Финт хвостом

Ты ведь слышала о Мэдди и Кларе.

Как, правда не слышала? Бог мой, да где же ты была, милочка? Я думала, это известно всем и каждому. Ну да, конечно, ты была на юге Франции. И утреннюю «Пост» ты сегодня тоже, очевидно, не читала.

Ну, я не думала, что мне придется об этом говорить, но лучше я введу тебя в курс дела прежде, чем рассказывать о вчерашней ночи. Потом я расскажу, что, по-моему, нам нужно сделать.

Если уж на то пошло, мы абсолютно точно должны это сделать, и я уверена, ты со мной согласишься, как только узнаешь всю историю.

Право, мы должны это сделать.

Так вот, бедняжка Мэдди, похоже, по уши влюбилась в одного человека, которого она повстречала на каникулах в Рио прошлой зимой. Эта бедная дурочка втюрилась в него совершенно и безнадежно и не могла этого пережить, сколь бы ни старалась. Прямо поглупела из-за него, дуреха несчастная, будто восторженная школьница.

Боже, ты бы видела их вдвоем, это было ужасно. Просто ужасающе глядеть, как взрослая особа вроде Мэдди глаз не сводит с совершенно ординарного мужичонки, а на лице у нее ну просто невероятное обожание. Не могу не сказать, от этого просто тошнило. Сблевать хотелось на них обоих.

Клара довольно долго со всем этим мирилась. Кто угодно скажет, что она действительно крайне терпима и очень, ну очень отзывчива, но этот чертов роман все тянулся и тянулся, и Мэдди все глубже и глубже увязала в нем, точно в болоте. И становилось все более очевидно, что терпение Клары на исходе, и, разумеется, мы все уже начали волноваться из-за того, что она может натворить.

Нам всем известно, что давить на них можно лишь до определенного момента.

Мэдди позвонила мне спросить, не можем ли мы выпить чаю у Пьера, ты это место знаешь, такая чудная забавная чайная с trompe l’oeil стенами и потолком? Сказала, что хочет поговорить со мной о происходящем, и, разумеется, я ухватилась за такую возможность, потому что, как и всем нам, мне до смерти не терпелось узнать все грязные подробности.

Бог мой, бедняжка была так бледна, так напугана. Страшно видеть хорошенькую женщину в таком смятении, как, по-твоему? Я хочу сказать, она на самом деле то и дело закусывала губу и кусала пальцы, во имя неба! И ее глаза так и рыскали, не переставая, по балкону вдоль стены, по лестнице, она все бросала быстрые ищущие взгляды на пол и на двери.

Не ней было платье с длинными рукавами, а не в обычае Мэдди носить длинные рукава. Кто с такими, как у нее, прекрасными руками станет носить длинные рукава, да еще в самую жару? Она, наверное, заметила, что я заметила, потому что после того как она окончила обыскивать глазами чайную, она положила руку на стол, а потом, оттянув длинный рукав, показала мне пересекающиеся белые повязки и страшные гадкие красные царапины под ними.

Она уставилась на эту свою руку с такой чудно яростной миной – ну прямо из «Медеи», уверяю тебя – и сказала, нет, даже прошипела потрясающе, по-кошачьи: «Это меня расцарапала Клара! Шрамы останутся навсегда!»

Тут она прямо-таки дернула рукав вниз, закрывая все эти повязки, пластыри и шрамы, и заговорила, и говорила, и говорила о том, как нечестно ведет себя Клара, и как она, Мэдди, не намерена больше с этим мириться, и как она, взрослая женщина, может делать что пожелает, и все такое, в общем, гора обычного утомительного мусора.

Я сделала то, что делают в таких ситуациях: дала ей выговориться, пока она не устала, а потом попыталась вразумить ее. Напомнила, скольким она обязана Кларе, скольким мы все обязаны нашим дорогушам, я даже дошла до того, чтобы жестоко спросить, прямо так по-английски и безо всяких экивоков, как она намерена жить, если она действительно оставит Клару ради этого человека, которого повстречала в Рио.

«Я хочу сказать, он что, богат, милочка? – спросила я ее. – Он настолько богат?»

Она повернулась, надула губки.

«Нет, – созналась она наконец. – Он думает, это я богата».

«Конечно, он так думает, милочка, – сказала я ей. – Все мужчины так думают. Вот почему мы можем выбирать, разве ты не понимаешь?»

Но она не понимала, и все мои советы лишь вызвали новую тираду, которая завершилась тем, что она наклонилась ко мне поближе и прошептала нечто ужасающее! Нечто, от чего у меня просто мороз по коже пошел!

Но вот и наши салаты. Спасибо, Жак. Да, вино великолепное, Жак.

Подождем минутку, милая, пока он не отойдет подальше. Эта глупая сука сказала мне, что собирается убить Клару! Ах, прости меня, солнышко, понимаю, понимаю, мне нужно было еще немного тебя подготовить. Смягчить мои слова. Прошу тебя, прости, я не подумала, но это было самое ужасное, с чем я сталкивалась в жизни, и меня это всю просто перевернуло. Конечно, конечно, никакое это не извинение.

Мне не стоило говорить этого так внезапно.

Выпей еще вина.

Лучше?

Ну, так вот, я пыталась вразумить ее – даже после таких слов, – хотя это казалось ну совершенно безнадежным. У нее был такой безумный решительный вид, какой бывает у тех, кто намерен, ну просто железно решился совершить самый глупый, самый дурацкий поступок в своей жизни. Поэтому под конец разговора я попросила ее не делать ничего непоправимого, по крайней мере подождать еще немного и – по прошествии многих, как мне показалось, часов – я ее наконец утомила и заставила согласиться еще раз-другой обо всем подумать и позвонить мне через пару дней, а тогда мы еще раз по-дружески все обсудим.

Так что, расставаясь с этой дурочкой, я считала, у меня есть причины гордиться собой.

Это вино не так уж и хорошо после пары глотков, правда, душенька? Думаю, Жак теряет навык. Пожалуй, стоит раз и навсегда вычеркнуть это место из своего списка, как по-твоему?

Как бы то ни было, прошла целая неделя прежде, чем раздался звонок, но совсем не тот, на какой я рассчитывала, и это еще слабо сказано.

Я спала мертвым сном, потому что вполне возможно, я выпила чуточку лишнего, и звон этого чудненького телефончика, какой подарил мне Андре – ты ведь помнишь Андре? Он был граф. И с тех пор я не желаю иметь дело с графьями – вытащил меня из глубин какого-то прегадостного сна, так что я, по правде сказать, лишь наполовину посунулась, когда с трудом поднесла к уху трубку. И поэтому сперва я понять не могла, что я слышу, и признаю, я все повторяла «В чем дело?» этаким заплетающимся одурелым голосом и так с дюжину раз, пока на меня наконец не снизошло, что на другом конце провода вообще не человеческий голос!

Это было мяуканье, милая, самое печальное, самое несчастное мяуканье, какое я когда-либо слышала. Оно все тянулось и тянулось – жалобно-прежалобно. Не прошло и нескольких секунд, как я узнала его, и тогда самый страшный мороз пробрал меня от кончиков пальцев до самой макушки, потому что, разумеется, это была Клара. Маленькая Клара Мэдди.

Но потом я подумала: Бог мой, она зовет меня на помощь, и я знаю, я никогда, никогда не была так тронута. Это было – боюсь, я расплачусь от одних только воспоминаний – самое чудесное, что со мной когда-либо случалось в жизни.

Доверие.

Сама мысль о том, что она подумала обо мне первой.

Извини, но я просто должна промокнуть глаза.

Уже лучше.

«Не волнуйся, душечка! – сказала я в телефон как можно нежнее. – Не волнуйся, солнышко! Я сейчас приеду!»

И, милая, я так и поступила. Я встала, оделась, хотя это и было далеко за полночь, и поехала на такси прямо к дому Мэдди и Клары, где стращала сперва привратника, а потом и домоправителя, когда его разбудил привратник, – огромные сонные увальни – до тех пор, пока мы все наконец не поднялись на лифте к квартире Мэдди и Клары и, позвонив бог знает сколько раз, открыли дверь.

Ну, какой там был запах, ты, милая, просто не поверишь. Нечто непередаваемое. Вся квартира воняла. Буквально воняла. Запах наваливался на тебя, как падающая стена.

Привратник только, задыхаясь, глотнул его и тут же повернулся и выблевал весь свой ужин на ковер в коридоре. А домоправитель только повторял без конца «Господи Иисусе, Господи Иисусе, Господи Иисусе», пока мне до боли не захотелось дать ему пощечину, надавать по этим толстым дурацким щекам, пока он не заткнется.

Но тут я услышала слабое мяуканье, и на свет из распахнутой двери робко вышла Клара, подбежала прямо к моим ногам и все глядела на меня так жалобно-прежалобно, и я нагнулась и подхватила ее на руки и поцеловала ее в бедную, печальную мордочку, прямо в носик, позабыв об ужасном, ну просто жутком запахе, который она не в силах была с себя слизать, несмотря на, я уверена, самые героические попытки.

Я ворвалась прямо в гостиную, а домоправитель потащился за мной – ну никаких не могло быть сомнений в том, откуда шел запах. Мэдди лежала, раскинувшись на ковре – будто свастика, – в самой середине невероятных размеров лужи засохшей крови, которую горничным никогда, ну просто ни за что не отскрести.

То есть здесь лежало все, что осталось от Мэдди, потому что было очевидно, что бедная Клара была вынуждена за последнюю неделю съесть какую-то ее часть.

Просто представить себе не могу, почему ни у кого не хватило мозгов придумать кошачью еду, упакованную в такой контейнер, какой милые малышки могли бы сами открыть в чрезвычайных обстоятельствах! Тогда столько омерзительных вещей, о которых говорят, просто бы не случилось.

Как бы то ни было, у Мэдди совершенно не осталось лица, а ее чудесный лифчик был превращен в красные засохшие полосы. Думаю, бедной Кларе пришлось его разорвать, чтобы добраться до чего-нибудь еще, после того как она покончила со всеми открытыми мягкими частями.

Абсолютно ужасающе.

Разумеется, я прекрасно знала, что не просто голод заставил Клару подобрать все эти клочки и кусочки. Голод не объяснил бы, почему у тела начисто отсутствует горло, милая, даже если эти жесткие, резиновые куски жевать и глотать, наверное, было ну просто омерзительно, особенно если у тебя для этого есть только крохотные зубки и маленький розовый ротик.

Уверена, этим глупым полицейским никогда и в голову не придет, что, будь здесь горло, все бы увидели и первоначальную рану. А это могло бы не уложиться в их теорию о том, что Мэдди вскрыла себе горло кухонным ножом – такой нож был зажат в руке трупа, – и все потому, что была в расстройстве из-за своего друга из Рио.

Конечно, такое маловероятно, но одному из них могло бы хватить ума присмотреться поближе к самой этой ране и спросить себя, не рассердилась ли некая киска-душечка на свою хозяйку за то, что та попыталась порубить ее тем самым ножом.

Но никто не мог бы приглядеться к первоначальной ране, постольку умничка Клара выела все подчистую.

А, хорошо – вот наконец и рыба. Да, конечно, мы хотим, чтобы из нее вынули кости.

Спасибо, Жак. Мы приложим все усилия, чтобы насладиться ею, не беспокойтесь.

Бог мой, в следующий раз эти лентяи предложат нам приготовить себе ланч!

Так вот. Почему я спрашивала, свободна ли ты сегодня, дорогая?

Есть одна девушка, какую я заприметила; она работает у стойки духов в Бергдорфе. Знаешь, та сдержанная, чинная малышка, они загнали ее в самый угол подальше от обычной своей базарной суеты всех остальных залов?

Я с ней поболтала немного и заметила, как она поглядывает на мои драгоценности и меха. Она наглядеться не может, как я без раздумья покупаю самые дорогие вещи, и я знаю, что она все бы отдала за возможность вести себя так же.

Все на свете.

Ты, конечно же, помнишь это чувство, правда, милая? Видит Бог, уж я-то помню!

Почему бы нам после ланча не съездить туда? Ты сама на нее посмотришь, и мы вроде как обнюхаем ее вместе?

Она очень хорошенькая.

Она совсем как мы.

Думаю, она в точности то, что нужно Кларе!

Николас Ройл

Николас Ройл родился в Манчестере на юго-западе Англии в 1963 г., он автор пяти романов: Counterparts, Saxophone Dreams, The Matter of the Heart, The Director’s Cut и Antwerp, а также коллекции рассказов Mortality. Скоро в издательстве PS Publications выйдет его новый роман The Enigma of Departure. Его статьи в качестве журналиста в области искусства и книжного обозревателя публикуются во многих изданиях. Кроме того, он преподает писательское мастерство в Университете Манчестер Метрополитан. Он женат, у него двое детей, и он живет в Манчестере.

Рассказы Ройла успешно граничат с ужасами, фэнтези и научной фантастикой. «Под шкурой» – это мрачная остросюжетная история о мужских забавах, в которых найдется место лишь проигравшим.

Под шкурой[11]

Хендерсон согласился отправиться в экспедицию лишь потому, что с ним ехала Элизабет, поэтому, когда он появился в зоне обслуживания на A1 (M) и обнаружил, что его ждет только Блур, он чувствовал себя ребенком с пустой рождественской коробкой. Тем не менее, было важно не выказывать разочарования, ведь Элизабет была женой Грэма Блура. Блур дождался вопроса Хендерсона, а затем пояснил:

– Элизабет передумала в последнюю минуту, – сказал он, стряхивая пепел с сигареты в маленький поднос из фольги, стоявший на пластиковой столешнице между двумя мужчинами. – Женские штучки, сам понимаешь.

Он зажал сигарету между губ указательным и большим пальцами. Хендерсон не знал, кому он больше не доверял – всем мужчинам, которые держали сигарету именно так, или только Блуру. Этот мужчина, конечно, не претендовал на победу в конкурсе обаяния, а Хендерсон к тому же спал с его женой.

– Значит, будем только мы вдвоем, – сказал Хендерсон, скользнув взглядом по тяжелому подбородку Блура и другим столикам в кафетерии. Если не считать двух коренастых водителей грузовиков, потягивающих обжигающий чай из жирных кружек, и торгового представителя в сером двубортном костюме, обкусывавшего края бутерброда с белым хлебом, кроме них посетителей больше не было. Время было раннее, начало девятого. Две кухарки, женщины лет сорока с мелкой химической завивкой и в розовых халатах, стояли друг напротив друга, прислонившись к стенкам дверного проема, и негромко переговаривались.

– Похоже на то, – сказал Блур, в последний раз вынимая сигарету изо рта, чтобы затушить ее в пепельнице.

Согласно их плану Хендерсон должен был оставить свою машину на стоянке и поехать с Блуром. Эта идея нравилась ему, пока в ней была Элизабет на пассажирском сиденье. Он представлял себе, как сидит сзади и смотрит на мягкую пружинку волос на ее затылке. Она собирала волосы особенным образом, потому что знала толк в собственной привлекательности. Но поскольку Элизабет осталась дома (они с Блуром жили в большом особняке в Госфорте), то, к сожалению, Хендерсону было не отвертеться от места рядом с Блуром. Он вел «Мерседес» так, как, по словам Элизабет, занимался любовью – быстро, без колебаний, не оглядываясь. То, как его рука свисала из окна, говорило о многом.

По мере того как Блур увеличивал расстояние между ними и зоной обслуживания, Хендерсон становился все несчастнее. Даже холодное великолепие «Бордерз» его не радовало, поскольку он был не в состоянии думать ни о чем, кроме Элизабет, выгибавшей в постели спину подобно кошке.

Она беспрестанно жаловалась на Блура, на его привычки и то, как он с ней обращался; на то, как он льстиво обходился с продавщицами и официантками, на его непоколебимую уверенность в том, что она принадлежит ему и никогда от него не уйдет. И, по крайней мере, в этом он оказался прав, хотя Хендерсон вряд ли стал бы критиковать ее за то, что она осталась: успех Блура в различных областях бизнеса обеспечивал им приличный достаток; они ни в чем не нуждались с материальной стороны, а Элизабет была практичной девушкой. Хендерсон знал об этом – она с негодованием теребила ткань его лацкана и хмуро смотрела на его ботинки из сети розничного магазина, но это никоим образом не влияло на его чувства к ней. Она была очень привлекательной женщиной, и Хендерсон знал: чтобы выманить ее из логова Госфорта больше, чем на ночь, ему придется найти что-то более прибыльное, чем работа лектора по бизнесу. Он не винил ее, потому что на ее месте поступил бы точно так же.

– Так куда же мы направляемся? – Спросил Хендерсон, чтобы нарушить молчание.

– В горы, конечно.

Блур нажал на кнопку прикуривателя.

– Знаю, но куда?

– А, забыл название. Кое-куда. Мы оставим машину и пойдем пешком. Найдем место, где можно будет разбить палатку, когда стемнеет. Надеюсь, нам повезет, сегодня или завтра.

– Но ведь гарантии нет, так? Что мы ее найдем?

Настроение Хендерсона упало еще больше при мысли о том, что ему предстоит провести с Блуром не одну ночь.

– Точно, гарантий никаких, зато какая мотивация! Кёртин предлагает две штуки. Его клиент, скорее всего, предлагает вдвое больше.

– Боже мой, – сказал Хендерсон, – зачем кому-то платить такие деньги за чучело кота?

Он посмотрел в окно на мелькавшие ряды шотландских сосен и снова задумался о нравственной стороне этой работы.

– Это не просто старая кошка. Дикая кошка встречается так же редко, как навоз лошадки-качалки. Две штуки, а? Неплохо для пары дней работы. Как я уже сказал, делим пятьдесят на пятьдесят.

– А как же доля Элизабет? – спросил Хендерсон.

– Какая доля? Ты бы ждал деньги, если бы остался дома?

В Хендерсоне закипел праведный гнев. Элизабет имела право на долю, и он не сомневался, что она ее по-прежнему ждала. В конце концов, она помогла с исследованием, выбрала наиболее вероятное место, где можно найти дикую кошку. Он предложит ей часть своей доли, когда они вернутся, конечно, при условии, что они найдут проклятую тварь, поймают ее и убьют, не повредив шкуру. Кёртин ясно дал понять Блуру, что если кошку изуродуют, он не заплатит им ни пенни. Почему он так суетился, оставалось загадкой для Хендерсона, который никогда бы не подумал, что таксидермисты так строго придерживаются какого-то собственного морального кодекса, запрещающего человеку заменять кошачий мех на что-то другое. Наверно, его клиенту хватало опыта, чтобы увидеть разницу, иначе зачем бы он предлагал такие безумные деньги? Основной окрас дикой кошки был желтовато-серым, и хотя под этот цвет подходило пять из десяти обычных бездомных кошек, у них не было ярких черных вертикальных полосок и полосы на спине, как у дикой кошки, ни ее широкого, пушистого хвоста, который, как говорил учебник (и Элизабет), был самым надежным отличительным признаком. Меньше всего им хотелось оказаться у Кёртина с дикой беспородной кошкой.

Однако у Хендерсона были серьезные сомнения по поводу целесообразности экспедиции. Более того, он хотел убедиться, что дикая кошка действительно существует, поскольку он вырос с мыслью, что Британские острова лишены настоящей дикой природы. И потом, в книгах, которые Элизабет привезла из библиотеки Ньюкасла, говорилось о том, как неуловима дикая кошка, что надеяться можно было лишь на встречу с отпечатками лап на свежем снегу или с двумя зеркалами в свете автомобильных фар. Систематическое отслеживание, писали натуралисты, очень редко давало результат.

Поэтому, когда Блур развернул руль «Мерса» по широкой дуге и остановился среди сосновых шишек и грязи на краю не закатанной дороги в горной местности, Хендерсон почувствовал, что их шансы минимальны.

– Все взял? – спросил Блур, прежде чем запереть машину.

Хендерсон кивнул, поднял рюкзак и посмотрел на дорогу. Блур наклонился и сунул ключи под арку заднего колеса.

– Нет смысла носить с собой то, что нам не нужно, – сказал он, – да и кто его здесь украдет? Идем. Надо идти как можно тише. Они очень пугливы.

– Ты правда думаешь, что мы ее найдем? – спросил Хендерсон.

– Я не уеду домой без ее.

И с этими словами он немедленно пустился в путь. Хендерсон последовал за ним в полумрак леса. Когда он привык к шороху шагов, он прислушался к другим звукам, но лес оставался безмолвным: ни облачка жужжащих мошек в пятнах солнечного света, ни крошечных существ, копошившихся в подлеске, и, что самое удивительное, ни птиц, стрекочущих в вершинах деревьев. Он не подходил близко к Блуру, но старался не терять из виду его широкие плечи, поднимавшиеся и опадавшие в двадцати ярдах впереди.

– Уже темнеет, – крикнул он вперед, когда понял, что деревья вокруг них начали смыкаться.

– Тс-с.

Блур махнул рукой.

– Дикие кошки ведут ночной образ жизни, – сказал он, переводя дыхание, когда Хендерсон поравнялся с ним. – Чем темнее, тем больше у нас шансов, но надо вести себя тихо.

Они снова двинулись в путь. Хендерсон замыкал шествие, думая об Элизабет. Они познакомились два года назад, на отдыхе на Паксосе. Хендерсон был поражен безошибочным видом скучающей жены, когда ему случалось завтракать пару раз одновременно с ней и Блуром. Однажды вечером он последовал за ними в таверну, расположенную далеко от туристической тропы, и сел в темном углу с миской оливок и бутылкой белого вина. Блур ел блюдо за блюдом, а Элизабет глядела через его плечо и раз или два встретилась взглядом с Хендерсоном. Возвращаясь в отель, она пару раз оглянулась, а он стоял на краю прибоя – брюки закатаны, пиджак перекинут через плечо с расчетливым безразличием. Поэтому, когда она спустилась через полчаса после того, как поднялась с Блуром, и нашла Хендерсона, пьющего в одиночестве в баре, никто из них этому не удивился.