Финт хвостом

Хендерсон заказал еще бутылку вина, и они распили ее за игрой в «Да-нетки».

– Вы каждый четверг вечером вместе ходите по магазинам, – предположил Хендерсон. – Ты толкаешь тележку и загружаешь все самое необходимое, а он идет впереди, собирая вакуумные пакеты с континентальными сосисками и зажигалки для барбекю, на которое ты никогда не попадешь.

– Ты записываешь программы «Радио Таймс», – сказала она, поднося бокал к накрашенным губам, – а потом забываешь их смотреть и вместо этого сидишь и слушаешь музыку с бутылкой пива в руках. Скорее всего, старый джаз или музыку из фильмов. Комфортную музыку.

– А потом, когда вспоминаю, что надо что-то записать, – продолжил он, – то потом никогда не пересматриваю, а записываю следующее поверх старого. У меня есть кассеты с окончаниями передач, которые я хотел посмотреть.

– Ты не ходишь в бары для одиноких… – она скрестила ноги, задрав платье, – но ты наблюдаешь за женщинами в пабах, и всегда за замужними. Ты пытаешься поймать их взгляд, пока муж идет в туалет.

– Ты долго-долго принимаешь душ после того, как он уходит на работу, наслаждаясь ощущением воды на теле. А потом вытягиваешься на дорогом овчинном коврике в гостиной.

– Как кошка, – добавила она, осушая свой бокал. Потом они спустились к морю, болтали какую-то чепуху о звездах и вернулись в отель, в одноместный номер Хендерсона. Она приняла душ и еще до рассвета проскользнула в свою комнату, а Блур так ничего и не узнал.

За оставшуюся неделю Чет Хендерсон был неизбежно втянут в их группу – это был единственный способ избежать подозрений. Хендерсон завязывал дружбу с мужчиной и спал с его женой, которая внезапно развила вкус к долгим одиноким прогулкам, обычно по пустынным участкам побережья, но иногда просто до комнаты Хендерсона на верхнем этаже. Блура, который к тому времени уже стал преуспевающим бизнесменом, привлекал старший, неброский лектор, он часами сидел с ним, очарованный его теориями, именами, которыми тот так небрежно бросался: ужин с главой CBI, приглашения на свадьбу дочери главы компании ICI.

– Что из этого правда? – спросила Элизабет во время одной из прогулок.

– Многое, – ответил он. – Остальное – просто уверенность.

Хендерсон ловко им управлял, хваля проницательность Блура, сравнивая его планы с первоклассными стратегиями немцев и японцев, и тактично предлагая советы, как спичрайтер, уступающий влиятельному министру.

Блур светился и искрился до конца греческих каникул, упорно постоянно ужасные шутки по поводу названия острова.

– Ты знал, что здесь сосут пакеты? – Он ухмылялся и отплевывался от осадка очередной бутылки узо.

– Паксос, – повторял он раз за разом. – Паксос, Паксос.

И замолкал, что-то бормоча под нос, рука Элизабет на его руке (другая – под столом, на льняных брюках Хендерсона) и улыбка на губах у Хендерсона.

Обратные билеты они забронировали на одинаковый чартер, и Блур сам предложил Элизабет, чтобы она села рядом с Хендерсоном, а не страдала в секции для курящих. В Гатвике они договорились, что Хендерсон приедет в Ньюкасл, как только это позволит его расписание занятий. На самом деле ему предстояло совершить гораздо больше поездок по трассе А1, чем те, о которых знал Блур. После выходных, проведенных в гостях в Госфорте, он снова приезжал в среду вечером, а через неделю у него был совершенно свободный четверг, он снимал комнату на Сент-Мэри в Уитли-Бей, куда к нему приезжала Элизабет, как только Блур уходил на работу. Они прогуливались по открытому всем ветрам пляжу до Каллеркоутс и в шутку сравнивали его с Паксосом. Никто не заговаривал о любви – кроме Элизабет, когда она говорила о Блуре («Он любит меня, ты же знаешь»), но все-таки было ясно, что оба они нуждались в какой-то ее форме. Она звонила Хендерсону, когда Блура срочно вызывали, как это часто случалось, в Копенгаген и Брюссель, и автомобилю Хендерсона требовались все более и более сложные ремонтные работы.

Они вместе провели выходные в Алнвике, пока Блур был в Лондоне. Он оставил на автоответчике длинные жалобные сообщения, которые они услышали, когда Хендерсон подвез Элизабет до дома, а потом поехал обратно в Лестер. Где она? Почему не перезвонила? Потом началась лесть: «Не волнуйся, дорогая. Я просто надеюсь, что ты хорошо проводишь время. Увидимся, когда вернусь». Пока Хендерсон ехал на юг, его не покидала мрачная уверенность, что в какой-то момент Блур проедет мимо, на север, по соседней полосе. Он начал ревновать к этому человеку и придумывать предлоги, чтобы не приезжать к ним на выходные; он уже не мог, как прежде, видеть их вместе. Он не знал, прибавил ли Блур в весе или просто он стал считать его толще, медлительнее и самодовольнее. В конце концов, несмотря на раскрепощенность Элизабет в постели в Уитли-Бей, она по-прежнему была замужем за этим мужчиной.

Экспедиция была под вопросом уже несколько недель, с тех пор как Блур встретил своего старого друга Кёртина на обеде у ротарианцев, а таксидермист поднял вопрос о диких кошках. Элизабет провела исследование, и внезапно поездка совершилась, но без одного человека.

Блур остановился, и Хендерсон догнал его.

– Разве уже не слишком темно, чтобы хоть кого-то разглядеть, даже если они там есть? – спросил Хендерсон, вытирая пот со лба.

– Нет, если смотреть.

Блур закинул рюкзак за спину. Он был тяжелее, чем у Хендерсона, и в нем были палатка, примус и кое-какие припасы.

– Мы скорее увидим следы кошки, прежде чем увидим саму кошку. Тушу зайца или канюка. Постарайся глядеть во все глаза.

В его голосе прозвучала нотка сарказма, которую Хендерсон раньше не слышал и не очень любил. Ему пришло в голову, что, если не считать того момента, когда она проскользнула в туалет, он впервые оказался в компании Блура без Элизабет.

Около 11:30 вечера, все еще не видя следов преследуемого зверя, они нашли крохотную поляну и разбили лагерь. Блур ставил палатку, пока Хендерсон готовил примус. Небо над соснами напоминало бархатную подушечку для булавок цвета индиго.

– Иногда я тебе завидую, – сказал Блур, когда они отдыхали после довольно простой трапезы из бобов с мини-сосисками, съев после нее по яблоку. – Ты холостой.

– А? – нейтрально спросил Хендерсон.

– Ну, сам понимаешь, свобода. Можно делать все, что хочешь. – Блур ухмыльнулся, пошевелив бровями.

Хендерсон задумался над ответом:

– Наверно, да, хотя у меня ни на что подобное времени нет.

– Неужели? – сказал Блур. И в первый раз Хендерсон задался вопросом, не подозревает ли он его. – Я думал, что с твоей работой остается много свободного времени, и что пока вокруг тебя вьются цветущие молодые студентки, ты можешь, ну, ты понимаешь, выгадать пользу, пока позволяет здоровье.

Он вытряхнул сигарету из мягкой пачки «Кэмел» и продолжил:

– Только я начинаю подозревать, что для меня это уже пройденный путь. Сам знаешь. Мне сорок шесть, и я уже не в такой хорошей форме. Я не знаю, удовлетворяю ли я Элизабет. – Он пристально посмотрел на Хендерсона, затем зажал сигарету губами и повернул колесико зажигалки. – Она еще молода.

– Вряд ли дело в возрасте, – сказал Хендерсон.

– Нет, вряд ли дело в нем. – Блур стряхнул пепел на примус. – Вот посмотри на себя. Ты старше нас обоих.

– Вместе взятых. – рассмеялся Хендерсон, но это был нервный смешок. Он не мог себе представить, что Блур его не заметит и не начнет выяснять отношения, если уже не начал.

В течение нескольких минут единственным звуком в ночи, кроме уханья совы, было шипение сигареты Блура. Затем он заговорил снова.

– Я хочу тебя кое о чем спросить, – сказал он, и у Хендерсона сжалось нутро. – А ты бы… скажи, если думаешь, что я не должен такое спрашивать… но ты бы переспал с Элизабет, если бы она захотела?

Хендерсон потерял дар речи. Блур затушил сигарету.

– Ладно, не надо было такое спрашивать. Забудь, что я сказал, ладно?

Хендерсон все еще не мог подобрать слова.

– День был долгий, – сказал Блур. – Думаю, нам обоим надо поспать. Завтра мы должны найти эту чертову кошку, и чем раньше встанем, тем больше шансов у нас будет.

С этими словами он заполз в тесную двухместную палатку.

– Я немного посижу, – сказал Хендерсон, потому что не мог заставить себя забраться в палатку, пока Блур еще не спал. – Я скоро.

Хендерсон проснулся на рассвете, дрожа от голода и холода, и обнаружил, что Блур уже встал. Его спальный мешок был свернут и сложен в мешочек, а рюкзак стоял рядом, наготове. Хендерсон вылез из спального мешка и сделал глоток из бутылки минеральной воды, которую держал у себя. Он натянул кое-какую одежду и без особого энтузиазма сделал пару отжиманий. Блур появился, когда он отливал на краю поляны, и вскоре они отправились в путь, не осмелившись сказать друг другу ничего, кроме «доброе утро».

В середине утра они наткнулись на кролика или, вернее, на его шкуру. Кто-то съел все мясо – вокруг валялись оставленные косточки, и отбросил шкуру, умело вывернутую наизнанку. Блур взял ее и поднял так, что шкура снова вывернулась, как кукла-перчатка.

– Дикая кошка, – сказал он.

– Правда?

– Они бывают свирепые, – добавил он, поворачивая кроличью шкурку так, чтобы голова, которая все еще была цела, перевалилась из стороны в сторону. – Имей в виду, у домашней кошки это получается также просто.

Они продолжали двигаться дальше вглубь леса. Блур оставался впереди, а Хендерсон изо всех сил вглядывался в мягкий свет между стволами высоких сосен, потому что чем скорее они найдут кошку, тем скорее смогут вернуться домой. Удивительным образом его беспокоило, что он не может подойти к телефону и спросить, как она себя чувствует. Цикл у нее обычно заканчивался довольно быстро и шел два, самое долгое – три дня, и хотя болей почти не было, они с Хендерсоном всегда радовались появлению менструации как доказательству того, что им все сошло с рук еще на месяц. Они принимали меры предосторожности, но из-за обстоятельств все-таки волновались, когда дело доходило до трех недель.

Как раз перед тем, как остановиться и поесть, около 6 часов вечера, они наткнулись на ласку. С него содрали шкуру так же чисто, как и с кролика. Блур торжествующе поднял ее, словно почуяв успех и деньги.

– Сам Кёртин не смог бы сделать лучше, – сказал он, выворачивая шкуру.

– Что ты имеешь в виду?

– Этим он и занимается. Сдирает шкуру с животного, мертвого, конечно, затем использует тушу, чтобы сделать форму, обычно из стекловолокна, если только не попадается кто-то совсем мелкий.

Во время обеда из консервов Блур продолжил:

– Он пригласил меня провести день в его мастерской, когда собирался заняться пумой, которую получил из зоопарка. Пума умерла от старости и ему было поручено сделать из нее чучело для какого-то музея в Уэльсе. По-видимому, на большую кошку уходит несколько недель, но я был там в тот день, когда он ее свежевал.

Блур отодвинул бумажную тарелку и закурил сигарету. Тени вокруг поляны сгущались по мере того, как небо постепенно лишалось дневного света.

– Он подвесил тушу вверх ногами на цепь, прикрепленную к балке. Удивительно, как легко с нее снялась кожа. Чуть тянул – и она снялась на дюйм или около того, потом он брал скальпель и осторожно освобождал ее от жира и хрящей. Странно видеть ободранную тушу с выпученными глазами и неприкрытыми мышцами и сухожилиями. В каком-то смысле это красиво.

Хендерсон поставил на примус чайничек как повод отвести взгляд от Блура, чье лицо приняло выражение смешанного отвращения и восхищения.

– А что он делает с тушей? – спросил Хендерсон.

– Звонит живодерам, которые приходят и забирают её. Если туша мелкая, вроде птицы или ласки, он выбрасывает ее в поле. Наверно, вокруг его мастерской полно жирных лис.

– Значит, чучело, которое мы видим в музее, вовсе не животное, это просто шкура с гипсом внутри?

– Именно. Обычно он использует монтажную пену. Такого тигра можно поднять одной рукой, настолько легким получается чучело.

– И тебя это не разочаровывает?

– Вовсе нет. Все зависит от того, что ты считаешь животным: тушу или шкуру. Потому что, как только ты освежевал зверя, у тебя с одной стороны остается кусок мяса, а с другой – шкура, которую, по сути, ты и видел, пока она была жива.

– Но ведь под шкуру никто не заглядывает.

– А разве кто-нибудь поступает иначе? – сказал Блур с гримасой, вынимая сигарету изо рта. – Что бы ты предпочел увидеть в музее или в своей гостиной, если уж на то пошло: окровавленную тушу или набитую шкуру? Я знаю, что мне нравится больше.

Хендерсона не до конца убедила логика Блура. Ясно, что тщательно подготовленная, ухоженная вещь в стеклянной витрине была привлекательнее, но если выбросить бьющееся сердце зверя в мусорное ведро и соскрести с черепа все следы его мозгов, как можно называть его зверем, пусть и набитым?

– А моя жена? – внезапно спросил Блур из тени. – Ты не находишь ее привлекательной?

Хендерсон огляделся в поисках ответа, но, в конце концов, пролепетал:

– Даже не знаю. Я… ты сам понимаешь, я не рассматривал ее в этом свете. Это ведь твоя жена.

– Но она красивая женщина. Признайся, ты находишь ее привлекательной?

– Ну да, конечно, она симпатичная. Но я не пойму, какое это имеет значение.

– Просто хочу подчеркнуть, – сказал Блур, посасывая сигарету и распаляя ее горящий кончик, который подполз ближе к его губам. – Видишь ли, мы смотрим только на поверхность вещей.

Голубое пламя на примусе вспыхнуло и погасло.

– Черт, – сказал Хендерсон. Вода не успела закипеть. – У тебя есть еще одна канистра с бензином?

– Вон там. – Блур указал на свой рюкзак. – В боковом кармане.

Хендерсон зашел с левой стороны, порылся в одном из карманов и ничего не нашел.

– Брось мне фонарик.

Блур бросил ему тонкий фонарик, который держал в кармане куртки, и Хендерсон заглянул в рюкзак.

Его поразила краснота.

В не застегнутое отделение на молнии было засунуто несколько скомканных салфеток, все в пятнах засохшей крови. Какой-то инстинкт подсказал ему скрыть свое открытие от Блура, но при виде крови его сердце бешено заколотилось, и ему пришлось стоять над рюкзаком даже после того, как он нашел новую канистру.

Бестелесный голос Блура вернул его в чувство.

– Не можешь найти?

– Нашел, – ответил Хендерсон, поворачиваясь к примусу и ставя новую канистру на место.

Блур затушил окурок и бросил его в темноту.

– Зов природы, – сказал Хендерсон, вставая и исчезая за деревьями.

Ему нужно было на мгновение отойти от Блура, чтобы осознать то, что он только что увидел. Очевидно, наиболее вероятным объяснением было то, что у Блура шла кровь из носа, и он держал салфетки в своем рюкзаке, а не засорял сельскую местность (несмотря на склонность бросать окурки). Но что-то не давало Хендерсону покоя, терзало его разум: почему Блур так хорошо осведомлен в деле свежевания животных, и куда он уходил так рано утром?

– Что-то не так?

Хендерсон подскочил. Блур стоял в нескольких футах позади него и наверняка заметил, что Хендерсон просто стоит, а между ног у него нет ни капли воды.

– Не получается сходить, – сказал он, изображая, как застегивает ширинку. Блур хмыкнул, зажег сигарету и повернулся, чтобы посмотреть на лес. Было уже совсем темно, как в старом доме, стволы деревьев напоминали ножки стола. Вокруг была мертвая тишина, если не считать случайного скрипа от совы, севшей на высокую ветку.

– Она где-то там, – сказал Блур.

Кто-то там точно есть, подумал Хендерсон. Даже если это был лишь зверь, скрытый в Блуре, темная сторона его характера, которой нравилось разрывать мелких существ на части. Хотя, вероятно, если он имел к этому отношение, то делал так либо для того, чтобы напугать Хендерсона, либо чтобы убедить его, что дикая кошка находится в пределах их досягаемости, и таким образом убедить его пойти с ним ночью глубже в лес.

Хендерсон вдруг убедился, что Блур точно знал, что делала Элизабет.

Двое мужчин стояли и смотрели в темноту. Блур плюнул на докуренную сигарету и бросил ее в лес, где ее молча принял ковер иголок.

Когда они собрали вещи и снова двинулись в путь, Хендерсон пошел за Блуром, очень напряженный, гадая, что тот скажет дальше. Он чувствовал себя мальчиком с рассерженным, непредсказуемым отцом, и, как и у ребенка, у него не хватало смелости ни убежать, ни сказать об этом прямо. Пока они шли, Хендерсон даже начал думать, что повод для поездки мог быть придуман: не было никакой сделки с Кёртином, а в этом богом забытом уголке гор найти дикую кошку у них было столько же шансов, как найти тигра. Ему очень хотелось прекратить поиски и вернуться домой: из Блура турист был так себе, как и из него самого, но у того, по крайней мере, было преимущество – он знал, куда они идут. Хендерсон начал наблюдать за окружением с большим интересом – слева от него поднимались холмы, три отчетливые вершины; переход от чистого соснового леса к смеси лиственницы и шотландской сосны – это помогало ему чувствовать себя немного менее зависимым от Блура.

– А что дальше, Грэм? – услышал он собственный вопрос, притворившись, будто он до сих пор верит, что они на самом деле охотятся на дикую кошку, и все идет как надо.

– Черные пантеры, – без колебаний ответил Блур. – Их видели недалеко от Вустера.