Мю Цефея. Делу время / Потехе час

Второй кавалер и вовсе носил гражданскую одежду. Казалось, он просто слушает вальс, но Арнольд заметил в его руках странное деревянное устройство с зажимом.

— Оставь его, — бросил он военному и присел на корточки. Довольно ловко, явно не впервые, приладил устройство, закрепив его на пальцах заключенного. — Люблю Вагнера. Карл, играй, играй громче! И душу, душу вкладывай в музыку. Любую работу надо делать с душой, с самоотдачей, — улыбнулся он пианисту, а затем сосредоточился на своем деле. Через несколько секунд комнату сотряс крик, который не способна заглушить даже самая громкая музыка, а в деревянном устройстве остался ноготь с пальца заключенного.

Карл, осознавая важность и ответственность своей миссии, изо всех сил старался сыграть «Цюрихский вальс обожания» как можно чище, эмоциональнее и громче.

* * *

Зал Берлинской оперы утонул в аплодисментах, и еще минуту пианист сидел и смотрел на свои руки, лежащие на клавишах, не в силах поднять голову. Кажется, по его щеке катились слезы, но с первых рядов зрительного зала не разглядеть. Публика ликовала — с какой страстью был исполнен вальс! К тому же за роялем не кто-то, а прославленный композитор Арнольд Шёнберг! Все ожидали, что он поклонится зрителям — дирижер специально держал паузу, — однако он поднялся со стула и на трясущихся ногах, чуть покачиваясь, пошел в сторону кулис. По залу пронесся шепот: пожилому композитору плохо? Что-то случилось?

Фуртвенглер торопливо взмахнул дирижерской палочкой, и по опере разнеслись первые аккорды самой ожидаемой и узнаваемой композиции.

Первые звонкие пассажи струнных мгновенно создали атмосферу упоения победой, жизнью, богатырской скачки. Музыка все разрасталась, захватывая все более широкий диапазон, выводя на сцену валькирий. И вот уже зрители, словно наяву, слышат ржание коней, звон оружия, хохот воительниц и их боевой клич.

Под героическую и величавую тему трех тромбонов и труб Шёнберг понял, к чему ведет фюрер немецкую нацию. Ханке прав в том, что Гитлер предлагает людям «все, что естественно для любого человека с начала времен». Вот только наиболее естественно для него — убивать. Смерть — самое естественное состояние для любого живого организма. Мы каждый день убиваем природу, животных, насекомых, людей и умираем сами. Тысячи лет люди пытались уйти от своей природы, создавая музыку, искусство, мораль, религию, одеваясь в это как в латы, предохраняющие от собственной жестокости. И как же до сих пор просто сорвать с людей эти латы.

Шёнберг стоял за кулисами, слушал фаготы, валторны и контрабас, и его трясло. Не от того, что он видел, перенесшись в камеру пыток неизвестного ему года и места. А от того, что чувствовал. А чувствовал он пьянящий аромат крови, удовольствие при виде корчащегося подонка, жажду власти и благодарность своему вождю за то, что тот содрал мишуру и позволил жить так, как задумала природа.

Этим же вечером Арнольд Шёнберг вместе со своей женой Гертрудой уехали в Америку. Больше композитор никогда не играл Вагнера. Даже тринадцатого июля пятьдесят первого. В тот вечер он попросил играть жену. До сих пор «Парсифаль» приводил его в состояние священного трепета, и не удивительно: сам Вагнер называл это произведение не оперой, а «торжественной сценической мистерией», религиозной церемонией и даже запрещал аплодисменты во время исполнения.

Арнольд ждал целый день. Гертруда ворчала, чтобы он прекращал свои глупости, но Арнольд не слушал ее слова, лишь ее музыку. Снова и снова он просил ее играть.

Время приближалось к полуночи, когда перед взором старого композитора возник мальчик в шортах и спущенных гольфах. Он с опаской озирался, разглядывая витражи и книжные полки, большой письменный стол, обтянутый зеленым сукном, и настольную лампу. Заглянув в бумаги, сложенные аккуратной стопкой, отшатнулся, обернулся и уставился на Шёнберга. Арнольд боялся этого момента, боялся захлебнуться в эмоциях, вскочить, заговорить, обнять, но он так долго ждал, так долго переживал и столько раз прожил все в голове, что сейчас совершенно спокойно лежал на диване, с легким любопытством рассматривая юного гостя. О, эти жуткие ботинки! Как он ненавидел их в детстве! Отец, обувной мастер, делал их в первую очередь крепкими и неубиваемыми, а о легкости и комфорте речи не шло.

Из соседней комнаты доносилась партия «Парсифаля» для фортепиано. Музыка рассказывала, как наивный юноша, выросший в лесу, превращается в рыцаря, достойного служить святому Граалю. Старик блаженно щурился от любимой мелодии, словно ловил последние лучи уходящего в зимнюю спячку солнца, а мальчик отдался восторгу нового, вошедшего в его жизнь с неотвратимостью летящей пули. Но вот стихийная сила ослабла и выпустила из своего плена: Гертруда закончила играть.

Арнольд очнулся и вспомнил об ускользающем времени, о том важном, что нужно успеть. Жадно оглядел он еще раз худенького еврейского мальчика с тонкими пальцами и произнес:

— Тринадцать — несчастливое число.

Вот и все. Пора. Что ж, даже если бы у него был выбор, он бы не пожелал иной смерти, как под «Парсифаля» Вагнера.

За тринадцать минут до полуночи великого композитора не стало.

Зона контроля (автор Сергей Лебеденко)

Будущее принадлежит призракам.

Жак Деррида

Смерть — это иллюзия. Я надеюсь, что когда-нибудь мы сможем использовать технологии, чтобы стереть границы между прошлым, настоящим и будущим.

Бина48, социальный робот, созданный на основе профиля реального человека

Зоны контроля лесных пожаров представляют собой территории, в которых действующие лесные пожары позволяется не тушить при отсутствии угрозы населенным пунктам или объектам экономики в случаях, когда прогнозируемые затраты на тушение лесного пожара превышают прогнозируемый вред, который может быть им причинен.

Из приказа Минприроды

…А потом пожары вышли за пределы зоны контроля и добрались до химического завода. Но никто не обратил внимания.

Все просто забыли, что тут когда-то был химический завод: основной цех закрыли в девяностом или девяносто первом, директор устроился брокером на биржу и быстро поднялся. Потом его убили. Его сотрудники продали остатки продукции и на оставшиеся деньги забухали. Большинство прожило чуть дольше, чем директор.

Оставалась еще лаборатория, но в девяносто третьем закрыли и ее — приезжал какой-то генерал в оранжевой куртке и орал, что ему в реке потравили всех рыб.

Потом завод попыталось захватить одно бандформирование, но во время неизбежной в таких случаях полевой работы произошел неприятный инцидент с сыном заммэра по хозяйственной части, который приходился шурином тому самому генералу, которому рыб травили. В результате глава бандформирования, который копил на Канары, уехал в Магадан, а формирование расформировалось.

Поэтому химический завод пустовал. Сквозь будку КПП проросла березка. Пол казался ржавым от густо растущих подберезовиков; собирать их было некому.

Резервуары с токсичной херней тоже стояли нетронутыми. А потом пожары вышли за пределы зоны контроля и добрались до химического завода, и доведенная до температуры детонации токсичная херня рванула. Остатки цехов и лаборатории вместе с березками и подберезовиками превратились в гигантское облако, которое ветер понес в сторону города.

Но все обошлось, никто не пострадал. Все было под контролем. Так, по крайней мере, писали ТАСС и «Яндекс».

«Мы в порядке, мы в полном порядке», — успокаивал мамин бот издергавшуюся Ксюшу. Бот был очень похож на маму: те же красные кончики волос, крашенные довольно небрежно, из-за которых Ксюша называла маму индейцем; дырочка в мочке правого уха, на том месте, где должна быть сережка, но мама перестала ее носить — «правая все время теряется». Даже говорил бот примерно так же, как мама, с вопросительными интонациями в утвердительных предложениях — черта, позаимствованная, кажется, у одного давнего приятеля, панка-переростка, который почти выветрился из маминой памяти, но остался легким отпечатком в ее речи.

— Курлыка, ты же знаешь, что я бы тебе обязательно позвонила, если бы что-то было не в порядке? — сказал бот маминым голосом и улыбнулся, слегка наклонив голову. В уголке рта обозначилась ямочка, к которой Ксюша прикладывалась губами, когда мама сердилась. Ее «тревожная кнопка». Почти всегда срабатывало.

Ксюшу передернуло, она отвернулась от бота, перехватила браслет на запястье. Это уже слишком, это уже выход за пределы зоны контроля.

— Мам, я тебе потом позвоню, ок? Хочу с тобой поговорить. Не с ботом.

— Ой, Кшись, как скажешь, — ответил бот с фирменной маминой интонацией, как бы в издевку: я говорю как твоя мама, использую ее жесты и мимику, я выгляжу как она — какая степень реальности тебе еще нужна?..

После предупредительного сигнала бот исчез, ушел обратно в виртуал.

Эти боты слишком живые и оттого пугают. Как восковые фигуры, которые кажутся забавными ровно до того момента, как вдруг понимаешь, как они похожи на оригинал. Поэтому мало кто заказывал инъекцию нанороботов. Казалось бы, простая операция: один укол — и вот ты можешь заниматься своими делами, пока одна копия тебя отмечает свадьбу друзей, а другая занята версткой проекта. Всего-то нужно нажать на браслет, чтобы вызвать меню ботов и отправить одного из них на задание, но…

Но когда перед тобой оказывается бот твоего друга, все время приходится убеждать себя, что это не твой друг.

Это и есть зона контроля: граница, когда понимаешь, что перед тобой не человек.

В лифте Ксюша встретила Дашу из бухгалтерии. Даша смотрелась в виртуальное зеркало и придавала контур губам. Даша увольнялась — переводилась на должность диспетчера финансовых ботов в «двойку». По случаю повышения Даша собирала вечеринку с синтетическими коктейлями и последними альбомами «Эспи Джармо» и «черных риелторов». Вечеринка планировалась в формате «без ботов» — Даша хотела организовать пространство, чтобы «хоть где-то можно было обнять человека так, чтобы он не замерцал и не растворился в воздухе, как привидение гребаное, понимаешь?».

Ксюше в тот день предстояла защита клиента от налоговиков, которая могла затянуться до вечера, так что она мягко отказалась.

Уже в офисе Ксюша отправила сообщение Халиной насчет мамы. Халина появилась быстро. Она была Ксюшиной терапевткой-гештальтистом и после двух лет терапии могла бы назвать себя ветераном Ксюшиных внутренних конфликтов, если бы имела склонность к поэзии. Халина выслушала Ксюшу, задумчиво посасывая электронную сигарету, затем усмехнулась и напомнила, в каких случаях зона контроля нарушается на самом деле. Ксюша расслабилась. Халина рассказала анекдот из практики:

«Приходит клиент к терапевту. Рассказывает о своем случае. Потом терапевт говорит:

— Я ничем не могу помочь.

— Мой случай слишком сложный?

— Нет. Просто вас не существует».

Дополнительный юмор был в том, что Ксюша как раз очень даже существовала, а вот Халина — нет. Посмеялись. Потом Халина растворилась в кондиционированном воздухе офиса, а Ксюша подумала, что почему-то от маминого бота ей кринжово, а от Халиной нет. Может, дело вовсе не в виртуальной маме, а все-таки в пожарах, которые накрыли родной город облаком химического говна? В любом случае, нужно будет продлить подписку на Халину.

И еще хорошо, что боты не курят, подумала Ксюша по дороге в рабочую зону. Если бы мамин бот достал из кармана пачку «Бриза» и пыхнул виртуальным дымом с запахом жимолости, Ксюша бы точно сошла с ума.

Вживую Ксюша не видела маму два года.

Ксюша работала консультантом, на позиции не начальной, где тебе дают команду необученных ботов и отправляют лопатить сырые массивы клиентских данных, но и не на высокой, где знай себе пей коктейли на переговорах, а если лень надевать высокую шпильку, можешь весь день проваляться в ванной, а на презентацию отправить бота, который выступит, поулыбается и пофлиртует за тебя. Конечно, руку ему пожать нельзя, да и гендир потом пожурит, что чужой зоной контроля злоупотребляешь, только это все мелочи по сравнению с тем, что целый день можно проваляться в ванной и ни с кем не разговаривать.

Но нет, Ксюша была на средней позиции. Это когда компания предоставляет тебе корпоративных ботов, но ты ведешь проект сам. Видишься с клиентами (вживую, разумеется), после чего принимаешь задачу и решаешь ее со своей маленькой цифровой армией. Вот и сейчас бот-налоговик (под маской суховатого молодого человека с короткой стрижкой и в очках, почему-то с грузом недосыпа под глазами) внезапно нагрянул на дигитальные пажити клиента, где его встретили две Ксюшины близняшки. Один Ксюшин бот занялся поиском уязвимостей в клиентских схемах ухода от налогов, пока другой предоставлял налоговику документы по дочерним предприятиям клиента, с которыми точно все было в порядке.

Пока корпоративные боты обосновывали налоговые вычеты клиента, Ксюша, закинув на столешницу босые ноги, пролистала свой ботоводческий список: Ева с ядерно-зелеными волосами читала на конференции доклад, Алена готовила отчет по обновлениям друзей в соцсетях, а Семен спорил насчет коммуналки в квартире, доставшейся Ксюше после очередного раунда реновации. Семен был Ксюшиным любимцем: однажды она отправила его на переговоры по поводу открытия филиала немецкого клиента, и присутствующие не могли понять, откуда в переговорной взялся мужик в красном полосатом пиджаке с надписью «DEAD DON’T DIE» во всю спину. А в другой раз Ксюша послала Семена к родителям, но забыла про разницу часовых поясов, так что можно только представить, что почувствовала мама, когда в два часа ночи у холодильника она обнаружила белозубого Семена с мелированной прической, который таращился на нее с нескрываемым обожанием. Кажется, это был единственный раз, когда отец схватился за дедово охотничье ружье.

Незанятым оставался последний Ксюшин бот, которого Ксюша никак называть не хотела и который перенял, кажется, две черты, которые Ксюша старательно скрывала от себя и от других: склонность драматизировать и пессимизм.

Как раз в этот момент браслет пропищал. Сообщение от Жени.

«Хей Аксенова я тут запустил все кампании в движ и готов запуститься сам)) как Гагарин в космос)) го в кальянную после пяти? да, да?»

Ксюша шумно выдохнула и спросила себя, почему она отказалась от предложения Даши.

Женя работал рекламщиком: руководил креативными ботами, а свободное время гонял по округе на скейте. А еще увлекался ксилографией: водил резцом железным по брусьям-шаблонам деревянным, и, глядя, как его длинные пальцы танцуют по картине, нельзя было сказать, что по основной работе Женя был хард-программером, из таких, которые наотрез отказываются заводить всяких ботов. Женя обещал Ксюше нарезать на свинцовом брусе ее портрет и поставить на самое видное место, рядом с портретом одного из президентских ботов и видом на башню Гибкости. Но он не знал, что все Ксюшины краши ever были личностями холодными, как бы отстраненными и в то же время масштабными: организовать выставку за час, спасти правозащитника от полицейских ботов, решить проблему с сетью в районе — а потом спокойно сесть и записывать «ипишник» или устроить велопробег. У Жени же все было как-то локально и скучно: реклама, ксилография, мемы про леваков. Но просто так сказать Жене и его резцу «пока» Ксюша не могла: не любила, когда люди, в смысле реальные люди, чувствовали из-за нее фрустрацию.

Так дело и затянулось, и теперь хипстоватый Женя с жиденькой рыжей бородкой звал ее в кальянную. Перед Ксюшей встала дилемма: отправить к Жене Ксюшу-«драма квин» или проигнорить. Ксюша-«драма квин», конечно, пыл Жени охладит окончательно, и Женя отправится впечатлять ксилографией кого-нибудь другого, но ботов обычно на свидания не посылали. Считалось, что зона контроля разрушает интимность момента: хочешь погадать по руке, провести пальцем по чужой линии жизни или приобнять за плечи, а плечи вдруг замерцают, и ты поймешь, что все это время говорил с воздухом. Бота нельзя угостить коктейлем, бота не посадишь в такси, придерживая дверь, бота не пригласишь к себе — и тем более не сможешь у него переночевать.

Но если удачный вечер не светит в любом случае, то можно ограничиться и ботом, подумала Ксюша, созерцая в интерфейсе, как Ева отвечает на вопросы заинтересованной аудитории о проблемах тройной капитализации цифровых активов. Все-таки правильно я сделала, что избавилась от зеленых волос в семнадцать, решила Ксюша.

Она одела «драма квин» в подобающее роковой женщине черно-красное платье. Встреча с Женей улетела в окно расписания бота, и Ксюша вернулась к полю битвы ботов с налоговиком, где, судя по туманным намекам фискала, уже попахивало угрозой передачи дела в арбитраж.

Через два часа Ксюша расправилась с заданием и приказала одному из ботов составить для клиента меморандум, после чего сняла браслет, отправилась в душ и включила холодную воду. Спустя пару минут Ксюша переключилась на горячую, прочитала отчет Алены о просмотренных соцсетях и тут вспомнила о своем обещании позвонить маме.

Гудки.

Мама-мама-мамочка, возьми трубку.

Гудки.

Мам…

Токсичная хрень накрывает город, пока пожар выходит из зоны контроля и ползет по верхушкам деревьев.

Мама-мама-мамочка.

Ксюша набрала Мишу. С Мишей у них были странные, неоднозначные отношения, которые закончились однозначным разрывом. Он случился еще в ту эпоху, когда «тиндер» было принято писать без транслитерации, а один полуостров еще только совсем недавно оккупировали русские туристы. На санкции ответили контрсанкциями, и обе стороны обменялись обоюдным блоком по всем сетям и направлениям. Но сейчас-то другое: сейчас бы услышать хоть один голос из-за того облака, которое показывали по телику.

Но нет. Тоже гудки. И молчание.

Ксюша забронировала билеты на самолет на тот же вечер. Бот начальника всем своим холодным петербургским видом дал понять, что внезапный выходной сотрудницы в его планы не входил. Ксюша прикрылась свежей победной реляцией и продавила босса на отгул. Считать биллинг рабочих часов она оставила освободившуюся после конференции Еву.

Ни по одному из номеров в Ксюшином родном городе трубку не брали.

***

— Но это же выход за зону контроля!

Давно наступила ночь, но в переговорной все еще было утро. Стены комнаты сохраняли естественный солнечный свет и тепло в комнате. Город был похож на ярко освещенную диораму. Еще одна иллюзия.

Проще было бы оставлять переговоры ботам, но корпоративные стандарты это запрещали. Запрет на ботов — кажется, единственный корпоративный стандарт, который все еще уважали.

На одной из стен транслировался экран, на который проецировалась картинка: две головы зеленовато-рыжего облака тянутся к городу, затем поглощают пятиэтажку, водонапорную башню, гаражи, торговый центр с модным когда-то остеклением, затем сжирает еще пятиэтажку и еще, и вот облако закрыло собой весь экран. Только труба электростанции торчит из тумана, как свечка над слоем крема на праздничном пироге. Подводка: «ПОЖАРЫ ДОБРАЛИСЬ ДО ХИМИЧЕСКОГО ПРЕДПРИЯТИЯ, НИКТО НЕ ПОСТРАДАЛ, МЧС ЛИКВИДИРУЕТ ПОСЛЕДСТВИЯ АВАРИИ».

— Ну да. И что? — фыркнул приземистый человек в синем костюме с квадратным золотым значком. Фазанов смутно представлял себе, какой уровень доступа загруженные в этот значок документы предоставляли, и с трудом сдерживал дрожь. — Вы что, хотите сказать, что у вас еще ничего не готово?

— Да как же это, готово, конечно, — сказал Еремеев, пальцами пригладив остатки волос. — Просто насколько этично…

— Об этике будем думать после завершения операции, — мрачно заметил приземистый, а его коллега слева, тоже в костюме, глянул на ученого с прищуром:

— Вы что-то не задумывались об этике, когда просили у Цепи денег на разработку, Еремеев.

— Я не буду внедрять решение, которое самым непредсказуемым образом отразится на…

В переговорке было пятеро. Два представителя Цепи — одной из новых государственных структур, о существовании которой знают все, но всуе не упоминает никто; еще два представителя компании-разработчика — Еремеев и Фазанов — и еще третий, загорелый блондин в напичканной электроникой кожаной куртке. Выглядел он так, словно ничто из происходящего в комнате его не касается: не задал ни единого вопроса, сидел, сцепив руки на затылке, и даже не снял очков с темными линзами. У Фазанова закралось подозрение, что во время разговора этот тип подключился к одной из сетей уличного наблюдения и подглядывал за своей бывшей или бывшим. Во всяком случае, он выглядел как человек, у которого мог быть подобный доступ.

— Сначала подумайте о том, не согрешили ли вы против Цепи, — ухмыльнулся приземистый, выразительно покрутив пальцами золотой значок.

— Я служил на Кавказе, меня запугать сложно, — напрягся Еремеев.

— Господа, давайте успокоимся, — успокаивающе приподнял руку коллега приземистого, после чего сцепил пальцы и участливо поглядел на Еремеева и Фазанова. — Иван Евгеньевич, я понимаю, как это выглядит с вашей стороны. Приходят тут какие-то в ведущую технологическую компанию страны и требуют… Но вы посмотрите и с нашей стороны. Вы занимаетесь передовыми разработками: беспилотные авто, дома-конструкторы… Ну не мне вам говорить. Выигрываете тендер за тендером. Цепь не только не мешает, но еще и помогает вам! Никогда вами не интересовался Девятый отдел, никаких проблем с регистрацией патентов или доступом к трансграничным переговорам и даже ни малейшего интереса со стороны пожарной охраны, а ведь тут, — чиновник обвел комнату указательным пальцем, — довольно много электроники, наверняка не предусмотренной архитектурным планом, а? — Он подмигнул. — Тут, конечно, утро, но я-то знаю, что не спал уже восемнадцать часов.

Еремеев пристыженно молчал. Достал платок и оттер пот со лба.

— И в обмен на это государство просит у вас небольшую услугу. Всего лишь воспользоваться разок вашей последней разработкой. Безделица ведь. Вам же и самим нужно ее как-то испытать, не так ли, Алексей Васильевич?

Теперь передавали прогноз погоды. В столице был ливень и порывистый ветер. Вот почему дребезжит стекло, догадался Фазанов. По ту сторону иллюзии наступала осень.

Про пожары в прогнозе было ни слова. Человек со значком махнул рукой, и экран погас.

— Мы просто не можем понять, зачем Цепи нужен такой… сомнительный эксперимент. — Еремеев хрипел. — Если можно воспользоваться более традиционными методами…

— Боюсь, это нецелесообразно экономически, — ответил цеповой. Он улыбался, но взгляд был жестким. — Экономически и репутационно. Разбирать кучу жалоб, судиться, обновлять программы медботов и ботов-психологов, полицейские операции… Миллионные траты.

— То есть просто дешевле нарушить зону контроля?

Цеповой улыбнулся.

— Именно.

Фазанов перевел взгляд на блондина. Тот по-прежнему молчал, сцепив руки за головой.

А вот Ваня Еремеев выглядел уничтоженным. Он попросту забыл. Фазанов показал два пальца. Еремеев просиял.

— Есть проблема, — сказал он, возвращаясь к мужчинам в костюмах. — Чтобы запустить операцию, нам потребовались бы все данные граждан. Не просто имя, номер, адрес и айпи. Нужны дактилоскопия, рисунок глаз, даже образец ДНК — иначе зона контроля останется нетронутой. А если у нас нет ДНК… — Еремеев развел руками. Фазанов с удовольствием наблюдал, как мрачнеют чиновники.

— Так что, господа, если способов быстро раздобыть образцы у вас нет… — поднялся Фазанов, уже предвкушая свободный от тревог вечер дома, как вдруг молчавший до того блондин сказал:

— Есть.

Он снял очки и глядел на Фазанова модным, неестественно пурпурным цветом глаз.