Северные крестоносцы. Русь в борьбе за сферы влияния в Восточной Прибалтике XII–XIII вв. Том 2

Возможно, немецкие послы действительно побывали у Александра Ярославича, но, скорее всего, они испросили лишь формального согласия на строительство латинского храма в Пскове для приезжающих туда купцов. Само строительство латинской церкви для иноземных купцов вовсе не редкость в русских городах. Подобные храмы существовали в Смоленске, Новгороде, Ладоге и, возможно, Полоцке[107]. И для этого совсем не требовалось согласия папы. Причина, по которой Альберт запросил санкции понтифика по столь незначительному поводу, — стремление закрепить за собой приоритет в обращении восточных христиан. И одновременно намекнуть в Риме, что новгородский король почти уже крещен, и это благодаря архиепископу Прусскому, которому следует и далее содействовать в его предприятиях в Прибалтике.

Житие Александра Невского фиксирует примечательный сюжет о прибытии к князю послов из Рима:

«Некогда же приидоша къ нему [Александру Ярославичу] послы от папы из великого Рима, ркуще: «Папа нашь тако глаголет: «Слышахом тя князь честна и дивна, и земля твоя велика. Сего ради прислахом к тобе от двоюнадесятъ кординалу два хытреша — Агалдада [в НПЛ: Галда] и Гемонта, да послушаеши учения ихъ о законе Божии».

Князь же Александръ, здумавъ съ мудреци своими, въсписа к нему и рече: Отъ Адама до потопа <. > от рожества Христова до страсти и воскресения, от въскресения же его и на небеса възшествиа и до царства Константинова, от начала царства Константинова до перваго збора и седмаго — си вся добре съведаемь, а от вас учения не приемлем». Они же възвратишяся въсвояси»[108].

В ЖАН этот рассказ помещен после описания событий 1252 года, но указание «некогда» позволяет датировать его более ранним временем. Скорее всего, посольство Галда (вероятно, Halt или Holt) и Гемонта (вероятно, Helmoldus), которые по другим источниках не известны, состоялось вскоре после возвращения Александра в Новгород — то есть около 1250–1251 гг. [109] Князь со всей однозначностью указал латинянам на свою приверженность никейскому «Символу веры», утвержденному первым Вселенским собором (в Никее в 325 г.) и подтвержденному Седьмым собором (в Никее в 787 г.). Римская церковь, как известно, отступила от святоотеческого Символа веры в вопросе об исхождении Св. Духа: латинские проповедники в ходе полемики с арианами пришли к необходимости признать, что Св. Дух исходит не только от Отца, но и от Сына (Filioque)[110]. В 1014 г. тезис о Filioque стал частью официального учения в Риме, и вскоре имя папы перестали поминать в Константинополе. А 16 июля 1054 г. в субботу папский легат кардинал Гумберт возложил на алтарь храма св. Софии в Константинополе буллу, исключавшую из общения патриарха Михаила Керулария и всех его преемников[111]. Последовала и обратная анафема. Попытки преодолеть раскол предпринимались не раз, но остались безуспешными до наших дней. Анафема была снята только 7 декабря 1965 года одновременно патриархом Афинагором и папой Павлом VI. Следует подчеркнуть, что взаимные проклятия глав церквей длительное время носили маргинальный характер, и христиане в значительной мере воспринимали себя единым миром. Действительный раскол произошел после захвата и ограбления крестоносцами Константинополя в 1204 г., изгнания патриарха и начала интенсивного идеологического давления на лишенных своей столицы православных со стороны Рима[112].

Очевидно, что центром, из которого было отправлено посольство к Александру Ярославичу, был не Рим, а Любек. Фактическим инициатором поездки выступал архиепископ Прусский Альберт, который сам в Новгород не поехал, но послал неких «Галда и Гемонта» зачитать папскую буллу от 15 сентября 1248 г. ЖАН сообщает, что князь «въсписа к нему», то есть по поручению Александра было составлено послание к папе, в котором подтверждалась приверженность русского правителя Никейскому вероучению. Отказ был решительный и сокрушительный. Вполне можно допустить, что Альберту было неприятно показывать его папе Иннокентию, и он готовил другие меры воздействия на русских. Потому, собственно, и прицеливался на Псков. Этот выбор был оправдан по нескольким причинам:

1. Псков никогда, вплоть до учреждения патриаршества на Руси (1589 г.), не был отдельной епархией и не имел собственного епископа. Он всегда входил составной частью в Новгородский диоцез. Можно было рассчитывать, что в городе существуют силы, склонные искать большей церковной самостоятельности.

2. В 1240–1242 гг., как мы писали в первом томе, Псков уже был включен в состав Дерптской епархии, и в городе процветала католическая пропаганда. Возможно, многим жителям было знакомо латинское богослужение.

3. Заботы правящей суздальской династии в эти годы были сконцентрированы вдали не только от Пскова, но и от Новгорода. Псков выступал далекой окраиной Руси.

Закрепиться в Пскове, как это уже произошло в 1240 г., казалось Альберту легче, чем пытаться склонить на свою сторону правящих князей. Архиепископ планомерно формировал юридическую базу свою для своих предприятий на Востоке, окружал русские границы своими ставленниками и подконтрольными территориями. Еще в 1247 г. Альберт был объявлен папским легатом для Руси. В том же году он явочным порядком назначил в Виронию, входившую в зону Лундской епархии, своего епископа — Дитриха Миндена (Theodericus, episcopus Vironensis)[113]. Впоследствии — в 1255 г. — он добился папской санкции на закрепление Виронии в своей юрисдикции, включение ее в диоцез Рижского архиепископа[114]. Формировался плацдарм на Нарве.

Рига. Гравюра из «Космографии» Себастьяна Мюнстера, 1550 г. (Münster S. Cosmographiae Universalis. Basel, 1550. S. 931)

15 сентября 1248 г. Альберт получил санкцию на развитие своих действий в сторону Новгородской Руси. Папа специально разрешил строительство в Пскове соборного храма. А 3 октября того же года, судя по всему, в очередной раз вице-легат Альберта в Ливонии объявил, что согласно дарению «короля Гереслава», Псков принадлежит Дерптскому епископу[115]. Как мы упоминали, в 1245 г. кафедру покинул епископ Герман, а об имени нового епископа мы ничего не знаем вплоть до 1263 г. [116] Надо полагать, и здесь проявилась склонность Альберта Зуербеера к концентрации власти в своих руках: возможно, он сознательно долго не назначал в Дерпт нового епископа, сохраняя его полномочия за собой. В таких условиях поездка в Новгород «Галда и Гемонта» была чистой формальностью — Альберт и не рассчитывал на ее успех. Он явно готовился к военным мерам и создавал для них плацдарм.

Создается впечатление, что если бы такая массированная идеологическая и юридическая подготовка, как в конце 1240-х гг., состоялась в конце 1230-х, то немецкие завоевания в 1240 г. были бы гораздо более обширными и долговечными. Архиепископ Альберт учел прежние ошибки и готовил на 1250-е гг. масштабный натиск на Восток — ожидался только удобный момент.

* * *

Для полноты картины стоит добавить, что в те же годы активно готовилась к реваншу и Швеция. В том же, что и Дерптский епископ Герман, 1245 (или 1248) г. кафедру покинул Финляндский епископ Томас. Шведская колония оказалась в тяжелом положении. Земля еми отпала еще в конце 1230-х гг. Неудачная попытка вторжения на Неву закончилась сокрушительным провалом в 1240 г. Надо полагать, затормозилось и дело проповеди, на что указывают причины отъезда Томаса: «из страха перед карелами и русскими»[117]. Скорее всего, могущество русского соседа склоняло многих финнов к православию и непокорности шведам.

Следующий Финляндский епископ Беро упоминается только в 1253 г. [118] Надо полагать, некоторое время кафедра пустовала. В Швеции догорала гражданская война. Была далеко не однородной и шведская церковь. Разрешать противоречия в октябре 1247 г. срочно направился папский легат в скандинавских странах Вильгельм Моденский, получивший к тому времени сан кардинала Сабинского. В феврале 1248 г. он созвал в Шкенинге (Skeninge) поместный собор[119]. Его подготовка и проведение сопровождались активными переговорами как с местными священнослужителями, так и с королем Эриком, и с правителем королевства — ярлом Биргером[120]. Исследователи придерживаются единого мнения, что именно из этих бесед была кристаллизована идея проведения нового крестового похода в Финляндию[121]. Война внутри страны улеглась, а силы неугомонных рубак были направлены вдаль — на другой берег Ботнического залива. Традиционно этот второй крестовый поход в Финляндию датируется зимой 1249/50 г. Возглавил его ярл Биргер. В результате были покорены обширные области тавастов (еми), проведено массовое крещение и укреплены позиции шведских колонистов. Единственный письменный источник об этом — «Хроника Эрика» — содержит предельно краткое сообщение: «Язычники потерпели поражение, а христиане победили»[122].

На власть в земле еми, как и у карелов, претендовали новгородцы. Мероприятия Биргера носили очевидный недружественный характер для Руси. На это прямо указывает и «Хроника Эрика», в которой о покорении тавастов также говорится:

«Ту страну, которая была вся крещена, русский князь, как я думаю, потерял»[123].

Причем организатором покорения еми выступил небезызвестный папский легат Вильгельм, который лишь недавно передал полномочия по контролю за южным побережьем Балтики архиепископу Прусскому Альберту, который в те же годы пытался склонить к сотрудничеству Александра Ярославича.

Финское войско на лыжах и оленях Гравюра книги Олафа Магнуса «История северных народов» (1555 г.) (Olaus Magnus. Historia de gentibus septentrionalibus. Rome, 1555. Book 4, Ch. 1)

Ответ Александра папским послам — отказ от диалога с Римом — был обусловлен, очевидно, не только новыми познаниями князя о мощи и величии Евразийской империи, которую он в 1248 г. проехал почти всю. Сама политика папской курии на Востоке — замысловатое сочетание меча и пустословия — вела к консолидации православия на Руси. Как в 1240–1241 гг. латиняне пытались лицемерно воспользоваться ослаблением восточных христиан монгольским вторжением, и ту же ситуацию мы можем наблюдать в 1249 г.: воспользовавшись отсутствие в Новгороде князя и неспокойным положением в отношениях с монголами, лишь недавно погубившими князя Ярослава, шведы атакуют новгородские окраины. В 1253 г., судя по всему, произойдет то же самое: известие о разорении Суздальской земли Неврюем вселит надежды ливонским лидерам (в частности, легату Альберту) и заставит предпринять попытку захвата Пскова.

Большая печать рижского кафедрального собора, 1260 г. (Goetze, 1854. Taf. IV, № 24; Spekke, 1957. P. 127)

§ 2. Неврюева рать, 1252 г

В 1252 г. на Северо-Востоке Руси разгорелся новый русско-монгольский конфликт, приведший к походу рати хана Неврюя и новому (первому после 1238 г.) разорению края. Существо произошедшего вызывало и вызывает разноречивые мнения историков. Постараемся рассмотреть подробнее источники по сложившейся ситуации.

Суздальская летопись — официальный, но, чаще всего, наиболее достоверный источник по событиям тех лет — излагает дело в следующей последовательности:

«В лето 6760 [март 1252 — февраль 1253] Иде Олександръ князь Новгородьскыи Ярославичь в Татары, и отпустиша и с честью великою, давшее ему стареишиньство во всеи братьи его.

В то же лето здума Андреи князь Ярославичь с своими бояры бегати, нежели цесаремъ служити; и побеже на неведомую землю со княгынею своею и с бояры своими;

и погнаша Татарове в следъ его, и постигоша и у города Переяславля;

[ничто не указывает на разрыв текста в этом месте, но, скорее всего, здесь пропущен рассказ о битве с монголами у Переяславля, так как далее сообщается о результатах этого сражения]

Богъ же сохрани и и молитва его отца;

Татарове же россунушася по зелии, и княгыню Ярославлю [скорее всего, жену Ярослава Ярославича] яша, и дети изъимаша, и воеводу Жидослава ту убиша, и княгыню убиша, и дети Ярославли в полонъ послаша, и люди бещисла поведоша до конь и скота, и много зла створше, отидоша.

Того же лета пустиша Татарове Олга князя Рязаньского в свою землю.

Того же лета приде Олександръ князь великыи ис Татаръ в градъ Володимере и усретоша и со кресты у Золотых воротъ митрополитъ и вси игумени, и гражане, и посадиша и на столе отца его Ярослава, тисящю предержащю Роману Михаиловичю, и весь рядъ, и бысь радость велика в граде Володимери и всеи земли Суждальской.

В то же лето преставися христолюбивыи князь Святославъ Всеволодичь»[124].

Еще Дж. Феннел в специальной статье в 1973 г. отмечал несогласованность изложения Лаврентьевской (Суздальской) летописи: сразу говорится о завершающей стадии событий — Андрей бежал «в неведомую землю» (летописец даже не знает, что этой землей была Швеция), а потом сообщает о последствиях сражения под Переяславлем (опуская сам факт сражения) и о разорении монголами Суздальской земли[125]. Подробно перечислены погибшие и описаны беды монгольского погрома; при этом вскользь упомянута супруга Ярослава Ярославича, захваченная и погибшая почему-то под Переяславлем, его дети и воевода «Жидослав», имя которого очень напоминает Жирослава Михайловича, которому Юрий Всеволодович поручил воеводство накануне битвы на Сити[126]. Очевидно, что летописец пропустил и заметно отредактировал сюжет с монгольским нападением и битвой у Переяславля — даже глава интервентов Неврюй не назван по имени. С редакторской работой связана и нравоучительная фраза о том, что Андрей решил «бегати, нежели цесаремъ служити» — явный полемический отсыл к политике «замирения Орды», которую проводил Александр Ярославич[127].

Совершенно иную, связанную и цельную картину событий — «Повесть о Неврюевой рати» — рисуют Воскресенская, Софийская первая и некоторые другие поздние летописи:

«Того же лета прииде Неврюй, и Котья, и Олабуха храбрый на землю Суздалскую, со многыми вои, на великого князя Андрея Ярославича. Бысть же въ канунъ Боришу дни, безбожьнии Татарове подъ Володимеремь бродишася Клязму, и поидоша ко граду къ Переяславлю тлящееся; наутрии же, на Боришь день [24 июля 1252 г. ], срете ихъ князь великий Андрей со своими полкы, и сразишася овои плъци, и бысть сеча велика,

гневомъ же Божиимъ, за умножение греховъ нашихъ, погаными Христиане побежени быша.

А князь великий Андрей едва убежа и приеха въ Великый Новъгородъ, Новгородци же его не прияша, онъ же еха къ Пскову и тамо бысть немного, ожидалъ бо бе своея княгини; прииде къ нему его княгини, и онъ оттоле и со княгинею идее въ Немецкий градъ Колывань. И оставивъ ту княгиню, а самъ ступи за море во Свейскую землю, местеръ же Свейский срете его и прия его съ честью, онъ же посла по княгиню въ Колывань; и бысть ту неколико время и со княгинею во Свейской земли. Пребывъ же пакы ту, и потомь прииде во свою отчину;

а тогда безбожнии Татарове плениша градъ Переяславль, княгиню Ярославлю яша, и дети изоимоша, и убиша ту воеводу Жидислава, и княгиню убиша, а дети Ярославли въ полонъ поведоша, и людей много полониша, и много зла сотворивъ отъидоша»[128].

Последовательность изложения событий в Суздальской летописи позволяла исследователям реконструировать события таким образом, что монгольские войска были приведены на Русь жалобами Александра Невского: сначала князь поехал в Орду, потом оттуда пришла монгольская рать и выгнала князя Андрея, а затем вернулся Александр и сел на великокняжеском столе.

Созыв похода (мобилизация. Гравюра книги Олафа Магнуса «История северных народов» (1555 г.) (Olaus Magnus. Historia de gentibus septentrionalibus. Rome, 1555. Book 7, Ch 4)

Стремление уличить национального героя в марании рук, с одной стороны, и желание во что бы то ни стало обелить его, с другой, привело ученых к многолетней полемике. Огня подлил и В. Н. Татищев, который в «Истории Российской» полновесно развил обвинения в адрес Александра Ярославича:

«И жаловася Александр на брата своего великого князя Андрея, яко сольстив хана, взя великое княжение под ним, яко старейшим, и грады отческие ему поимал, и выходы и тамги хану платит не сполна. Хан же разгневася на Андрея и повеле Неврюи салтану итти на Андрея и привести его перед себя. И того ж лета прииде из Орды Невруй салтан, и князь Катиак [далее изложение напоминает уже цитированную «Повесть о Неврюевой рати»]»[129].

Наиболее емко главенствующую у исследователей версию о «размолвке братьев в 1252 г.» изложил В. Л. Егоров:

«Деятельный и очень жесткий по характеру князь (чему в летописях есть выразительные примеры) не мог и не стал мириться с тем, что младший брат оказался у руля внутренней и внешней политики Северо-Восточной Руси. Скорее всего, конкретной причиной столкновения между братьями стало выяснение соподчиненности в иерархии власти. Обладавший титулом великого князя Киевского Александр, несомненно, предъявлял права на верховную власть во всех русских землях, с чем Андрей не мог согласиться, по крайней мере, по двум причинам. Великое княжение Владимирское стало фактически автономным еще до монгольского нашествия, и, во-вторых, его утверждение было санкционировано высшей имперской властью в Каракоруме»[130].

В подобном ключе представляли события многие другие как отечественные, так и зарубежные исследователи[131]. Даже Г. В. Вернадский в апологетической статье «Два подвига Св. Александра Невского» (1925 г.) фактически согласился с причастностью Александра к приходу Неврюевой рати. Историк писал: «Не встречая покорности в братьях, Александр не останавливался перед тем, чтобы смирять их с помощью татар»[132].

Мы далеки от крайности, в которую впадают некоторые ученые, отвергающие наличие у Татищева каких-либо дополнительных, кроме сохранившихся до наших дней, источников[133]. Однако в данном случае, сообщая о жалобе Александра на Андрея, ученый скорее попытался дописать летопись — логически прояснить ее содержание[134]. Вся фраза испещрена неологизмами и внелетописными оборотами. Так, же оценивал текст Татищева и Н. М. Карамзин[135]. Однако это никак не умоляет контекста летописного изложения, который и пытался трактовать Татищев.

Многие историки не раз пытались разъяснить действия Александра Ярославича в благожелательном для него тоне[136]. Так, В. А. Кучкин считает, что Андрей выступил против монголов уже после отъезда Александра в Орду. В итоге он сам спровоцировал карательную операцию, а Александр Ярославич безуспешно пытался ее предотвратить[137]. И. Н. Данилевский считает, что все дело было связано со сменой монгольского великого хана, отчего и потребовалась ротация русский князей, инициатором которой Александр никак выступить не мог[138]. А. А. Горский представлял дело как спланированную акцию монголов против группы нелояльных князей. Андрей, вступив в брак с дочерью Даниила Романовича, подпал под его влияние и стал проводить «независимую от Батыя политику», в результате чего хан его покарал[139].

В связи с этим мы хотели бы сделать несколько замечаний.

1. Априори признается, что в той форме дуумвирата, который утвердился на Северо-Востоке Руси после 1249 г. (Андрей держит Владимир, а Александр — «Киев и всю Русскую землю»), заложены зерна конфликта 1252 г. [140] Однако при этом выносятся за скобки конкретная причина конфликта 1252 г. и разъяснение необходимости вмешательства именно монголов. По мнению В. Л. Егорова, Александр не хотел прибегать к «обычной практике междоусобной войны», а рассчитывал решить вопрос «чисто административными» методами[141]. Решить вопрос о смене великого князя?! Этот сюжет мы уже рассматривали в 1247–1248 гг., когда меняли князя Святослава — тогда его сначала выгнали, а потом утвердили сложившееся положение в Орде. Кстати, обошлось без кровопролития, и все участники сохранили добрые отношения. Отчего ж теперь схема была иной? Да и Александр Ярославич предстает таким властным гордецом, жаждущим всемерной власти. Почему же он ждал три года? Надо полагать, дело совсем не в происках Александра — летопись отмечает, что к Батыю он отправился князем Новгородским. Соответственно, события его обращения в великого князя, судя по всему, произошли в Орде, с которой и вступил в конфликт Андрей.

2. Высказывалось мнение, что Андрей чуть ли не сформировал антимонгольский альянс среди суздальских князей. Отправной точкой этого видят его брак с дочерью Даниила Романовича, активно вовлеченного позднее в войну с монголами. Однако для Даниила поводом к войне послужило нападение Куремсы в конце 1252 г., а развязал он ее лишь в 1254 г. Нападение же Неврюя относится к лету 1252 г. — на Борисов день (24 июля). И бежит Андрей вовсе не к Даниилу, а в Прибалтику и в Швецию. Все это слабо напоминает запланированные действия. Да и не Даниил выступает инициатором конфликта с Востоком, а опять же сам Андрей. Насколько случайным его союзником был Ярослав Ярославич — судить сложно.

3. Нигде в летописи нет намека на то, что к конфликту Андрея с монголами причастен Александр. В Житии, которое писалось современником, хотя и агиографом, специально отмечено, что «разгневася царь Батый на брата меншаго Андрея и посла воеводу своего Неврюня повоевати землю Суждальскую», а «по пленении же Неврюневе князь великыи Александръ церкви въздвигну, грады исполни, люди распуженыа събра в домы своя»[142]. Уж слишком лицемерно выглядела бы забота Александра о суздальцах, если бы он сам был инициатором Неврюева похода. В летописи говорится, что встречали его возвращение из Орды с радостью и всем миром. Сложно представить здесь подвох.

Справедливости ради следует признать, что конфликт между Андреем и Александром все же был — по крайней мере, в глазах Андрея. Из-под Переяславля князь бежал не куда-нибудь, а в земли старшего брата (в Новгород, в Псков) — причем пытался в них вокняжиться, а потом отправился к его давнему врагу Биргеру, лишь недавно отвоевавшему земли тавастов (еми). Андрей мог винить брата в пассивности в период его столкновения с Неврюем — ведь в это время Александр и в самом деле находился у монголов.

* * *

В целом следует признать, что наиболее достоверной нам представляется версия событий в изложении А. А. Горского. Нет никакой необходимости «обвинять Александра в недостаточной верности православию или в предательстве своих братьев» — князь Александр Ярославич был и оставался «расчетливым, но не беспринципным политиком»[143].

Скорее всего, в 1252 г. в Орду были приглашены оба брата. Возможно, их поездка была связана с утверждением нового великого хана Менгу (Мунке), которому надо было изъявить покорность. Однако Андрей не поехал. Подобное «хулиганство» нередко сходило с рук князьям в 1240-е гг., но теперь было другое время: Батый не стал терпеть и, вероятно, не стал слушать оправданий Александра. Андрей был жестоко наказан и лишен власти. Александру ничего не оставалось, как сменить брата, — ведь он был Киевским князем и верховным правителем в Русской земле.

Печать Ливонского магистра, 1260 г. (Goetze, 1854. Taf. II, № 9)

§ 3. Поход на Псков архиепископа Альберта, 1253 г

Можно согласиться с теми, кто считает политику Андрея, которую тот пытался реализовать в 1252 г., действительной альтернативой линии на сближение с Ордой, проводником которой стал Александр[144]. Однако история показала, что эта альтернатива была мнимой; ее проведение столкнулось с непреодолимым в то время сопротивлением монголов. Включение в великую континентальную империю предоставляло несравненно больше возможностей, нежели волна кровопролития, которая должна была подвести Русь к попытке положиться на зыбкую основу обещаний помощи из Латинской Европы. В Галиции, погрузившейся в 1250-е гг. в войну с монголами, тактика сближения с Западом привела к потере национально-государственной идентичности и поглощению страны соседями, менее затронутыми войной с кочевниками. С другой стороны, политические мероприятия Александра и трансляция в Орду русских культурно-конфессиональных элементов могли привести к адаптации кочевников, этническому преобразованию их правящего класса. В итоге это и случилось: из числа высших имперских чиновников быстро исчезли монголы; язык деловой переписки почти сразу был заменен на уйгурский; поддержка со стороны покоренных народов была всегда важна монгольским правителям, которые искали и нашли опору в русских князьях Северо-Востока. Старший сын Батыя Сартак, фактически управлявший западным улусом в начале 1250-х гг., по некоторым предположениям, был не только христианином, но и православным. Уже к 1261 г. в столице Золотой Орды Сарае существовала православная епархия[145]. Многое указывало, что после ухода поколения монголов-завоевателей придет время культурной экспансии Руси на Восток, экспансии способной перевести небольшое Владимирское княжество в статус континентальной сверхдержавы.

Стоит отметить, что при всей неоднородности оценок забывают упомянуть, что сражение 24 июля 1252 г. у Переяславля-Залесского было не только первым боестолкновением русских войск с монголами после 1238 г., но и собственно вторым после битвы у Коломны (январь 1238 г.) правильным полевым сражением с монголами[146]. Никогда после Коломны русские не выходили в поле против монголов — ни на юге Руси, ни на западе, ни на северо-востоке. Следует подчеркнуть это, так как разгром 1238 г. часто признается исследователями создателем психологического комплекса чуть ли не у всего русского народа, который с тех пор панически боялся открытого боя с кочевниками.

Кроме того, сражение у Переяславля было далеко не маленьким и совершенно несправедливо забытым. С русской стороны участвовал владимирский полк, а также ополчения нескольких других городов (возможно, Переяславля, Дмитрова, Твери). Возглавлял армию великий князь Андрей вместе с братом Ярославом — под контролем этих правителей находилась добрая половина Владимиро-Суздальского княжества. Не малыми были и силы монголов. Летопись называет трех предводителей иноземцев: Неврюй, Котья и Олабуга Храбрый. В. Л. Егоров отмечал, что в Новгородской IV Неврюй назван царевичем, что может указывать на его высокое положение в военной иерархии Орды[147]; Олабуга в русских источниках именуется Храбрым, что, по мнению Егорова, «является явной калькой с монгольского титула»[148]. Все это указывает на серьезность тех сил, что были направлены Батыем на Русь. Котья и Олабуга — очевидно, темники, прикомандированные к Неврюю, то есть численность монгольских войск могла достигать трех туменов, 30 тысяч всадников. О численности русских полков никаких данных нет — вероятно, их было значительно меньше, но масштаб сражения все же впечатлил современников: «бысть сеча велика», — записал летописец.

Немецкие рыцари. Прорисовка из рукописи конца XII в. (Великая хроника, 1987. С. 161)

Казалось, что история в значительной степени повторилась. Действительно, разгром у Переяславля по своему значению для края вполне мог быть сопоставлен с разгромом у Коломны. «Неврюева рать» нередко выступает у исследователей вторым «Батыевым пленением»[149]. Воины Неврюя захватили Переяславль и разорили его окрестности. Однако огненной волны, прошедшей по всей Суздальской стране, судя по всему, не было. Повесть о Неврюевой рати говорит, что «безбожнии Татарове плениша градъ Переяславль, собрали пленников и много зла сотворивъ отъидоша»[150]. Переяславский книжник записал, что монголы «россунушася по земли», то есть собственно по Переяславской земле, а затем «люди бещисла поведоша до конь и скота, и много зла створше, отидоша»[151]. Скорее всего, разорению подверглось только Переяславское княжество и окрестности вдоль пути монголов от Владимира и Клязьмы. В ЖАН говорится, что Александр, вернувшись из Орды, «церкви въздвигну, грады исполни, люди распуженыа събра»[152]. Для сравнения, его отец, когда ушли монголы, «церкви очисти отъ трупия мертвыхъ, и кости ихъ сохранивъ, и пришелци утеши, и люди многы собрах», а Александр только «распугавшихся» успокоил[153].

Важное значение сыграла «Неврюева рать» и для русско-немецкого противостояния в Прибалтике. Андрей был явно обижен на брата и первым делом направился в Новгород — вотчину Александра — проситься туда князем. Но его не приняли (уже второй раз — первый в 1241 г.). Он перебрался в Псков, где ждал свою княжну — дочь Даниила Галицкого, с которой обвенчался только три года назад. В Пскове, судя по всему, он провел много времени, но и там не был принят как князь. Затем с супругой проследовал в Ревель и далее в добровольную эмиграцию в Швецию. Надо полагать, он в своих беседах с местными правителями описывал чудовищные и катастрофические последствия Неврюева пленения. В глазах собеседников должны были предстать картины Батыева погрома. Наверняка Андрей имел встречи и беседы с представителями местного архиепископа Альберта Зуербеера, выступавшего после 1247 г. в качестве папского легата для Руси, неоднократно пытавшегося склонить русских правителей к покорности Риму и давно вынашивавшего планы по развитию немецкой экспансии на Восток. От Андрея Альберт получил важнейшую и, видимо, определившую все последующие действия архиепископа информацию: 1) Суздальская земля подверглась тотальному разорению, сопоставимому с нашествием 1238 г.; 2) в Пскове не хотят принимать в качестве правителя князя из Суздаля, даже если он ранее был великим князем Владимирским.

Казалось, что все сходилось к необходимости выступить и захватить Псков, отслужив мессу в Троицком соборе. Даже великий князь Владимирский вместе с галицкой принцессой (дочерью Даниила, короля Руси) бежал из страны. Все очень напоминало 1238 год. В Новгороде опять не было князя — Александр осел во Владимире, а вместо себя посадил малолетнего сына Василия[154]. Псковичи были испуганы и не надеялись на помощь соседей. В 1253 г. умер Рижский епископ Николай — давний соперник Альберта. Архиепископ срочно перенес свою резиденцию в Ригу и начал готовить вторжение.

В эти годы (1252–1253) основная ударная сила ливонцев — тевтонские рыцари — была занята войной в Жемайтии (Литва)[155]. Альберт давно конфликтовал с братьями в Пруссии. Вполне возможно, что он даже не стал привлекать их к новой войне на Востоке, но попытался воспользоваться наличными средствами — вассалами Дерптского епископа, воинами из подконтрольной ему Виронии и ополченцами. Делиться славой с Орденом Альберт, надо полагать, не захотел. Судя по всему, это его и подвело — армия оказалась небольшой и плохо организованной: как только крестоносцы услышали о подходе новгородского войска, они просто бежали и даже не решились на сражение. Надо полагать, впечатление от Ледового побоища еще было очень живо в Ливонии.

Новгородская летопись излагает события 6761 мартовского (март 1253 — февраль 1254) года в следующем порядке:

«Того же лета придоша Немци подъ Пльсковъ и пожгоша посадъ, но самехъ ихъ Пльсковичи биша. И поидоше новгородци полкомь к нимъ из Новагорода, и они побегоша проче.

И пришедшее новгородци в Новъгородъ, и покрутившееся идоша за Нарову, и створиша волость ихъ пусту;

и Корела такоже много зла створиша волости ихъ.

Того же лета идоша съ Пльсковичи воевать ихъ, и они противу ихъ поставиша полкъ, и победиша я Пльсковичи силою креста честнаго: сами бо на себе почали оканьнии преступници правды;

и прислаша въ Пльсковъ и в Новъгородъ, хотящее мира на всеи воли новгородьскои и на пльсковьскои; и тако умиришася»[156].

Поход Альберта Зуербеера на Псков закончился полным провалом, заработать славу стратега и полководца архиепископу не удалось. Не помогла и тактическая помощь союзной ему Литвы, возглавляемой князем Миндовгом (Mindaugas; ум. 1263). Еще до нападения на Псков в начале 1253 г. источники фиксируют вторжение в новгородскую землю (к Торопцу) литовских отрядов[157]. Эти действия, по мнению исследователей, были скоординированы Миндовгом с архиепископом Альбертом, пытавшимся таким образом организовать еще один фронт вторжения католических сил на Русь[158]. Князь Миндовг в ходе гражданской войны 1249–1252 гг. сумел монополизировать власть в Литве. В поисках помощи против галицких князей Романовичей, поддерживавших его противников в борьбе за власть, литовский правитель принял покровительство Рима, около 1251 г. был крещен латинским священником, а летом 1253 г. принял и королевскую корону. В 1253 г. он действительно вел активные переговоры с архиепископом Альбертом и был склонен поддержать его военные предприятия против Северной Руси, родственников Даниила Галицкого[159].

Сам того не подозревая, Альберт Зуербеер, так долго готовившийся к «натиску на Восток», стал инициатором перелома в борьбе за Прибалтику — смены инициативной стороны. Ранее мы наблюдали некоторую пассивность русских, которые после 1224 г. совершили только два коротких вторжения в Эстонию (1234 и 1242 гг.). Каждый раз это были ответные вторжения — карательные акции против агрессии с Запада. Возмутителями спокойствия неизменно выступали немцы. Теперь же последовала серия грабительских налетов новгородцев, псковичей и даже карел — единственный зафиксированный источниками случай карельского вторжения в Эстонию. Ответные вторжения теперь, как и во времена Мстислава Удалого, стали совершенно не пропорциональными — за разорение псковского посада русские ответили тотальной войной в Уганди и Виронии, огнем и мечом прошлись по всей Восточной Эстонии. Война в Прибалтике после десятилетнего перерыва разгорелась с новой силой, но теперь это больше напоминало давление на Запад, чем прежнюю ориентацию на Восток.

* * *

Новгородцы, узнав о бегстве немцев из-под Пскова, вернулись домой, но, видимо, боевой задор еще не остыл, и вскоре, «покрутившеся», они двинулись опять в Прибалтику. Некоторое смущение у исследователей вызывает направление нового вторжения — «за Нарову». Е. Л. Назарова считает, что поход имел целью «прекратить засылку светских и духовных эмиссаров из Ливонии»[160]. Этим же объясняется участие карелов, которые также стремились пресечь поддержку прозападных настроений в среде местных нобилей[161]. Надо полагать, проникновение католических проповедников в области расселения води, ижоры и карел при архиепископе Альберте активно стимулировалось. Кроме того, как мы предположили выше, основным организационным центром нападения на Псков выступал именно Альберт Зуербеер, который контролировал и владения Дерпта, и Виронию. Соответственно, нападение за Нарву — в Виронию — было оправдано и участием местных землевладельцев в походе на Псков.

Е. Л. Назарова сводила всю кампанию к одному предприятию, в котором участвовали и новгородцы, и псковичи. Причем маршрут вторжения исследовательница вынуждена была сделать предельно необычным: псковичи атаковали Дерпт вместе с новгородцами, но сделали это обойдя с севера Чудское озеро[162]. Однако летописная статья нигде не упоминает Дерпт или его область; также нигде не сказано, что речь идет о немцах — везде использовано указание «ихъ»: «волость ихъ», «волости ихъ», «воевать ихъ», «противу ихъ». Из текста видно, что «ихъ» — это те, кто за Нарвой, то есть датские земли, Вирония. Кроме того, летописец, очевидно, разделяет два похода: 1) новгородцы «идоша за Нарову» и карелы «такоже»; 2) «Того же лета идоша [новгородцы] съ Пльсковичи воевать ихъ». Судя по всему, основной силой второго похода были псковичи — новгородцы были представлены лишь небольшим отрядом. Это видно из сообщения новгородской летописи, что победителями битвы с местными жителями выступают только псковичи: «победиша я Пльсковичи силою креста честнаго». Летописец подчеркивает карательный характер акции, а битва с датскими вассалами представлена как Суд Божий за нарушение условий договора: «сами бо на себе почали оканьнии преступници правды». Первый поход новгородцев и карел, вероятно, был неожиданным и не завершился битвой, а псковичей уже встретил полк «ихъ».

Новгородско-карельский и псковский походы в Виронию, духовенство которой возглавлял с 1247 г. ставленник Альберта Зуербеера Дитрих Минден[163], в очередной раз подтверждают причастность папского легата к нападению на Псков в 1253 г. Причем эта причастность была очевидна и русской стороне. Скорее всего, ограблению подверглись и некоторые области Дерптской епархии.

Уже в конце 1253 г. немцы срочно запросили мира — как в Новгород, так и в Псков прибыли послы, которые согласились на все лишь бы прекратить налеты русских: «прислаша въ Пльсковъ и в Новъгородъ, хотящее мира на всеи воли новгородьскои и на пльсковьскои». По мнению Назаровой, мир был заключен с Дерптским епископом, которого представлял Альберт Зуербеер[164]. В любом случае подписантом с немецкой стороны должен был выступить кто-то из окружения архиепископа Альберта (например, виронский епископ Дитрих Минден), который таким образом утвердил крах своей политики на Востоке[165].

Обращает на себя внимание разделение посольств в Новгород и Псков. Если это не риторическая фигура, то речь должна идти о независимых мирных договоренностях каждого города[166]. Назарова обнаруживает даже различные подходы к этим соглашениям у новгородцев и псковичей: если новгородцы позднее неоднократно будут участвовать в походах в Эстонию, то псковичи заключили чуть ли не вечный мир — ни в походе на Дерпт в 1262 г., ни в Раковорском походе Юрия Андреевича 1267 г. они не участвовали[167]. Очевидно, что мир 1253 г. закрепил отказ архиепископа Альберта и Дерптской епархии на Псков, однако про взаимные обязательства псковичей говорить сложнее. Среди участников похода 1262 г. большинство летописей псковичей не упоминает — исключение составляет только поздняя Псковская 3-я летопись[168]. Но русские войска неизбежно проследовали в 1262 г. в Эстонию по псковской территории, и, например, А. В. Валеров считает, что факт участия псковичей в походе «не должен вызывать сомнений»[169]. Примерно то же можно сказать про Раковорский поход 1268 г., в котором активное участие принимал (и это указано почти во всех летописях) псковский князь Довмонт. Надо полагать, мир 1253 г. прежде всего оформил обязательства немецкой стороны — отказ от претензий на Псков и от агрессивной проповеди в Карелии, а ответные обязательства носили либо условный, либо временный характер.

* * *