим Мубарака рухнул. Мечта египтян о новой власти наконец-то реализовалась.

Однако очень скоро эта мечта обернулась кошмаром. Мухаммед Мурси – первый в истории Египта руководитель, избранный демократическим путем, занялся самоуправством и присвоил себе диктаторские полномочия. В июне 2014 года его сместили военные, и к власти пришел очередной жестокий диктатор – Абдул-Фаттах ас-Сиси. По оценке правозащитных групп, в 2017 году в египетских тюрьмах томилось около 60 тысяч политзаключенных – в десять раз больше, чем во времена Мубарака. Были приняты новые законы, запрещающие протесты, а ас-Сиси наделил себя абсолютной властью подавлять любую критику.

На первый взгляд, полный разворот Египта обратно к диктатуре кажется необъяснимым. Как мог народ, с такой надеждой и энергией объединившийся для свержения жестко авторитарного президента, в итоге оказаться под властью еще более деспотичного правителя?

Многие социальные потрясения современного мира – и «арабская весна», и ИГИЛ, и нарастание популизма в политике – отчасти объясняются структурным напряжением, идущим от противоречия «жесткость – свобода». Хотя у каждого из этих сдвигов есть собственные уникальные составляющие, все они наглядно свидетельствуют об элементарной истине: люди жаждут порядка в обществе. Встретившись с беспорядком и безнормием – то есть став чрезмерно свободными, – они отчаянно тоскуют по защищенности и предсказуемости. Авторитарные лидеры оказались готовы разгребать культурные последствия и удовлетворять всеобщую потребность.

Можете назвать это культурным реваншем, но сама дилемма «жесткость – свобода» так или иначе является непреложным фактом нашего существования. Сила социальных норм будет одной из ключевых составляющих нашего ДНК столь же долго, сколько будет существовать человечество. Часть этого культурного кодекса гласит, что в ответ на крайнюю степень свободы люди тянутся к жесткости, и наоборот. Понимание связи между соотношением «жесткость – свобода» и геополитическими событиями позволит нам не только лучше предвидеть глобальные тренды, но и создавать разумные в культурном плане средства для управления ими.

Головокружение свободы

Принцип Златовласки выявляет проблемы, вырастающие из крайностей культур. Избыточная жесткость сковывает нашу автономность, но избыток свободы может порождать хаос. Пагубны обе эти крайности.

Притом что страны, расположенные ближе к краям культурного спектра, в принципе сильнее подвержены радикальным изменениям, резкие развороты Египта от жесткости к свободе и обратно выглядят особенно драматичными. Сместив Мубарака и покончив с десятилетиями жестокого режима, население Египта пришло в полный восторг. Мужчины, женщины и дети всех возрастов плясали на улицах, скандируя «Египет свободен, хвала Аллаху!». Лидер оппозиции Мохаммед эль-Барадеи заявил: «Впервые в истории Египет получил возможность стать демократической свободной страной… ощущать достоинство и свободу». «Я чувствую, что с меня как бы сняли наручники и вынули кляп изо рта», – радовался демонстрант Мустафа Саед.

Однако очень скоро стало очевидным, что Египет идет к хаосу, а не к свободе. Хотя жизнь в Египте была тяжелой и при Мубараке (инфляция составляла 12 %, а безработица – 10), но спустя несколько месяцев после его свержения страна оказалась на грани разрухи. Рост ВВП практически прекратился, золотовалютные резервы сократились больше чем на 10 миллиардов долларов, а к декабрю 2011 года индексы фондовой биржи упали более чем на 40 %. 44 % египтян жили за чертой бедности или в непосредственной близости от нее. «Арабская весна» была в шаге от превращения в экономическую зиму.

Гибла не только экономика Египта – разрушались и его социальные нормы. За три месяца, последовавшие за отставкой Мубарака, преступность в стране подскочила на ошеломляющие 200 %. Присутствие сил полиции существенно снизилось, что повлекло за собой рост числа случаев массовых беспорядков и похищений людей. «Конечно, все мы были очень рады. И, разумеется, это был праздник. Весь мир наблюдал за происходящим в Египте. Мы были невероятно горды собой. И что потом? Египтянам пришлось вернуться к обычной жизни, которая стала значительно труднее, чем прежде… Народ устал от революции», – писала журналистка Габриэль Хабаши спустя восемь месяцев после свержения Мубарака.

Низложив авторитарный режим, египтяне оказались на другом краю культурной шкалы – в полном хаосе. После демонтажа командно-­административной системы у них не было механизмов для регулирования и координации жизни общества и даже для удовлетворения своих первоочередных нужд.

Такой итог во многом предопределялся самим устройством авторитарного режима Мубарака. При нем египтяне жили в жестко контролируемом обществе с суровыми законами и минимумом гражданских свобод. Чтобы избавить режим от любых стратегических угроз, путь граждан к самоорганизации был надежно перекрыт. Деятельность волонтеров, профсоюзов, профессиональных сообществ, общественных объединений и любых других групп с коллективными интересами подвергалась изощренным ограничениям.

Столкнувшись с нарастающим хаосом, египтяне, прежде жаждавшие свободы, теперь хотели порядка. В интервью журналисту-международнику газеты Guardian Патрику Кингли каирский ювелир Айман Искандар сказал: «Сиси вернет нам спокойствие и порядок и восстановит институты страны». Жительница Александрии Ахлам Али Мухаммад сказала, что голосовала за Сиси, поскольку хочет «чувствовать себя в безопасности». «Для сторонников Сиси проголосовать за него – значит проголосовать против хаоса», – поясняла профессор сравнительного религиоведения Университета Эвергрин Сара Эльтантави. В моей книге 2017 года «Ценности, политика, ближневосточные перемены и “арабская весна”» я писала об этом политическом сдвиге в Египте как о примере автократического рецидивизма. В ответ на последовавший за смещением Мубарака хаос люди отдали себя под власть другого диктатора, пообещавшего восстановить порядок в обществе.

Такая динамика не ограничивается пределами Египта. Столкнувшись с безнормием, люди испытывают огромную тревогу. В книге «Бегство от свободы» Эрих Фромм описывал это явление как «готовность принять любую идеологию и любого вождя в ответ на предложение политической структуры и символики, придающих жизни индивида видимость смысла и порядка». Фромм, воочию наблюдавший широкое распространение фашизма в Германии, считал возврат к авторитаризму стандартной реакцией на чрезмерную свободу. Интересно, что веком ранее датский философ Сёрен Кьеркегор ввел термин «головокружение свободы», чтобы описать схожее явление своего времени: ощущение острой тревоги при встрече с безграничной свободой.

Чтобы проверить эти представления в современных условиях, весной мы с сотрудниками провели опрос египтян, чтобы определить, действительно ли их стремлением к жесткой культуре движет ощущение безнормия. Среди вопросов анкеты были, в частности, такие: «Насколько сильно в Египте ощущается развал общественного устройства?», «Насколько силен жизненный хаос в нынешнем Египте?», «Насколько безопасно жить в Египте?» и «Насколько улучшится жизнь в Египте, если норм и правил станет больше, чем сейчас?». Кроме того, мы спрашивали у респондентов, какое правительство, светское или религиозное, они предпочитают и поддерживают ли они салафитов (крайне консервативное направление суннитского ислама). Считавшие, что после Мубарака в Египте стало слишком много свободы, высказались в пользу авторитарного правления. Другими словами, налицо была тесная связь между последовавшим за смещением Мубарака безнормием и желанием еще более жесткой власти, которая восстановит порядок. Как и следовало ожидать, очень скоро Египет вновь оказался под властью диктатуры.

Подобные культурные сдвиги между жесткостью и свободой наблюдались и в других случаях крушений общественного строя. После краха деспотически жесткого СССР 51 % россиян выступали в поддержку демократии, а 53 % одобряли невмешательство государства в частную жизнь. В пользу правления сильного лидера с жесткими методами высказывались только 39 %. Однако в 2011 году налицо был полный разворот: 57 % россиян выступали за правление с твердой рукой, а 68 % одобряли государственное вмешательство.

В чем причина столь резкой перемены? С позиций теории «жесткость – свобода» можно предположить, что дело в стремительном экономическом спаде и повсеместных социальных неурядицах, последовавших за крахом Советского Союза. В период между 1991 и 1998 годом Россия потеряла приблизительно 30 % своего ВВП и находилась во власти неудержимой инфляции. Доходы населения падали, объем вывезенного капитала достиг 150 миллиардов долларов, а цены на нефть рухнули. На фоне экономических потрясений быстро росла преступность. В 1992 году в России насчитывалось более 4 тысяч организованных преступных группировок и Москва сотрясалась от грохота бандитских перестрелок. Решение властей начать войну в Чечне привело к тяжким последствиям в виде терактов на территории России и гибели тысяч российских солдат. Стремительно рос алкоголизм – извечное российское бедствие. За период 1990-х годов наркомания, в первую очередь употребление героина и других тяжелых наркотиков, возросла пятикратно. Средняя продолжительность жизни мужчин упала с 64 лет в 1990 году до 58 в 1994-м, в основном из-за алкоголизма, убийств и самоубийств. Россия разрушалась.

Вспоминая это сумбурное время, журналист Аркадий Островский писал: «Что касается меня, то дефицит продуктов полностью компенсировался восторгом от ощущения новых возможностей. В Москве творилась история, и мы были в гуще происходящего. Оглядываясь на то время сейчас, я понимаю, что этот восторг испытывал узкий круг людей. Для большинства населения крах Советского Союза означал неуверенность в завтрашнем дне и резкое падение уровня жизни».

«Это были очень трудные времена, и я не могу сказать, что их отличительной чертой было чувство свободы, – вторит ему Саша Латыпова, в то время киевская студентка. – О свободе никто и не вспоминал, все думали в первую очередь об инфляции, еде и дефиците всего на свете».

По мнению ведущего российского эксперта по этнонациональным отношениям, социолога Льва Гудкова, к концу XX века жители России отчаянно жаждали порядка и хотя бы видимости коллективной национальной идеи. Культурный вакуум нуждался в наполнении.

На сцену выходит Владимир Путин – бывший сотрудник КГБ, лично отобранный тогдашним российским президентом Борисом Ельциным на роль своего преемника. Сегодня Путин – один из самых популярных политиков в мире с рейтингом более 80 % по состоянию на 2017 год. Заоблачный уровень поддержки был достигнут не вопреки, а благодаря его очень авторитарному стилю руководства. Почему? Потому что Путин вернул в дезорганизованную страну порядок. За период с 2000 по 2015 год российский ВВП на душу населения вырос на 70 %, тогда как в Евросоюзе – всего на 17 %. При Путине безработица упала с 11 % в 2000-м до 6 % в 2015 году. «В его стране Путина принято считать человеком, который усмирил смуту в постсоветской России», – писала американская журналистка Юлия Иоффе в журнале National Geographic.

Впрочем, у этого экономического процветания есть и суровая изнанка: Путин правит железной рукой. Участников протестных акций, критиков властей в интернете, политиков и активистов правозащитного движения строго карают, в том числе многотысячными денежными штрафами и тюремными сроками. Подавляющее большинство российских СМИ контролируется государством и, как и в советские времена, публикует материалы отчетливо выраженного провластного характера. Целый ряд критиковавших Путина политических интернет-сайтов был заблокирован, а иностранным организациям, гражданам и даже россиянам с двойным гражданством запрещено владеть любыми видами СМИ. По данным Комитета защиты журналистов, Россия находилась на пятом месте в мире по числу журналистов, убитых за период между 1992 и 2014 годом, а организация Freedom House неизменно помещает ее в список стран с наиболее жесткими ограничениями свободы массовой информации.

Параллельно с установлением строгого порядка, временами напоминающего удавку, Путин насаждает в стране культуру надменного этнонационализма. На смену скреплявшей Советский Союз идеологии марксизма-ленинизма пришли путинские призывы к сохранению традиций и семейных ценностей. Целью стратегического партнерства Путина с Русской православной церковью является, по словам журналиста New York Times Эндрю Хиггинса, «представить Россию естественным союзником всех, кто тоскует по более спокойному, нелиберальному миру, не подверженному натиску сметающих традиции глобалистов, мультикультуралистов и борцов за права женщин и геев». На фоне терпимого отношения к главному религиозному объединению, Русской православной церкви, разные конфессии и секты подвергаются гонениям и репрессиям. Подписанный Путиным в 2013 году закон о запрете гей-пропаганды привел, по мнению его критиков, к тюремным срокам для защитников прав ЛГБТ-сообщества и геев, осмелившихся просто пройтись под руку друг с другом, а также к расцвету гомофобного насилия. В то же время путинское закручивание гаек получает повсеместное одобрение: данные опросов говорят о росте националистических настроений среди россиян.

Высокая степень дезорганизации и незащищенности побуждает желать жесткости – это непреложный факт человеческого существования. В подобных обстоятельствах люди пытаются обнаружить подобие порядка в разрушающемся обществе и готовы поступиться львиной долей свобод взамен на защищенность.

Разобравшись в механизме этой закономерности, мы лучше понимаем и другие шокирующие новости из разных уголков земного шара. Придя к власти в результате безоговорочной победы на выборах 2016 года, президент Филиппин Родриго Дутерте сразу же недвусмысленно дал понять, что будет наводить порядок любыми способами. На первой пресс-конференции после победы на выборах он сказал: «Я надеюсь, что вы станете соблюдать законы. Если вы будете сопротивляться, и жестоко сопротивляться, я отдам приказ полиции стрелять на поражение. Стрелять на поражение по членам организованных преступных групп. Все услышали? Стрелять на поражение будут по членам организованных преступных групп».

По оценкам, более 7 тысяч человек было убито всего за первые полгода пребывания Дутерте на посту в рамках его политики «войны с наркотиками». Журналист New York Times Дэвид Берегуляк описывает кровавые сцены, свидетелем которых он был на Филиппинах: «Я работал в 60 странах, был военным корреспондентом на войнах в Ираке и Афганистане и провел большую часть 2014 года в охваченной ужасом и смертью зоне эпидемии лихорадки Эбола на западе Африки. Но то, что я видел на Филиппинах, показалось мне новой ступенью безжалостности: полицейские без суда и следствия расстреливали любого подозреваемого в распространении или даже употреблении наркотиков. Каратели серьезно отнеслись к призыву господина Дутерте “перебить всех их поголовно”».

Вдобавок к приказам стрелять на поражение Дутерте похвалил Гитлера, пошутил об изнасиловании, назвал Барака Обаму «сыном шлюхи» и публично сделал неприличный жест в здании Евросоюза во время визита филиппинской официальной делегации.

Многие филиппинцы не просто терпимо относятся к жестокости Дутерте – они восхищаются им. Почему? Потому что он указал путь выхода страны из состояния безнормия, в котором она находилась многие годы. После падения тоталитарного режима президента Маркоса в 1986 году страна медленно, но верно разваливалась. В 2015 году на Филиппинах насчитывалось более 26 миллионов неимущих, а безработица была на заоблачном уровне. Стремительные процессы урбанизации, индустриализации и миграции привели к резкому росту численности городской бедноты, столкнувшейся с ограниченными возможностями получить образование и жилье, безработицей и неприемлемыми санитарно-гигиеническими условиями жизни в трущобах. В стране свирепствовала преступность и процветала анархия. С годами страна достигла первого места в Азии и 11-го в мире по числу убийств на душу населения. Во многом благодаря своему географическому положению Филиппины стали базой широкомасштабной наркоторговли.

Разочарованность и разброд царили в каждом уголке страны, поэтому неудивительно, что многие филиппинцы приветствовали яростные попытки Дутерте восстановить общественный порядок. «Мы слушаемся его, потому он нам очень нравится, – сказал сторонник Дутерте Джулиус Джумамой репортеру журнала Time Чарли Кэмпбеллу. – И мы идем за ним, потому что он прав. Он не убивает невинных людей, он убивает только преступников. Он очень хороший человек». Признавая, что Дутерте «отнюдь не идеален», Джастин Квирино тем не менее сказал: «Думаю, что в данный момент он – то, что нужно стране… наглое неуважение ко многим законам можно видеть по всей стране, и почти никто ни за что не отвечает. Нам нужно это изменить». В подавляющем большинстве филиппинцы приняли железную хватку Дутерте. Спустя год после избрания в его поддержку высказалось 86 % населения страны.

На смену рухнувшей культуре приходит радикализация

Группировка радикальных исламских боевиков «Исламское государство Ирака и Леванта» (ИГИЛ, или ИГ)[15] была сформирована в 2006 году. Очень скоро сенсационные видеозаписи обезглавливаний мирного населения, массированное уничтожение ближневосточных памятников истории и вербовка солдат из числа детей заставили рассматривать ее как одну из самых жестоких террористических организаций планеты.

Ее резкий взлет обусловила культурная бомба замедленного действия. Оккупация Ирака коалицией во главе с США в 2003 году привела к падению режима суннитского лидера Саддама Хусейна и установлению нового политического порядка во главе с курдами и шиитами. Эти события, в свою очередь, инициировали крах стабильности и порядка в Ираке и переход страны в состояние полного разброда, чем и воспользовалась ИГИЛ.

К моменту вывода американских войск из Ирака в 2011 году это страна несла тяжелый урон в результате ожесточенной религиозной розни между шиитами и суннитами и кровопролитных беспорядков, уносящих жизни многих тысяч иракцев. Состояние экономики Ирака и уровень безопасность его населения достигли исторического минимума. В 2015 году 48 % жителей говорили о невозможности прокормить себя, тогда как в 2009 году таких насчитывалось лишь 12 %. Наблюдался острый дефицит электричества, а пять шестых населения имели возможность пользоваться водопроводом не дольше чем два часа в сутки. Свирепствовала коррупция, насилие было повседневной реальностью. По данным интернет-ресурса Iraq Body Count , за период между 2010 и 2012 годом в стране произошло более 2500 случаев подрыва бомб со смертельным исходом, в среднем по два ежедневно.

Главной жертвой процесса разрушения Ирака стало суннитское меньшинство, не представленное в шиитском правительстве во главе с премьер-министром Нури аль-Малики. Сотни лидеров суннитской оппозиции и тысячи других суннитов сидели в тюрьмах. Порядка сотни тысяч суннитов, состоявших в саддамовской партии Баас, потеряли посты в госучреждениях и были выброшены из общества как безработные. К 2014 году многие сунниты остались без гроша за душой и полностью утратили доверие к правительству страны. В то время мой коллега Мункит Дагер, один из ведущих иракских исследователей общественного мнения, работал на местах, документируя недовольство народа. По результатам опроса более 1200 иракцев, проведенного в 2014 году всего за неделю до захвата ИГ Мосула и других суннитских территорий, он установил, что почти 80 % суннитов опасаются за свою безопасность по месту жительства (в 2011 году таких было всего 22 %). Только 30 % иракских суннитов доверяли системе правосудия, а в иракскую армию верили ничтожные 28 %.

Но вот появилась ИГИЛ. При поддержке недовольного суннитского населения ее лидеры, многие из которых при Саддаме были старшими армейскими офицерами и радикализировались во время содержания в организованных американцами местах лишения свободы, начали устанавливать крайне суровые порядки там, где до этого царил полный хаос. Приступив в начале 2014 года к территориальной экспансии, ИГИЛ быстро восстанавливала на захваченных территориях заброшенные властями коммунальные услуги: электричество, водоснабжение и уборку улиц, понижала цены на основные продукты питания, например на хлеб. ИГИЛ обеспечивала население автобусным сообщением, ГСМ и медицинской помощью. Бойцы и гражданские сотрудники «Исламского государства» получали неплохую по местным меркам зарплату. Вдобавок к этому ИГИЛ обеспечила столь необходимое после бурных лет войны спокойствие. «Знаете, как мы жили в Мосуле до прихода ИГ? Каждый день здесь были взрывы и убийства. А теперь у нас спокойно», – сказал корреспонденту журнала Time местный житель Абу Садр.

Невзирая на опасную обстановку, Мункит продолжал опрашивать иракцев. В полном соответствии с теорией «жесткость – свобода» он установил, что ИГ лучше удавалось захватывать территории, где царил наибольший хаос. Так было, например, в быстро завоеванных ею Рамади и Фалудже – двух округах провинции Анбар, большинство жителей которых соглашались с утверждениями вроде «Кажется, будто весь мой мир рухнул» или «Жизнь простого иракца становится хуже день ото дня». Мункит и его сотрудники сообщали, что население Анбара испытывает сильный стресс и люди ищут альтернативы, позволяющие выйти из отчаянной ситуации.

Возможно, ИГ и восстанавливала порядок, но добивалась его самыми беспощадными способами. На пике своего существования она считалась одной из самых жестких группировок современности. Несоответствие строгим порядкам безжалостно каралось. Заняв очередную область, ИГИЛ обычно доводила до ее населения обширные перечни правил с помощью плакатов и громкоговорителей. Местных жителей обязывали присутствовать на казнях людей, обвиненных в различных нарушениях. Многие привычные занятия и обычаи запрещались, например футбол, западная одежда и прически, телевидение, слушание музыки, пользование интернетом и мобильными телефонами, курение и употребление алкоголя. По рассказам жителей Мосула, человека, пойманного с мобильным телефоном, приговорили к сорока пяти ударам кнутом. Затем его сразу же казнили за проклятия в адрес лидера ИГ аль-Багдади, которые тот изрыгал во время порки. За курение перебивали пальцы рук, налагали огромные штрафы и даже сажали в тюрьму. По подозрению в гомосексуализме сбрасывали с крыши здания. Женщин, чье поведение было сочтено игривым, секли тросом или избивали палками. Уличенных в супружеской измене или предательстве обезглавливали. Люди, не разделявшие идеологию ИГ, также подлежали уничтожению. Акида (кредо) ИГ из сорока пунктов узаконивала убийство любых сторонников демократии и светскости, в том числе представителей любой власти, не основанной на шариате.

Коротко говоря, «Исламское государство» наводило порядок, сея страх и ужас. Но, невзирая на чинимый террор, качество жизни в местностях, подконтрольных ИГ, несколько улучшалось, хотя бы в самом начале. На первых этапах существования ИГ многие становились ее сторонниками, чтобы получить заработок, еду и защиту – то есть ради выживания. В 2016 году политолог Мара Ревкин поясняла в статье для журнала Foreign Affairs, что предложенная ИГИЛ стабильность «выглядела особенно привлекательной в глазах людей, живших в обстановке гражданской войны, там, где крах ранее существовавшего правового режима создавал благодатную почву для грабежей, бандитизма и отъема земель».

К концу 2015 года ИГИЛ привлекла в ряды своих бойцов почти 30 тысяч иностранцев со всех концов света. Каким образом? Как оказалось, призывников мотивировали примерно те же факторы. Как сказал мне антрополог Скотт Атран, многие из этих людей «живут в беспокойную эпоху и положительно воспринимают жесткую среду, обещающую понизить уровень неопределенности». Действительно, на основе наших исследований в Шри-Ланке, Соединенных Штатах и на Филиппинах мы с Ари Круглянски пришли к выводу, что полная неопределенность увеличивает привлекательность радикальных идеологий. Когда люди чувствуют себя брошенными на произвол судьбы, сообщества со строгими нормами и четкими целями выглядят очень притягательно.

Вот, например, Джон Уокер Линд – в 2001 году этот двадцатилетний американец был захвачен в плен афганским Северным альянсом, а затем осужден за участие в вооруженных формированиях талибов. Многим американцам было трудно понять, каким образом их соотечественник оказался пособником талибов, но ранние признаки этого были налицо. В подростковом возрасте Линд все более и более критически отзывался о раскованной американской культуре. Он открыто осуждал американцев за то, что они не уделяют достаточно внимания своим детям и общественным делам. Его тянуло к идеологиям, предлагающим моральные устои и чувство защищенности. «В Штатах мне одиноко. А здесь я чувствую себя комфортно и свободно», – говорил он своему наставнику в религиозной школе в Пакистане.

Как писал в своей статье для Newsweek журналист Ивен Томас, «большинство бунтующих тинейджеров говорят, что хотят больше свободы. Джон Уокер Линд бунтовал против свободы. Он не требовал для себя максимальной свободы самовыражения. Совсем наоборот. Он хотел, чтобы ему приказывали, как одеваться, питаться, думать и молиться. Ему была нужна система абсолютных ценностей, и он был готов идти на все, чтобы обрести ее». Словом, ему была роднее некая жесткая культура, а не свободная культура родины.

Лидеры таких экстремистских групп, как «Талибан» и ИГ, известны своим умением привлекать в свои ряды неприкаянные души вроде Линда. И очень часто они заявляют о том, что их общий враг – свобода нравов. Создатель «Аль-Каиды» Усама бен Ладен открыто заявлял, что считает свободный Запад омерзительным. В ноябре 2017 года ЦРУ рассекретило более 450 тысяч документов, захваченных во время налета на убежище бен-Ладена в 2011 году, в том числе его личные дневники. В четырнадцатилетнем возрасте он писал о своем посещении Великобритании: «Мне не очень понравилось, и я заметил, что их общество отличается от нашего и что они морально распущены». Египетский литератор Сейид Кутб, впоследствии ставший одним из лидеров египетских «Братьев-мусульман», высказывался похожим образом в очерке 1951 года «Америка, которую я видел». Он утверждал, что Соединенные Штаты чрезмерно материалистичны, легкомысленны и одержимы насилием и сексуальными наслаждениями. Он считал, что американцы лишены каких-либо моральных устоев. «Вопросы этики и морали – некая иллюзия в представлении американцев», – писал он.

Некоторые члены террористических организаций не останавливаются перед нападениями на своих соотечественников, чтобы уничтожить то, что им кажется проявлениями слишком распущенной и «аморальной» культуры. Изучая тему терроризма, я получила возможность лично убедиться в этом в Индонезии. В августе 2017 года я отправилась в Джакарту, чтобы проинтервьюировать Али Имрона – одного из организаторов терактов 2002 года на индонезийском острове Бали с более чем двумястами погибших и многими сотнями раненых. На встречу со мной и моими сотрудниками его доставили из тюрьмы в полицейский участок, где мы в течение нескольких часов разговаривали через переводчика.

Как сказал нам Имрон, джихадисты одобряют удары не только по Западу, но и по собственным властям.

«Почему считаются приемлемыми насильственные действия против соотечественников-индонезийцев?» – спросила я.

Он посмотрел мне прямо в глаза. «Джихадисты считают, что любые представители власти – шайтаны, поскольку не следуют мусульманским законам. А раз они неверные, их убийство вполне оправданно». С этой точки зрения бары, ночные клубы и бордели – враждебный исламу разврат, ответственность за который несут власти.

После многих лет перевоспитания в тюрьме Али, по его словам, все еще стремится к исламской государственности, но отвергает насилие в качестве средства достижения этой цели. Теперь он считает возможным исламское государство, терпимое к этнокультурному и религиозному многообразию, и старается убедить в этом других. Вместе с Насиром Абасом – инструктором, обучавшим его в Афганистане, – Али занимается дерадикализацией джихадистов, находящихся в индонезийских тюрьмах. Методами диалога и дискуссии они внушают заключенным из числа террористов мысль о том, что насилие противоречит исламу и что индонезийские власти не являются противниками мусульман.

Терроризм – сложное многофакторное явление. Один из таких факторов – дилемма «жесткость – свобода». Она затрагивает условия, в которых образуются террористические группировки, а также причины их привлекательности. Это знание может быть полезным для предотвращения подобных случаев и выработки мер противодействия.

Битва глобалистов и националистов

Дилемма «жесткость – свобода» лежит в основе многих других мировых геополитических событий. На первый взгляд может показаться, что это не относится к взлету популистских политиков в 2016 году: Марин Ле Пен во Франции, Маттео Сальвини в Италии, Геерта Вилдерса в Нидерландах и Виктора Орбана в Венгрии. Но на самом деле это следствие все того же культурного рубежа: истосковавшиеся по жесткости националисты сопротивляются поборникам свободы – глобалистам.

Успехи крайне правых европейских партий, как и Брексит и победа Трампа на выборах 2016 года, стали возможны во многом благодаря людям, испытывающим нарастающую тревогу по поводу экономического спада и подрыва общественных устоев в быстро изменяющемся мире. Лидеры-популисты всего мира с готовностью эксплуатируют желание этих людей вернуться к жесткому общественному устройству. Часть французов боится нарастания иммиграции и винит прибывающих в страну в росте терроризма и засорении истинно французской культуры. Выступающая с позиций французского национализма Ле Пен апеллирует именно к их озабоченности. Наши опросы французских избирателей в преддверии выборов 2017 года продемонстрировали примерно то же, что и наши американские опросы относительно популярности Трампа: люди, в наибольшей степени чувствующие себя в опасности, хотели большей жесткости и, соответственно, собирались голосовать за Ле Пен. Хотя в итоге Ле Пен проиграла выборы, рост ее популярности – пример того, как рубеж между жесткостью и свободой обозначает себя в мировой политике.

Разумеется, это далеко не единственный пример. Схожие проблемы волновали сторонников партии «Закон и справедливость» в Польше: они видели в глобализации угрозу и хотели утвердить более строгое понятие национальной идеи. Сторонники австрийской Партии свободы и немецкой «Альтернативы для Германии» также видели в растущей численности иммигрантов угрозу экономике, безопасности и культурной идентичности. Как показывают исследования политологов Рональда Инглхарта и Пиппы Норрис, резкий взлет популизма во всех этих странах был в большой степени негативной реакцией на мультикультурализм и глобализацию. «Во всех этих случаях граждане восставали против культурного расслоения», – сказал мне Инглхарт. Люди благосклонно воспринимали дискурс новых лидеров, потакающих их обеспокоенности и предлагающих верное средство – возврат к жесткому социальному устройству, где каждый гражданин знает свое место.

Надуманные экзистенциальные угрозы выживанию и культурной идентичности можно считать одной из причин возрастания количества неонацистских движений по всему миру. Например, начиная с 2014 года в Германии наблюдается рост числа экстремистов крайне правого толка, хотя до этого их численность неуклонно снижалась на протяжении многих лет. В 2016 году в Соединенных Штатах начитывалось более 900 ксенофобских организаций всех мастей – неонацистов, куклуксклановцев, белых националистов, неоконфедератов и скинхедов. Это на 17 % больше, чем в 2014 году.

В августе 2017 года в Шарлотсвилле, штат Вирджиния, состоялось одно из крупнейших мероприятий белых расистов в новейшей истории США – марш «Объединенных правых», протестовавших против переноса памятника генералу-конфедерату. Демонстранты стразу же вступили в стычки с контрпротестующими, и акция переросла в пугающую вспышку насилия. При наезде автомобиля на толпу контрпротестующих погибла 32-летняя Хизер Хейер и более 30 человек получили увечья.

С тех пор американцы бьются над проблемой истоков агрессивности ультранационалистов – выступавших под боевыми знаменами конфедератов и скандировавших расистские лозунги под транспарантами со свастикой. Часть из них открыто демонстрировала свое огнестрельное оружие. Что ими двигало? Психологи Патрик Форшер и Нур Ктейли опросили более 400 человек, считающих себя альтернативными правыми. Результаты опроса говорят сами за себя. В отличие от опрошенных в контрольной выборке белые националисты говорили, что под угрозой находится непосредственно их жизнь. Особое беспокойство они испытывали по поводу растущего числа иммигрантов, лишающих американцев рабочих мест. Участие в экстремистской группировке было их способом реакции на страх остаться не у дел. Как мы уже знаем, при появлении любой угрозы – физической, экономической и даже духовной – группы сплачиваются, а вслед за этим появляется негативное отношение к аутгруппам.

Националисты подогревают антииммигрантские настроения по всему миру. По данным опроса, проведенного международной маркетинговой фирмой Ipsos в 24 странах, каждый второй респондент полагал, что иммиграция чревата нежелательными переменами в его стране. Из 17 тысяч опрошенных половина считала, что в их стране слишком много иммигрантов, и лишь 28 % полагали, что иммиграция положительно сказывается на экономике. В 2015 году исследовательский центр Pew установил, что жителям Соединенных Штатов при упоминании об иммиграции чаще всего приходит на ум слово нелегальная.