Северные крестоносцы. Русь в борьбе за сферы влияния в Восточной Прибалтике XII–XIII вв. Том 2

Направляя отдельных послов в Псков, немцы не только фиксировали положение вещей и независимость местной общины, но специально подчеркивали это. Вся ситуация 1253 г. должна была оказать влияние и на псковичей. При нападении они не смогли или не решились справиться с интервентами самостоятельно, но запросили новгородской помощи. Позднее, однако, сами пошли в Виронию, бились с немцами в поле и победили. Самосознание горожан должно было укрепиться, а причиной прежней пассивности могло быть признано отсутствие своего князя. В 1250-х гг. мы будем наблюдать попытки псковичей утвердить у себя независимого правителя, что было обусловлено как становлением городской общины[170], так и внешней угрозой. Одновременно наблюдался и обратный процесс: правители Северо-Востока, поставленные перед необходимостью признать безоговорочную власть монголов, нередко делали попытки уйти из подконтрольных Орде областей и закрепиться в землях, куда ордынцы пока не добрались.

Первым таким правителем был Андрей Ярославич, герой удивительной и уникальной ситуации, когда великий князь бежит из столицы и пытается укрыться в захолустном Пскове, а потом и в Ревеле, и в Упсале. Чуть ли не его примеру последовал уже в январе 1254 г. Ярослав Ярославич, союзник Андрея в битве у Переяславля. Суздальская летопись сообщила:

«На зиму по Крещении Ярославъ князь Тферьскыи, сынъ великого князя Ярослава, с своими бояры поеха в Ладогу, оставя свою отчину; Ладожане почьтиша и достоиною честью»[171].

Информация о перемещениях Ярослава заканчивалась для северо-восточного автора в Ладоге. Однако новгородская летопись ничего не знает о поездке князя в Ладогу, но сообщает, что он вокняжился в Пскове:

«Того же лета, на зиму, выбеже князь Ярославъ Ярославичь из Низовьское земли, и посадиша его въ Пльскове»[172].

Исследователи нередко видят причину бегства Ярослава в его ссоре с братом Александром[173]. Вполне вероятное мнение, но слишком явно указывающее на неуживчивый характер нового великого князя: фиксируется целая череда ссор — 1248, 1252, 1254 гг. После смерти Святослава Всеволодовича в 1253 г. мы продолжаем наблюдать распад суздальской династии на две группировки: 1) Александр Ярославич с ростовскими князьями — потомками Константина Всеволодовича; 2) Андрей и Ярослав Ярославичи. Первая группа условно может быть связана с политикой «замирения Орды», а вторая — сторонники неприятия монгольской власти. Представители второй группы потерпели поражение — прежде всего, от войск Неврюя. Андрей немедленно отправился в эмиграцию, а Ярослав более полутора лет оставался на Северо-Востоке, пытаясь примириться с положением дел. Теперь можно было сказать, что антимонгольски ориентированный правитель обосновался в Пскове.

В 1255 г. разгорается конфликт новгородцев с Александром Ярославичем. Считается, что горожане пытались воспротивиться безусловному хозяйничанью в городе ставленников великого князя. Александр после переезда во Владимир в 1252 г. назначил к ним малолетнего сына Василия, что должно было закрепить за его наследниками новгородский стол и существенно урезать местные вольности[174]. В 1255 г. горожане выгнали Василия и «вывели» к себе из Пскова Ярослава[175]. Александр Ярославич двинул войска, Ярослав бежал, и горожане вынуждены были покориться[176].

В этом контексте примечательными будут наблюдения о сроках возвращения князя Андрея из Швеции и о результатах этой поездки. Первый результат мы уже наблюдали: очевидно, что информация о Неврюевой рати, полученная в гипертрофированной форме от Андрея архиепископом Альбертом, заставила немцев с союзной Литвой начать наступление в 1253 г. Провал этого наступления вынудил латинян к осторожности. Следующую вылазку, отмеченную летописью под 1256 г., произвели уже шведы вместе отрядами крупных феодалов из Виронии фон Кивелей — они попытались закрепиться на восточном берегу Нарвы:

«Придоша Свеи, и Емь, и Сумь, и Дидманъ [Дитрих фон Кивель] съ своею волостью и множьство [вероятно, чуди] и начаша чинити городъ на Нарове. Тогда же не бяше князя в Новегороде, и послаша новгородци в Низъ къ князю по полкы, а сами по своеи волости рослаша. Они же оканьнии, услышавшее, побегоша за море»[177].

Эстонцы (чудь), вероятно, были привлечены как рабочая сила для возведения укреплений. Основными инициаторами вторжения представлены шведы с союзными финнами и тавастами. Состав армии вторжения сильно напоминал 1240 год. Инициатором нападения на этот раз, без сомнения, выступил управитель шведского государства — ярл Биргер, имевший большие планы по расширению своих владений в Восточной Прибалтике[178]. У Биргера гостил великий князь Андрей со своей супругой галицкой принцессой. У нас нет серьезных оснований обвинять Андрея в причастности к этому предприятию, но информационным агентом он, скорее всего, был. В поздних летописях встречается версия, что Андрей во время пребывания в Швеции был убит — толи «от чюди», толи «от немець»[179]. В Софийской первой летописи говорится даже, что Андрей был убит во время сражения с немцами — «на рати убьенъ бысть от немець»[180]. С другой стороны, более ранние источники фиксируют смерть Андрея, названного князем Суздальским, в 1264 году — вскоре после Александра[181].

Причем Андрей назван в составе делегаций русских князей, побывавших в Орде в 1257 и 1258 гг. [182] Первая поездка, очевидно, связана со сменой хана — в 1255 г. умер Батый, которому наследовал малолетний Улагчи. Александр Ярославич собирался сразу же прибыть на Волгу, но этому помешали события на Нарве. Делегация князей уже в 1256 г. отправилась в Орду, но достигла только Тородда Радилова, откуда Александр повернул в Новгород, а дальше поехал только ростовский князь Борис Васильевич (сын Василия Константиновича), который доставил новому хану дары от великого князя:

«Поехаша князи на Городець, да [князь Александр поехал] в Новъгородъ; князь же Борисъ поеха в Татары, а Олександръ князь послалъ дары. Борисъ же бывъ у Улавчня дары давъ, и приеха в свою отчину с честью»[183].

В. Н. Татищев пытался реконструировать события таким образом, что дары Александра к Улагчи были связаны с просьбой помиловать брата Андрея, ставшего нижегородским князем:

«Поеха князь Андрей на Городен и в Новград Нижний княжити. Князь же Борис Василькович ростовский иде в Татары со многими дары. Такоже и князь Александр Ярославич посла послы своя в Татары со многими дары просити за Андрея. Князь Борис Василькович ростовский был у Улавчия и дары отдал, и честь многу прием, и Андрею прощение испроси, и возвратися со многою честию в свою отчину»[184].

Такое изложение, конечно, выдает измышления Татищева. События относились, надо полагать, к лету 1256 г., когда стало известно о строительстве шведами крепости на Нарве, а также о недовольстве этим новгородцев — Александр предпочел оборонять западные рубежи и укреплять свои позиции в Новгороде, чем ехать на поклон к малолетнему хану[185]. Однако обращает внимание, что к хану поехал только князь Борис, хотя в делегации 1257 г. названы уже «Александръ, Андреи, Борисъ», а в 1258 г. к ним прибавлен еще и «Ярославъ Тферьский»[186]. Андрей Ярославич вновь возникает на страницах русской летописи после 1252 г. только в 1257 г. Это вынуждает некоторых исследователей с доверием относиться к версии Татищева о прощении князя в 1256 г. [187]

Следует признать, что наказать Андрея в 1252 г. приказал Батый (или Сартак), а простить его и разрешить вернуться на Русь, скорее всего, мог уже их преемник Улагчи, то есть в целом дата около 1256 г. как время возвращения Андрея из Швеции выглядит приемлемой. В 1257 г. Андрей поехал к Улагчи, где получил полное прощение и, вероятно, по согласованию с Александром, был пожалован владением в Суздале. В следующем 1258 г. смирился с монголами и Ярослав Ярославич, обосновавшийся после Пскова и Новгорода в Твери.

Таким образом, при подготовке шведского вторжения на Нарву Андрей Ярославич находился за границей. Вполне возможно, что интервенты прикрывались им или его присутствием как санкцией на их закрепление на русских землях. Такая провокационная политика латинян должна была заставить Андрея порвать с ними и просить брата о возвращении.

В целом период 1253–1255 гг. выглядит изобилующим опасными для Северо-Запада Руси событиями. Волнения в 1255 г. в Новгороде должны были серьезно насторожить великого князя Александра. Прежде редко суздальские правители водили войска к Новгороду — но в этот раз, видимо, был особый случай.

Антимонгольская партия, возглавляемая Андреем и Ярославом Ярославичами, искала базу на севере — сначала в Пскове и Ладоге, а затем в Новгороде. Идеологическую поддержку им оказывали в Прибалтике и Швеции. Вероятно, ожидалась и военная помощь. Надо полагать, сочувствие этой линии обнаруживалось и у некоторых новгородцев, имевших плотные контакты с Псковом и эмиграцией. Все это накладывалось на сепаратистские устремления северян. Совершенно не случайно после изгнания Василия в 1255 г. в Новгород пригласили Ярослава, союзника Андрея, — ставка делалась на оппозицию монгольской политике Александра[188]. Однако что-то не заладилось.

Большинство местных жителей не имели четкого представления о монгольской власти. Угроза с запада в Новгороде ощущалась более очевидно. Кроме того, энергичные действия по убеждению горожан предпринял князь Александр. Ярослав бежал — вероятно, опять в Псков. Был восстановлен и закреплен приоритет великокняжеской власти[189].

Печать новгородского князя Дмитрия Александровича, 1276–1283 гг. (Янин, 1970. Т. 2. С. 160, 256, 304, № 385)

§ 4. Шведский поход на Нарву, 1256 г

Информация о волнениях в Новгороде, достигнув Швеции, должна была ускорить высадку на Нарве[190] Подготовка к этой кампании фиксируется уже с 1254 г.

В декабре 1254 г. умер папа Иннокентий IV — его преемником был избран Ринальдо ди Женне (Rinaldo di Jenne; ум. 1261), представитель знатной фамилии графов Сеньи (di Segni), к которой принадлежали папы Иннокентий III (1198–1216 гг.) и Григорий IX (1227–1241 гг.). Новый понтифик получил имя Александра IV. В определении политики в отношении восточных единоверцев он был продолжателем линии своих родственников, нередко демонстрировавших жесткие методы для приведения к покорности представителей иных конфессий. Александр IV был приверженцем линии агрессивного давления и борьбы с восточными «схизматиками»[191]. Как мы упоминали, 6 марта 1255 г. в послании литовскому королю Миндовгу он призвал к войне с русскими как с «неверными»[192]. Одновременно папа указал на необходимость содействия немецким колонистам Северной Эстонии в их стремлении расширить свои владения на Восток. У нового понтифика рижский архиепископ Альберт Зуербеер нашел полное взаимопонимание при определении внешней политики.

В послании от 19 марта 1255 г. Александр IV приказал Альберту подключиться к инициативе крупных североэстонских землевладельцев Отто фон Люнебурга и Тидерика фон Кивеля, которые обнаружили за Нарвой — в Водской земле и Карелии — язычников, склонных принять католическую миссию и покровительство Римской церкви:

«Поскольку благородные мужи Отто фон Люнебург и Тидерик фон Кивель, братья Рижского и Ревельского диоцезов (Otho de Luneborch et Tydericus de Kivel, fratres Rigensis et Revaliensis dioecesis), преданные, как любезные дети, Римской церкви, обратились к нам со своей просьбой о том, что они в соседней с ними земле небольшое количество язычников склонили к тому, чтобы оные язычники, с очами, открытыми разуму, страстно захотели достигнуть понимания христианской веры, мы, милостиво желая претворения обетов их в той земле, повелеваем тебе, коли это так, упомянутых язычников обратить в веру властью нашей, став главой их после того, как они определят место для сооружения епископальной церкви, и ей, как положено, выделят долю от доходов своих. <. > Если сочтешь, что все готово, поставь подходящего человека епископом и пастором их»[193].

Люнебург и Кивель были вассалами датского короля. Основные их земли располагались на северо-востоке Эстонии — в Виронии, но встречались и в других регионах Прибалтики, включая владения Рижского архиепископа[194]. Дитрих (Теодорих, Тидерих) фон Кивель (Tidericus de Kivael) был крупнейшим землевладельцем Виронии — вторым после датского короля[195]. П. Йохансен считал, что Дитрих занимал также должность фогта Виронии — возглавлял административно-судебную власть в регионе[196]. И. П. Шаскольский называл его «фактически господином Виронии», наиболее крупным феодалом в Прибалтике[197]. Некоторые земли Кивеля располагались на востоке Виронии, где, возможно, примыкали к Нарве[198]. Именно эти владения особенно пострадали в ходе русских вторжений в 1253 г. [199] Надо полагать, Кивель жаждал компенсировать убыток за счет новых приобретений за Нарвой, для чего и направлял послания в Рим. Считается, что Отто фон Люнебург (Otho de Luneborch) был сводным братом Дитриха, отчего их действия носили не только союзнический, но и родственный характер — предприятие Кивелей[200]. В папском послании речь идет о том, что они склонили к принятию католичества «небольшое количество язычников», проживающих в «соседней с ними земле», то есть, очевидно, в области води, ижоры и Карелии[201]. Прямо эти земли названы в папской булле от 3 августа 1255 г.: «язычники Ватландии, Ингрии и Карелии» (pagani Wathlandiae, Ingriae et Careliae)[202].

В послании от 19 марта 1255 г. Александр специально отметил, что Люнебург и Кивель относятся как к Рижскому, так и к Ревельскому диоцезам — то есть претендентами на духовную власть в землях восточнее Нарвы могут выступать как Рижский, так и Лундский архиепископы. Однако Дания в эти годы была поглощена внутренними усобицами и не могла выделить вооруженные силы для предприятий на Востоке и против Руси[203]. В результате 3 августа 1255 г. специальной буллой папа наделил архиепископа Рижского исключительным правом назначать епископа для Води, Ижоры и Карелии. Еще ранее — в 1247 г., как мы упоминали, Альберт назначил в Виронию своего епископа и фактически вывел эту область из подчинения Лундской церкви. В марте 1255 г. папа подтвердил права Риги назначать иерархов в Виронию[204]. 3 августа того же года он расширил эти права и за Нарву. В те же годы было создано и католическое «Карельское епископство». Ранее считалось, что первым епископом Карельским стал Фридрих Хасельдорф (Friedrich von Haseldorf), чье назначение датировали около 1256/1258 г. [205] Последние работы А. Селарта показывают, что это ошибочное мнение — по крайней мере в отношении Фридриха Хасельдорфа, который носил этот титул в 1268 г. [206] Скорее всего, первоначально епархия называлась Водская (Watland). Водский епископ (episcopus Watlandiae) Генрих упоминается в документах в 1262 г. [207] Однако ни тот ни другой иерархи так и не смогли побывать в своей епархии за Нарвой.

В каждом послании (и от 19 марта 1255 г., и от 3 августа 1255 г.) папа специально подчеркивал необходимость соблюдения прав Тевтонского ордена на часть добычи при завоевании новых земель:

«Но чтобы при этом не нарушались чужие права и особенно любезных детей магистра и братьев Тевтонского госпиталя св. Марии в Ливонии и Пруссии (magistri et fratrum hospitalis s. Maria Theotonicorum in Livonia et Pruscia)»[208].

Однако Орден все эти годы был занят войной в Курляндии и подавлением восстания на Эзеле (мирный договор от 27 августа 1255 г.)[209]. Он не мог оказать помощи Кивелям[210]. Вероятно, это заставило их обратиться к шведам[211]. Следует заметить, что как для датчан, так и для Риги Швеция являлась конкурентом в покорении Восточной Прибалтики. Шведы не успели к «разделу пирога» в Эстонии, но впоследствии вполне успешно действовали в Финляндии. При Биргере шведская экспансия активно набирала обороты. Ярл выделил для поддержки Кивеля крупный интернациональный отряд из шведов и их финских союзников[212].

Целью Биргера было строительство крепости в районе нарвских порогов — на восточном берегу реки[213]. Этим не только перекрывались важные торговые пути — как морской из Пскова и Дерпта (Тарту), так и сухопутный из Новгорода в Ревель[214]. Кроме того, фактически шведы перекрывали возможный маршрут ливонской экспансии на восток и делали заявку на монополизацию доступа в области води и карелов. Это никак не могло понравиться Рижскому архиепископу, Ордену и Дании. В 1250-х гг. древнее эстонское укрепленное городище начинает превращаться в пограничную крепость, столицу отдельной датской волости — город Нарву[215]. Как пишет Е. Л. Назарова: «Шведы, занявшие восточный берег реки и начавшие строить свою крепость напротив эстонско-немецкой (датской) Нарвы, отрезали ливонцев от территорий, которые те уже считали своими»[216]. Исследовательница считает, что именно отсутствие поддержки у своих единоверцев в Прибалтике заставило шведов быстро ретироваться домой, едва заслышав приближение новгородских войск — при нападении армии Александра шведы могли оказаться между двух огней[217].

Быстрый отход шведов, очевидно, был связан и с известиями о масштабных приготовлениях новгородцев[218]. В этом плане особенно примечательно, что, даже завершив приготовления и подступив к Нарве, русские все же за нее не пошли, но предпочли произвести нападение на Тавастланд (землю еми) в Центральной Финляндии. Причины такого решения исследователи ищут в той роли, которую играл в шведском предприятии глава Виронии Дитрих фон Кивель[219].

Очевидно, что отказ от вторжения в Виронию был связан с некими договоренностями Александра Ярославича и владетелей Северной Эстонии. То есть князь не нарушал мира, заключенного с ними в 1253 г., а следовательно, его сумели убедить, что североэстонские немцы также не нарушали этого мира. Е. Л. Назарова пыталась объяснить это тем, что на восточном берегу Нарвы крепость строили только шведы, а Дитрих Кивель со своими людьми через реку не переправлялся, но копил силы на западном берегу — подготавливая новое вторжение, которое так и не состоялось[220]. Одновременно известно, указывает исследовательница, что со второй половины 1250-х гг. «обустраивается крепость Нарва на западном берегу реки, примерно напротив того места, где шведы собирались построить свой городок»[221]. Вероятно, по мнению Назаровой, Кивелю было выгоднее содействовать укреплению датской пограничной крепости, нежели организовывать собственное предприятие на Востоке.

Этому, однако, противоречит традиционный анализ известия новгородской летописи о попытке немцев построит крепость на Нарве в 1294 г.:

«Того же лета постави Титмановиць отии городокъ на сеи стороне Нарове; новгородци же, ехавшее, пожгоша и, и село его великое взяша и пожгоша»[222].

«Титмановичем» обычно считают сына «Титмана» («Дидмана»), то есть Дитриха фон Кивеля, а «отий городок» воспринимают как «отчий городок», то есть тот город «на сеи стороне Нарове» (на восточном берегу), который строил вместе со шведами его отец в 1256 г. [223] Выходит, что Кивели были причастны к шведской экспедиции, и придется оставить без объяснения причины, по которым Александр Ярославич не наказал их.

Е. Л. Назарова предложила иную трактовку событий 1294 года. По ее мнению, «отий городок» — это калька с немецкого «Оттенбург». Отто фон Кивель упоминается в ливонских источниках под 1306 г. [224] Кроме того, в середине XIII в. источники фиксируют двух братьев Кивель — Генриха и Дитриха (Теодориха)[225]. Сохранилась также грамота 1287 г. с жалобой на некоего Тидемана фон Кивель, который ограбил любекских купцов, потерпевших кораблекрушение у побережья его владений в Северной Эстонии[226]. Назарова считает, что Тидеман — это сын Дитриха и отец Отто, а Отто — это и есть тот самый «Титманович», который пытался в 1294 г. отстроить на Нарве город своего имени — «отий городок» (Оттенбург). Более того, исследовательница считает, что в статье 1256 года в летописи имя «Дидман» появилось ошибочно. В русском актовом материале встречается как имя «Тидрик» (Дитрих), так и имя «Tydeman» («Тидеман»)[227], а следовательно, летописец не мог перепутать эти имена: вероятно, в Новгороде особенно хорошо знали Тидемана Кивеля, промышлявшего морским грабежом, отчего назвали «Дидманом» и его отца в событиях 1256 г. [228]

Думается все же что такая реконструкция затруднительна. Особенно настораживает необходимость уличить летописца в ошибке или позднейшем редактировании текста. В актовом материале, на который опирается Назарова, действительно встречаются как Тидрик, так и Тидеман, но Тидрик — в русскоязычном документе XIII в., а Тидеман — в немецком документе XV в. Оба эти человека не только не имеют никакого отношения к Кивелям, но почти на два столетия разделены во времени. С другой стороны, стоит обратить внимание, что летописец прежде всего запомнил именно «Дидмана» (1256 г.) — и даже его сына обозначил в 1294 г. не по имени, а по отчеству «Титманович». И эти два упоминания, собственно, и есть те два случая, когда в летописи фигурируют Кивели — оба раза в событиях на Нарве, и оба раза указана родственная преемственность «отец-сын»[229].

Деревни и кихельконды Виронии в XIII в. по данным Датской поземельной книги. (Шмидехельм, 1956. С. 181): 1 — границы кихелькондов; 2 — деревни

Для составителя официальной городской летописи вообще было бы очень странно упоминать название незаконно возведенного городища, которое к тому же было только что сожжено и сровнено с землей. Да и не может быть «отий городок» калькой от Оттенбурга (Ottenburgh; Otho-burg; Otto-burg): если бы запись велась на слух, то он превратился бы в «Отень город» или «Отонь город», что далеко от «отий».

Надо полагать, в 1294 г. речь шла действительно про «отчий» городок. В Новгороде даже не знали имени этого «Титмановича» — известно было, что он сын того самого «Дидмана» и пытался построить укрепление на том же месте, что и его отец в 1256 г. Судя по Датской поземельной книге (Liber census Daniae), составленной около 1241 г., крупнейшим землевладельцем в областях Виронии, примыкающих к Нарве, был король Дании, а вовсе не Кивель[230]. Это не мешало рыцарю возвести на берегу «село великое», которое было сожжено новгородцами в 1294 г. Одновременно рядом на королевских землях возник город Нарва.

Скорее всего, после того как шведы бежали с Нарвы, датчане отправили послов в Новгород и открестились от действий Кивелей. Были созданы условия, чтобы исчерпать дело миром. Александр Ярославич предпочел согласиться. Его планы на Северо-Западе явно выходили за рамки простой карательной экспедиции. Князь, во-первых, хотел наказать своего давнего соперника шведского ярла Биргера, а во-вторых, укрепить великокняжескую и церковную власть в регионе — в среде местных племен (води, ижоры, карелов). Ради этого можно было пожертвовать вторжением в разоренную лишь за три года до того Виронию.

Печать новгородского князя Ярослава Ярославича, 1264 г. (Янин, 1970. Т. 2. С. 159–160, 256, 303, № 382)

§ 5. Поход Александра Невского в Финляндию, 1256/57 г

Новгородская летопись сообщает о событиях следующим образом:

«В то же лето, на зиму [1256/57 гг. ], приеха князь Олександръ, и митрополитъ с нимь; и поиде князь на путь, и митрополитъ с нимь; и новгородци не ведяху, кде князь идеть; друзии творяху, яко на Чюдь идеть.

Идоша до Копорьи, и поиде Александръ на Емь, а митрополитъ поиде в Новъгородъ, а инии мнози новгородци въспятишася от Копорьи.

И поиде съ своими полкы князь и с новгородци; и бысть золъ путь, акыже не видали ни дни, ни ночи; и многымъ шестникомъ бысть пагуба, а новгородцевъ Богъ сблюде.

И приде на землю Емьскую, овыхъ избиша, а другыхъ изъимаша; и придоша новгородци с княземь Олександромь вси здорови»[231].

Особенно важно обратить внимание на участие киевского митрополита Кирилла в такой дальней экспедиции. Никогда ранее глава Русской церкви не доходил до этих земель. Очевидно, что Александр Ярославич стремился привлечь верховного иерарха к укреплению позиций православия в Водской земле и Карелии. На экспансию латинян князь пытался также ответить усилением проповеди. В похожем направлении, как уже упоминалось, действовали его дед Мстислав Удалой (в 1210 г.) и отец Ярослав (1227 г.). Во всех случаях это были меры по упреждению католической миссии. Надо полагать, в 1250-е гг. она действительно развивалась в Водской земле и Карелии, о чем писали Люнебург и Кивель в Рим[232]. Поездка митрополита в Копорье — столицу води («Ватландии») — должна была закрепить эти земли за православным патриархатом. Вероятно, в городе была построена церковь и утверждено местное духовенство — о создании отдельной епископии говорить затруднительно, но, скорее всего, Кирилл все же выделил отдельного иерарха для местных жителей. Именно так следовало действовать, чтобы не произошло совмещение епархий — ведь папа поручил архиепископу Рижскому назначить епископа в Карелию, а это было бы неканонично, если бы в этой земле уже существовал православный епископ. Кстати, предположительно буквально в то время, когда в Копорье находился киевский митрополит, архиепископ Альберт Зуербеер избирал кандидата для посвящения в первые «епископы Карельские».

Поход в чужую землю: ловушки, лесные завалы, неожиданные нападения. Гравюра книги Олафа Магнуса «История северных народов» (1555 г.) (Olaus Magnus. Historia de gentibus septentrionalibus. Rome, 1555. Book 7, Ch. 19)

Из сообщения летописи видно, что князь не хотел заранее оговаривать с участниками похода его цель. Александр собирался разобраться на месте. Наиболее традиционным было вторжение из Копорья в Эстонию — на то и был расчет. Запуганные немцы должны были запросить мира и дать новые гарантии от посягательств на Водскую землю и Карелию. Надо полагать, такие гарантии были даны — позднее мы не фиксируем активности католических миссионеров в этих землях.

* * *

Сначала, осенью 1256 г., Александр Ярославич с войсками и митрополит прибыли в Новгород. Затем суздальские и новгородские полки были направлены к Копорью, а сам князь с митрополитом отправились куда-то иным путем: «и поиде князь на путь, и митрополитъ с нимь». Новгородцы не только не знали, где князь идет, но и для какой кампании их собрали, отчего и гадали — вероятно на Чудь, на Эстонию, обычный маршрут для вторжения от Копорья.

Надо полагать, таинственность предприятия не только простой военной хитростью. Вероятно, Александр Ярославич с митрополитом Кириллом совершили объезд местных племенных нобилей, которые вынуждены были присягнуть великому князю. Личная присяга, как известно, важный элемент средневекового права. Над областью восстанавливался великокняжеский сюзеренитет. Местные жители становились подданными Владимирского государства, в то время как ранее они являлись просто новгородскими данниками. Скорее всего, именно поэтому новгородцы не были в курсе «кде князь идеть». В эти годы завершалось оформление Водской пятины Новгородского княжества[233].

* * *

Зимой 1226/27 г. на емь ходил Ярослав Всеволодович, после чего последовало их ответное вторжение на Неву[234]. В 1237 г. папское послание свидетельствует, что шведы также не контролировали тавастов[235]. Только зимой 1249/1250 г. ярл Биргер завоевывает Тавастланд[236]. И. П. Шаскольский считает, что в период с конца 1230-х гг. до 1249 г. емь платила дань Новгороду, а поход Биргера был направлен именно против русских подданных[237] В 1256 г., таким образом, Александр Невский совершал попытку освобождения своих земель.

Следует признать, что прямых указаний источников на подданство еми в это период нет. «Хроника Эрика» называет «русского князя» в качестве главного претендента на власть у тавастов[238]. Надо полагать, что прямой зависимости от Руси у еми в те годы не имелось. Земля тавастов была формально независимой. Особенно важно отметить, что ни в 1226/1227 г., ни в 1256/1257 г. князья не пытались принять меры по закреплению этой территории за собой[239]. Каждый раз мы имеем дело с грабительскими набегами, продолжением которых было либо изъятие дани, либо ответное вторжение. Примечательно, что следствием похода Ярослава в 1226/1227 г. стало не только ответное нападение еми, но и крещение карелов. Карелы, судя по всему, были участниками и русского нападения в 1256 г. Можно сказать, что вся линия отношений Руси и тавастов была в значительной мере опосредована карелами. Следует предположить, что и сами русские походы были обусловлены конфликтами тавастов с карелами.

Об особой роли, которую играли в кампании против еми в 1256/1257 г. карелы, свидетельствует папская булла, непосредственно связанная с походом Александра Ярославича. Вскоре после русского предприятия шведский король Вальдемар пожаловался на эту агрессию папе, который написал послание с призывом к организации крестового похода в Карелию:

«Из писем дражайшего во Христе сына нашего Вадьдемара, прославленного короля Швеции (Sane litterarum carissimi in Christo filii nostri Valdemaris, Suecie regis illustris), стало известно неприятнейшее для нашего слуха и души сообщение о тягчайших и жестоких нападениях, которые очень часто переносят верноподданные этого королевства от врагов Христа, называемых обыкновенно карелами (Cariali), и от язычников других близлежащих областей (et a paganis alijs circumiacentium partium). Действительно, среди всех прочих опасностей, которые причинили названному государству коварства и жестокость этого племени, особенно в этом году, когда оно, неистово вторгнувшись в некоторые части данного государства, свирепо убило многих из его верноподданных, пролило множество крови, много усадеб и земель предало огню, подвергло также поруганию святыни и различные места, предназначенные для богослужения, многих возрожденных благодатью священного источника прискорбным образом привлекло на свою сторону, восстановило их, к несчастью, в языческих обычаях и тягчайшим и предосудительным образом подчинило себе»[240].

Документ этот сохранился не полностью и не имеет даты, однако благодаря трудам А. Х. Лерберга и Г. Рейна с уточнениями И. П. Шаскольского вполне уверенно признается папским посланием Александра IV, относящимся к 1257 г. и связанным с ответными мерами после похода на тавастов Александра Невского[241]. Сейчас эту атрибуцию можно считать признанной[242].

Упоминаемые в тексте наряду с карелами «язычники других близлежащих областей» — это, несомненно, русские[243], которых и в прежних посланиях папа Александр IV относил к неверным. Однако крестовый поход был объявлен только против Карелии. Причины этого, скорее всего, были не только в том, что шведы фактически не имели возможности и сил для вторжения на Русь, но и в связи с тем, что карелы реально являлись главными инициаторами вторжения в 1256 г. Вероятно, вожди карельских племен пригласили Александра принять участие в походе на емь в ознаменование своей покорности великокняжеской власти. С этим можно связать и отказ части новгородцев в Копорье от дальнейшего пути.

Походы на Водь, Ижору и Емь в XIII в. Схема Д. Г. Хрусталёва

Когда полки двигались к Копорью было не известно куда готовился поход — общим мнением было «на чюдь». Но когда Александр объявил, что хочет напасть на тавастов «инии мнози новгородци въспятишася от Копорьи». В. Т. Пашуто считал, что отказ значительной части новгородцев от похода на емь был связан с тем, что доходы от предприятия должны были преимущественно достаться князю, а не горожанам[244]. Это предположение И. П. Шаскольский считал «маловероятным», но признавал, что отказ от дальнейшего пути связан с той группой боярства, которая выступала оппозиционной Александру в ходе волнений 1255 г. [245] Полагаем, что если бы речь шла о сопротивлении внешнеполитическим акциям великого князя, то и к Копорью новгородцы не пошли бы. Вероятно, основной причиной отказа горожан от предприятия были трудности зимнего пути в далекую Тавастию. Но не следует исключать и нежелание воевать за карельские и великокняжеские интересы, все более отдалявшиеся от новгородских.

В торговом договоре Новгорода с немецкими городами, заключенном в промежуток между 1258 и 1263 гг. и подписанном Александром Невским, специально указано, что новгородцы не несут ответственности за ограбление купцов и другие хозяйственные споры в Карелии:

«Оже кто гоститъ в Корелу, или немци или гтяне, а что ся учинитъ, а то Новугороду тяжя не надобе»[246].

Под 1268/1269 г. новгородская летопись упоминает, что князь Ярослав Ярославич собрал полки и собирался идти на Ревель, но немцы прислали послов и уговорили сохранить мир. Тогда князь решил идти на Карелию, но и от этого его отговорили[247]. Трактовка этих событий вызывает затруднения у историков[248]. Однако все это очевидно указывает на обособленное положение Карелии в рамках Новгородской земли[249].

* * *

Нет никаких сомнений, что Александр Ярославич был жестким и властным правителем. Землю тавастов он разорил масштабно и основательно[250]. Наверняка, шведскому королю было на что жаловаться[251]. Однако закрепиться там русские и не пытались. Вскоре эти земли окончательно были поглощены шведскими колонизаторами. Новый виток борьбы в регионе начнется только в 1293 г., когда шведы начнут открытую агрессию против Западной Карелии, реализуя призывы верховного понтифика к крестовому походу, декларированные в 1257 г. [252]

* * *

Следует сказать, что в южной части земли тавастов сейчас зафиксировано 19 раннесредневековых городищ XI–XII вв. Из них наиболее обследованными являются городища Рапола (Rapola) и Хакойстен (Hakoisten; Hakoinen). Последнее — Хакойстенлинна (Hakoistenlinna) — расположено в 15 км южнее современной Хямеэнлинны (Hämeenlinna) и представляет собой скалу (высота 143 м над уровнем моря), спускающуюся двумя уступами к югу и главенствующую над окрестностями. На верхнюю часть городища Хакойстен ведет узкая тропа с вырубленными в граните ступенями — это самая неприступная часть укрепления — детинец. На вершине зафиксированы фундамент смотровой башни и каменная постройка. Нижний город ограждают массивные валы. Городище было вскрыто археологами в начале XX в. Тогда же появилось предположение, что Тавастхус (Tavastehus; совр. Хямеэнлинна) был первоначально основан на месте Хакойстенлинны, затем укрепление на Хакойстенлинне было разрушено и вновь заложено в 15 км севернее на острове у западного берега озера Ванаявеси (Vanajavesi), где и находится сейчас замок Тавастхус. Впервые Тавастхус упоминается в источниках в 1308 г., как третья по значению финская крепость (после Турку и Выборга), но местоположение ее не отмечено.

Этапов вторжения/разорения в Тавастии в XIII — начале XIV в. можно зафиксировать несколько. Особенно показательными являются летописные указания по новгородскому походу, состоявшемуся зимой 1310/11 гг. В новгородской первой летописи сообщается: «Ходиша новгородци воиною на Немецькую землю за море на Емъ съ княземъ Дмитриемь Романовичемъ, и переехавше моря, взяша первое Купецьскую реку <. > Потомъ взяша Черную реку всю, и тако по Чернои придоша к городу Ванаю, и взяша город, и пожгоша; а Немци възбегоша на Детинець: бяше бо место велми силно, твердо, на камени высоце, не имея приступа ниоткуду же; и сослаша с поклономъ, просяще мира; новгородци же мира не даша. И стояша 3 дни и 3 ночи, волость труче, села великая пожгоша, Обилие все потравиша, а скота не оставиша ни рога; и потомь идуче, взяша Кавгалу реку и Перну реку, и выидоша на море, и придоша здорови вси в Новъгородъ»[253].

Городище Хакойстен (Hakoisten). Литография 1845 г., опубликованная в «Finland framstäldt i teckningar». (Ailio, 1917. S. 82)

Судя по всему, под городом Ванаем и его неприступным детинцем подразумевается именно городище Хакойстенлинна. С этим согласны большинство исследователей[254]. Существующий на месте современной Хямеэнлинны замок никак не подходит под приведенное описание. Он располагается на невысоком прибрежном холме — до начала XX в, острове, отделенном от берега болотистой низиной, ныне засыпанной. Первоначальный замок был сложен из крупных гранитных булыжников — без использования кирпича, а потому, предполагают некоторые, мог выглядеть скалой. Однако при личном знакомстве с этими сооружениями становится ясно, что 7-метровые стены Тавастхуса невозможно сопоставить с 25-метровой скалой, отделяющей верхний город Хакойстенлинны от нижнего. Первый и наиболее крупный исследователь истории Хямеэнлинны (Тавастхуса) Ю. Айлио, считал, что в 1220-е гг. в период проповеди в Тавастии епископа Томаса было заложено первое шведское укрепленное поселение в земле еми — замок Тавастхус, который располагался на городище Хакойстен[255]. После его разрушения — скорее всего, в период восстания тавастов во второй половине 1230-х гг. — он был заново заложен в 15 км севернее, вероятно, ярлом Биргером в 1249 г. [256] Однако пока вокруг нового поселения не были возведены каменные стены, шведская база в Тавастии оставалась на скале Хакойстен[257]. Параллельно с мнением Айлио исследователи продолжают обсуждать версии о строительстве Биргером Тавастхуса на месте Хакойстена, а также сопоставлять современные укрепления Хямеэнлинны с летописным описанием новгородского похода 1311 г. [258] Наиболее распространенным сейчас можно считать мнение, что в 1249 г. Биргер основал Тавастхус на месте Хакойстенлинны, а потом — в конце XIII в. — шведский административный центр был перенесен уже на современное место[259].

Следует заметить, что находок ранее конца XIII в. на Хакойстенлинне нет: самая ранняя датирующая находка — серебряная монета шведского короля Биргера Магнуссона (1290–1318 гг.). Более того, это поселение исчезает уже ок. 1380-х гг. То есть оно существовало на достаточно ограниченном отрезке времени. Айлио допускал, что укреплениями Хакойстена шведы пользовались, пока работы на озере Ванаявеси не были закончены. Как показывают обследования замка Хямеэнлинна, его строительство также не может быть датировано периодом ранее конца XIII в.

Городище Хакойстен (Hakoisten). План. (Ailio, 1917. S. 86) (1 — жилая постройка; 2 — фундамент башни; 3 — колодец; 4 — деревянная жилая постройка; 5 — всход (ступени) на верхний город)

Натурное обследование укреплений Хакойстена убеждает нас в их большей древности. Позиция современного замка Хямеэнлинна даже с учетом первоначального островного положения выглядит менее безопасной, чем на грозной скале Хакойстен, действительно довлеющей над окрестностями. Хакойстен — это самой природой созданная крепость. Верхний город просто неприступен, а нижний окружен валами, сопоставимыми по величине с существующими у современной Хямеэнлинны. Полагаем, что и прежде любой иноземной администрации Тавастии (русской или шведской) важно было для контроля за регионом иметь в своей власти такие естественные твердыни. Как бы ни разрешился спор о первоначальном положении Тавастхуса, представляется допустимым, что укрепления Хакойстена давно использовались тавастами для укрытия от интервентов. Надо полагать, новгородцев в их предприятиях обычно интересовал важнейший — богатейший — населенный пункт Тавастии. Вполне вероятно, что в 1256 г. Александр Невский штурмовал один из таких племенных центров, как Хакойстен.

* * *