Rotten. Вход воспрещен. Культовая биография фронтмена Sex Pistols Джонни Лайдона

«Почему вы не носите уставную школьную форму?»

Джону было около пятнадцати, и мы приближались к сдаче экзаменов уровня О. Тогда Джон испытывал терпение английского преподавателя, мистера Прентиса. Для него наступил критический момент. Нас, перешедших в шестой класс с таким уровнем, в тот момент было шестеро, и мы противопоставляли себя всей школе. В нашей группе были Дэйв Кроули, Тони Пар-сел и еще парочка ребят. Все мы были достаточно смышлеными, хотя еще не до конца понимали ту игру, в которую играла с нами образовательная система. Учителя вынуждены были цепляться за нас, потому что мы были единственными учениками, которые могли сдать экзамены такого уровня.

«Вы не будете допущены к экзаменам, пока не начнете как следует заниматься!» – угрожал нам один из учителей. В этот момент у Джона уже были очень длинные волосы, и он уже начинал ощущать ежедневный привкус опасности от хождения по краю.

В конце концов, он был исключен из школы, после чего учителя пригласили его родителей на беседу. Я помню, что его мама была крайне взвинчена, она вот-вот могла взорваться.

Думаю, если бы Джон на тот момент хоть немного отступился от своего поведения, ему могло бы многое сойти с рук, потому что его родители умоляли его прекратить трепать им нервы, но при этом они были в ужасе от того, как с ним обращались. Полагаю, между преподавателями и родителями Джона все же состоялся разговор, из которого следовало, что если он извинится и пообещает быть хорошим мальчиком, то ему разрешат вернуться в школу. Но к этому времени его мать и отец были настолько взбешены школой, что просто сказали: «Черт с ней!» Больше Джон туда не возвращался.

Оттуда он перешел в другой колледж, где познакомился с Вублом и Сидом. Мы встретились случайно. Я учился с Дэйвом Кроули, отличником. Джон был в колледже, сначала в «Хакни», затем в «Кингс-Кросс», где на тот момент работал. Фактически все пришло в норму. Я не закончил ни один из требуемых уровней в колледже. Курс «О» предполагался для ребят возрастом 17–18 лет. Джон продолжил учебу и закончил несколько курсов «О» немного позже, потому что его исключили в начале весеннего семестра. Ему пришлось подождать до следующего сентября, чтобы вернуться в колледж, так как сделать это в середине года было невозможно. Джон разочаровался в учебе еще до того, как его исключили из школы. В те дни мы должны были выбрать определенные предметы, которые хотели изучать, и это мешало Джону развивать свои таланты в искусстве и английском. Предметы подбирались таким образом, что любители искусства просто не имели возможности целиком отдаться его изучению. Мы с Джоном хотели изучать именно искусство, однако школа считала, что этот предмет можно изучать только детям со слабыми умственными способностями, они рассматривали искусство как своего рода отстранение от общеобразовательного комплекса предметов.

Нас заставляли изучать математику и естественные науки. Все это моментально разочаровало Джонни. Его сила была в живописи и литературе, и по иронии получалось так, что именно на этих занятиях у него было наибольшее количество стычек с учителями.

Мистер Джон Лайдон и его супруга Эйлин, должно быть, поняли, что совершили ошибку, отправив Джона в католическую школу в этом возрасте. Перед тем как его перевели в это учебное заведение, он ходил в начальную школу в Идэн Грув, которая прекрасно обучает маленьких детей. Будучи самым старшим мальчиком, Джон чувствовал, что увяз в католической школе. Его настигло еще большее разочарование после того, как родители отправили младших братьев в некатолические школы. Они, наконец, увидели, что в таких заведениях слишком много внимания уделяют религии, в то время как остальная часть учебного плана игнорировалась.

Мы с Джоном никогда не попадали в неприятности или в какую-либо криминальную ситуацию. Мы держались особняком и были слишком умны, чтобы быть пойманными как последние идиоты – как шайка провокаторов. Мы провоцировали поодиночке. Меня всегда наказывали за то, что у меня хватало наглости давать отпор учителям. У Джона же обычно были проблемы с отдельными ситуациями, при этом мы беспрекословно поддерживали друг друга. Был как-то один случай, когда мы в классе в отсутствие учителя рисовали на доске. Мы раскрошили весь мел и разбросали его по классу. Учитель вернулся и пришел в ярость: «Значит так, вы будете сурово наказаны за свое поведение!»

Я встал и с негодованием сказал, что я не разбрасывал мел и протестую против наказания.

Учитель угомонился, однако Джон вдруг поднял руку и сообщил: «Сэр, я тоже не разбрасывал мел!»

Все прочие двадцать девять детей также отказались от наказания. Учитель продул всухую. Были наказаны несколько детей. Однако я не сказал бы, что розги применялись слишком часто.

Помню, что за мной бежали по коридору с палкой за то, что я оскорбил кого-то, я даже уже не помню, кого именно. Но Джон на моей памяти никогда не подвергался такому наказанию, поскольку был слишком умен.

Помню, что у нас с Джонни был преподаватель по имени мистер Гарнетт, который был для нас ужасом на крыльях ночи. Если ты не мог сложить числа, он хватал тебя за воротник и бил башкой о доску. Мы обычно посещали его уроки, дрожа от страха. Это реальный опыт, который, вероятнее всего, и толкнул меня на то, чтобы стать учителем и при этом никогда не учить детей такими методами. Так или иначе, в этом классе мы начинали изучение математики с уровня В, всего было четыре уровня, обозначаемые латинскими буквами А, В, С и D. Ученики, демонстрировавшие знания на уровне D, считались безнадежными. С уровнем С у них еще был шанс. Уровень В считался средним – это значит, что ты неплохо соображал. А вот уровень А – выдающийся. В наш первый год нас определили в уровень В, но через пару месяцев стало очевидно, что мы попали не в тот класс. Поэтому нас определили в поток А. Мы были блестящими учениками! Мы могли писать, могли связывать предложения друг с другом. Однако мы не работали в поте лица, чтобы добиться высоких результатов. Нам все удавалось просто благодаря природным способностям.

В школе не было девочек. Теперь, конечно, мальчики тусуются за пределами школы для девочек, или девочки ходят в школу для мальчиков. У нас же не было ни одной школы для девочек на много миль вокруг. Единственные, кто у нас был, – мальчики из других школ, которые приходили, чтобы побить нас, спровоцировать насильственные столкновения между местными школами.

Это были веселые времена, когда вся школа находилась в осаде, во время обеда в окна бросали кирпичи, а через ворота детской площадки летели палки и ветки. Некоторые наши ученики из потоков С и D вскипали от беспредела и мстили.

РЭМБО: Финсбери Парк был одной из самых больших площадок, где собирались банды. В начале семидесятых мы были как раз такой бандой, в первые дни наша банда называлась в честь Голуэй – проулка, который простирался от Финсбери Парка. Джимми приходил со мной, да и Джонни время от времени был там, ему нравилось следить за игрой и общим настроением. Среди нас был один индус по прозвищу Serious – тощий маленький парень. Он страдал лунатизмом, а сегодня он один из лучших ветеринарных врачей. У него была привычка гулять с хирургическими ножами и скальпелями, с которыми он играл. Он любил выскочить из-за угла и напасть на какого-нибудь чудика с ножом, чтобы нанести порез, а теперь он один из самых тихих парней, гуляющих по Финсбери Парку. У нас были еще два паренька, мы звали их «Чудовища». У этих ребяток была удручающая репутация. Это были два чернокожих брата-близнеца, которые любили тусоваться с нами. Были еще один шизик по прозвищу «Док», а также «Цезарь» и его брат по прозвищу «Ромулус». Друг Джона Юлий ходил со мной в школу. Все это – красочные персонажи, ошивавшиеся в Финсбери Парке.

Нам нравились различного рода волнения и состояние эмоционального накала. Джон всегда был не против хулиганства, насилия, а еще увлекался футболом, что удачно сочетал с академическими интересами. Но участвовать в этом лично ему было неинтересно. Что до девочек, то мы никогда их не видели, пока Джон не оказался в Pistols, после чего они стали появляться на сцене.

Что касается музыки, в школе у нас были длинные музыкальные уроки, на которых мы учились петь хором. У нас был продвинутый учитель, который как-то раз приволок песню Tommy[16] группы The Who и пытался научить нас музыке по этой песне. Джон и я, конечно, не были фанатами The Who и тем более песни Tommy, но он все-таки заставил нас петь. Всякий раз, когда Джон преднамеренно исполнял песню, он визжал как кошка – кстати, это был первый раз, когда я услышал, как Джон поет. Учитель не вытерпел и крикнул: «Стоп! Хватит!»

Вместо того чтобы пытаться справиться с подростковым бунтом, католические школы использовали его как предлог, чтобы избавиться от этих самых «трудных» подростков. Ведь на самом деле, если вы имеете дело с подростками, вы должны адаптироваться к такому понятию, как бунт, потому что большинство подростков являются «трудными». Однако школы навязывали религию и униформу против всякой воли учеников, потому человек, обладавший интеллектом, непременно хотел вырваться из этих оков. Должен сказать, что я был более ассимилирован и имел более конформный[17] стиль, чем Джон, хотя я помню, что ходил на урок физики с фиолетовыми волосами. В колледже у Джона были зеленые волосы, и я не знаю, как мы вообще пришли к такой идее, возможно, на нас повлиял Дэвид Боуи. Мы покупали краску «Крэйзи Калэ», я отчетливо помню, что она была в тюбиках и продавалась где-то на Денмарк Стрит или рядом с Пикадилли. Мы специально туда ездили за ней. Я накладывал ее на макушку, и моя голова становилась фиолетовой.

Джон, который был натуральным блондином, хотел синюю макушку. Но синий и желтый цвет вперемешку дают зеленый, поэтому в итоге он получил этот странный ядовито-зеленый оттенок.

Мой отец пришел в ужас. Он не знал, что сказать, да я думаю, что и отец Джона не был в восторге от увиденного. Он мог бы подумать, что это забавно, потому что у него было больше чувства юмора, но возможно, тоже был шокирован. Эйлин Лайдон, однако, была другом для нас. Этим она отличалась от моей матери. Мы могли говорить открыто, она казалась моложе, чем была на самом деле, она не выглядела взрослой. Был период, когда она проявляла себя как человек с чрезвычайно широкой душой, что нетипично для женщины ее возраста и воспитания. Я был поражен, насколько близкой мне по духу она оказалась. Мы проводили бесконечные часы за разговорами на кухне.

Эйлин Лайдон носила очки и была низкорослой. У нее были типичные ирландские волосы мышиного цвета. Эйлин была очень приятной. Помню, как я думал про нее: «Какая же либеральная домохозяйка! Гораздо либеральнее, чем моя мать». Поэтому я проводил с ней целую вечность. Мне никогда нельзя было приводить друзей. В детском возрасте вы питаете особое уважение к родителям ваших друзей и, возможно, даже способны выстроить с ними хорошие взаимоотношения. Эйлин была чрезвычайно лояльна и поддерживала Джона в тот момент, когда у него появилась группа. О более покладистой матери и мечтать не приходилось. Она рассказывала мне истории о своих гинекологических проблемах. Однажды, когда Джон был в доме с мамой, у нее началось очень сильное кровотечение. Ему пришлось вызвать доктора. Даже сегодня ему больно вспоминать об этом случае.

Я помню, что его отец был землекопом на стройплощадках.

Я даже видел фотографии Джона, на которых он сидел на кране и убивал крыс. У Джона была особенная работа, связанная с истреблением крыс, и я помню, что он кайфовал, когда рассказывал о том, как ловил их и уничтожал. Его задача была не допустить попадания крыс в кабину машиниста крана. Мы также работали на летних каникулах с детьми в игровом дневном детском садике.

В ирландских семьях отношение к детям было такое: если ты не ходишь в школу, значит, ты должен работать. Болтаться по дому без дела, просто так тебе не давали: нужно было заниматься чем-то полезным, покаты не поступишь в колледж.

Работа Джона позволяла ему платить за многое. Для его возраста у него было достаточно денег. Он мог заработать сотни фунтов за один раз. На заработанные деньги он покупал тонны кассет. Он никогда не копил на черный день. Мы никогда не думали, что этот день наступит.

Когда мы окончили школу, то не стали рассчитывать на пособие по безработице, вопреки распространенным мифам. Возможно, какое-то время Джон и жил на это пособие, но я не уверен. Ему не так-то просто было получить пособие по безработице, ведь он работал на полставки и жил с родителями.

Существует популярное клише о панк-группах, которые жили на пособие по безработице, говоря, что для них это было ужасно. Но чтобы получать пособие, нужно было быть бездомным и без дохода.

Джон же всегда мог работать со своим отцом, и у него была семья, которая выручала его деньгами на карманные расходы в самом начале пути Pistols. Дома у него было все, что нужно.

ДЖОН ЛАЙДОН: У меня всегда были разные друзья, которые редко пересекались из-за разнообразия моих интересов. Например, банда Джона никогда не знала о том, что происходило в Финсбери до гораздо более поздней встречи, когда Sex Pistols соединили все возможные течения и направления, даже те, которые по ряду причин соединиться не могли. Это было еще до того, как Сид встретил Вубла, до того, как они познакомились с Джоном Грэем и Рэмбо. Когда они встретились, смесь оказалась верной, в противном случае игра могла бы стать опасной.

Я оставался в школе, пока мне не исполнилось 18 с половиной лет, но учеба давным-давно перестала меня интересовать. Некоторое время я занимался работой с молодежью. В колледже в Хакни и Кингсвей в Принстоне мы встретились с Вублом и Сидом. Тогда у нас был еще более тесный круг друзей. Мы дистанцировались от определенных групп в школах, потому что они были очень скучными. И когда у нас образовывалась тусовка, мы ходили на концерты, слушали музыку, интересовались модой.

Мы могли работать только по вечерам и в периоды каникул каждые июль и август. Но мы не чувствовали себя защищенными. Я работал в Килберне, в молодежном центре, который находился на полпути между моим домом и домом Джона. В конце концов я смог наладить отношения с боссом игрового центра и порекомендовал ему Джона, которому на тот момент нужна была работа, поэтому они взяли его на летние каникулы на все шесть недель.

Детям предлагали довольно интересную программу. У них были игровые площадки, экскурсии и залы искусств. Также в программу был включен обед. В каждом районе Лондона имеется специальный обучающий центр для лепки, деревообработки, и это было довольно сложно для нас, потому что мы собирали детей из пяти разных школ, которые посещали эти центры в разное время. Джон был преподавателем по деревообработке с понедельника по пятницу.

Детей было слишком много, поэтому работать было непросто. Если бы пять дней в неделю мы проводили с одними и теми же ребятами, у нас не было бы проблем, но эти забитые битком автобусы, прибывающие утром из одной школы, а днем – из другой – это, конечно, было жестко. Джон пытался придумать что-то действительно интересное, чтобы дети всегда были заняты. Даже в такие загруженные дни он умудрялся делать резьбу на тотемных столбах с произведениями искусства американских индейцев. Он просил детей вырезать рисунки вилками внизу столба – сегодня подобный сувенир можно купить в лавке.

Он также учил их конструировать самолеты. Нужен бесконечный поток идей, чтобы дети были заняты. Однажды с визитом сюда приехал начальник – мистер Катбаш (сейчас он уже умер).

Он не был плохим человеком, но Джон не хотел преклонять перед ним колени. Когда начальник выразил недовольство, Джон дал ему отпор, и тогда директор моментально выгнал его с работы.

В то время Джон носил зеленые волосы и бейсбольную кепку задом наперед. На нем были мешковатые армейские брюки и футболка. Сегодня можно быть учителем и носить футболки, вас будут воспринимать как творческого и артистичного человека. Но в то время тебя бы приняли за идиота. Это было несправедливо, потому что он терпеть не мог, когда о нем судили по внешности.

Джон невероятно артистичен и практичен, но он левша, что затрудняет положение. Я не думаю, что у него когда-либо был шанс стать скульптором, но я видел некоторые объекты, которые он сделал, и это было неплохо. Однако его главным увлечением была живопись. Он пожертвовал бы рукой, лишь бы у него была возможность стать художником.

Глава 4

Джон Кристофер Лайдон, мой отец

ДЖОН КРИСТОФЕР ЛАЙДОН, ФИНСБЕРИ ПАРК, СЕВЕРНЫЙ ЛОНДОН: Я, урожденный Джон Кристофер Лайдон, родом из города Туам, Ирландия. Это маленький городок недалеко от Гэллоуэя. Поскольку это место очень музыкальное, нам там было нечем заняться, кроме как присоединиться к духовому оркестру. Мой отец играл на скрипке, и Джонни, как, собственно, и я, – его копия. Моя мама умерла, когда мне было пять лет. В 12 лет у меня уже было ирландское водительское удостоверение. Сначала я водил грузовик, груженный сахарной свеклой, потом поехал в Шотландию, откуда ездил на грузовике из округа Денди. Мне было всего 14, когда я приехал в Лондон. У меня есть сводный брат по имени Би Джей Лайден, который 23 года проработал в ирландской армии в качестве инструктора музыкальной группы. Он все еще там и никогда в жизни не видел оружия. Вы знаете, что такое армейская музыкальная группа?

У них масса интересных дел: исполнение маршей, футбольных матчей и крупных шоу. Моя сестра вышла замуж в городке Каслбар, Ирландия, который находится в Майо. Ее муж – профессиональный музыкант, он играл на саксофоне с шоу-группами, все его братья занимались примерно тем же самым. Одна из жен брата была профессиональной певицей в музыкальном коллективе. Забавно, не правда ли? Музыка у ирландцев в крови, по крайней мере, в крови нашей семьи – точно. В итоге я научился всему понемногу.

Я слушаю музыку, говорю по-гэльски, я автомеханик, водитель грузовика и такси, машинист крана, ныряльщик.

Когда Джон и его брат были маленькими, мы любили смотреть телевизор. Как только включается музыка, они увлекаются и полностью переносятся в другой мир. Глядя на то, как они пели, танцевали и бесились, я думал, что они ненормальные. Моя жена Эйлин тоже была увлечена музыкой, мой брат познакомил меня с ней в ирландском пабе, когда я работал поблизости. Эйлин любила музыку. Ее семья состояла из простых селян, которые жили в маленькой деревушке под названием Кэрригрохэн, рядом с Корком, в Южной Ирландии, и Эйлин очень любила традиционную ирландскую музыку.

Мы поженились, когда мне было 17 лет, поэтому я, можно сказать, вырос вместе со своими детьми.

В течение четырех лет я был машинистом крана на нефтяных вышках в Северном море. Здесь я также работал ныряльщиком и впервые встретился с американцами. Я проработал на нефтяных вышках 12 лет, пока моя семья жила в Лондоне. Моя жена умерла в 1979 году. Фактически все шесть месяцев до ее смерти я еще находился на работе. В тот период я еще работал, но пока дети были маленькими, по выходным я был дома. Я сажал их всех в кэб и отвозил на море. Дети спали или смотрели в окно.

Мы проводили день на море и возвращались назад. Очень часто, пока я работал на месторождениях, моя семья оставалась в Лондоне. Я летал туда и обратно на вертолете, мой рабочий график составлял три рабочих недели и десять дней отдыха. Я работал с американцами на трубопроводах, когда они впервые пришли в страну. Я работал с оборудованием для сварщиков и машинами с огромными гусеничными колесами.

Фирма часто привозила сюда американских сварщиков печных труб, потому что английские сварщики боялись работы. Я проработал на «Уильям Пресс и Ко» в течение 27 лет. До настоящего времени я также работал в «Пресс Интернешнл». Я трудился на начальника нефтеперерабатывающих заводов в этой стране и большую часть газовых работ выполнял в роле крановщика. Также я периодически устанавливал топливные баки для самолетов. Когда я длительное время оставался на вышке, я привозил с собой семью, чтобы в течение года не расставаться с ними.

У меня была работа на южном побережье Истборна, где мы снимали дом во время отпуска и каникул. Он располагался рядом с кладбищем. Там было пусто и жутковато, особенно в зимнее время, когда вокруг не было ни одной живой души. На такие периоды мы арендовали комнату в летнем лагере. Вот так моя семья научилась путешествовать со мной.

Как-то раз мы возвращались домой из Ирландии. Джимми, Джонни и моя жена сидели в машине. Позади нас на шоссе мигали фары. Какое-то время я терпел, но внезапно полностью потерял эмоциональный контроль. Я остановился посреди дороги, выпрыгнул из машины и ринулся к мигавшим фарам. Там сидели четыре парня из Уэльса. Джонни и Джимми выскочили из машины и со своими бутылками лимонада ринулись ко мне, после чего мы все вместе атаковали их прямо там, на шоссе. Джонни тогда было около восьми лет. Я не мог себе даже представить, что их в машине будет четверо, но они мало что знают о наших ирландских нравах.

Противостояние – нормальное явление в семье Лайдонов.

Я помню Бобби; однажды я пришел домой с работы и увидел жену в дверном проеме с ребенком. У бедного парня все лицо было изрисовано узлами и крестами. Я спросил, что с ним случилось, и почему у него такой глупый вид. «Не обращай внимания! – ответила жена, – заходи в дом!»

Через некоторое время, когда я снова задал вопрос, что произошло, она сказала мне, что Бобби побил ребенка в лифте, потому что тот назвал его ирландским ублюдком или кем-то в этом роде. Бобби схватил его и нарисовал ему на лице узлы и кресты.

Особняки на Бенвиль-роуд – это место, где родился Джонни. Они находятся в самом конце Голуэй-роуд, рядом с футбольным полем «Арсенала». Джонни был помешан на футболе – он и сейчас является фанатом. У нас было мало денег, точнее, их было достаточно, чтобы выжить, но недостаточно, чтобы покупать какие-либо прибамбасы. Поэтому мама Джонни вязала для мальчиков перчатки и шарфы в цветах «Арсенала», в которых они шли на футбольные поля, чтобы увидеть, как играет их любимая команда. Даже сегодня Джон подпрыгивает, когда слышит слово «Арсенал», он любит их. Когда он был ребенком, его реакция, конечно же, была еще более эмоциональной.

Джонни был крепким орешком. Если бы кто-то свистнул его шарф, он непременно свистнул бы чей-нибудь в отместку. Его невозможно было сломать. Если его поставить в угол, он найдет способ, как оттуда выбраться. Он далеко не трус.

Когда Джонни было восемь лет, у него начался менингит. Ему было очень плохо, у него началась боль в затылке, а потом он потерял память. Джонни лечился в больнице Уиттингтона, ему сделали уколы в спину, брали жидкость, чтобы ослабить давление на позвоночник и чтобы она не попала в мозг. Я приходил в больницу по вечерам, так как врачи не могли делать ему уколы в течение дня, поэтому мы привязывали его к кровати и делали инъекции в позвоночник. Я был единственным, кто мог сдержать его. Сегодня Джонни не переносит уколов, и, вероятно, прыгнет в окно, увидев любого, кто попробует сделать ему инъекцию. Более того, Джонни не принимает наркотики, так как панически боится игл. Из-за болей от менингита он терял память и сознание, именно поэтому некоторые события, происходившие в школе, стерлись из его воспоминаний. Как только жидкость попадает в мозг, начинает двоиться в глазах. Когда Джонни вышел из больницы, он не узнавал никого, даже нас, родителей. Он не мог произнести по буквам слово «кот». Поэтому его мама говорила с ним каждую ночь. Лгать не буду, у меня на это терпения не хватало.

Но моя жена не спала ночами, пытаясь вернуть ему память. Мама научила его всему, что знала сама.

Джонни тогда потерял все. Что касается образования, его знания ограничены тем, что рассказывала ему мать. Она была ирландской девушкой с выдающимися математическими способностями. Спустя несколько лет Джон стал очень одаренным и грамотным. Я полагаю, что если ты оказываешься в такой ситуации, как Джонни, тебе придется учить все заново. Пока он не выздоровел, он походил на бледную фарфоровую куклу, и дети в школе, разумеется, не понимая происходящего, дразнили его: «Дурак! Дурак! Дурак!»

Джонни был крайне застенчивым парнем в течение многих лет. Очень часто, если кто-то приходил к нам в гости, он просто убегал наверх. Он предпочитал ни с кем не общаться. Будучи постарше, он немного освоился и уже мог присматривать за другими детьми, если мы с мамой собирались сходить куда-нибудь выпить. У меня есть фотография маленького Мартина, сидящего на коленях у Джонни. Джонни также работал со мной по выходным. Мы вместе ремонтировали машины. Я делал все, что только мог. Мои руки кормили меня. Джонни был таким же, но как только он занялся музыкой, перестал беспокоить себя каким-либо физическим трудом. Он без ума от музыки и слушает ее постоянно, даже во время разговора.

Иногда я работал на строительной площадке в Лондоне, на большом мобильном кране. Я халтурил во всех газовых компаниях и на нефтеперерабатывающих заводах, откуда меня среди ночи могли вызвать на работу. Мне было в некотором роде не до воспитания детей, потому что я находился в режиме ожидания.

Примерно в то время, когда Джон впервые начал слушать музыку, однажды вечером я пришел домой и увидел, что у него длинные волосы до плеч. В тот вечер я сказал ему, что хочу видеть его постриженным, и тогда он пошел и выкрасился в красный цвет.

Я ушел и попытался забыть об увиденном на какое-то время.

А однажды вечером, вернувшись с работы, я застал его наверху за прослушиванием музыки. Он сидел в одиночестве практически круглые сутки. В конце концов, он спустился. Войдя в комнату, поинтересовался: «Ну, пап, как я выгляжу?»

Его волосы были выкрашены в зеленый! Это было презабавно.

У нас тогда был волнистый попугайчик, и он был одного цвета с макушкой Джонни. Я не мог смотреть на него. Мне пришлось отвернуться. Я тогда чуть не умер, но что я мог сказать? Никогда не думал, что такое возможно. Джонни творил то, что находилось за пределами моего понимания!

Англичане очень чувствительны. Джонни был очень тихим и восприимчивым ребенком. Пока он рос, он выбрал для себя музыку, которая его полностью изменила. Предполагаю, что со школьными учителями у него были проблемы. У меня есть основания считать, что если учитель был очень агрессивным, то Джонни изрядно мотал ему нервы.

Как-то раз в воскресенье утром раздался звонок в дверь.

Я открыл ее и увидел на пороге кардинала, или кто там у них еще бывает, из католической церкви. Священник, архиепископ? Он был в красной шапочке, и я сначала подумал, что он еврей. Между нами состоялся следующий диалог:

– Доброе утро! Мистер Лайдон?

– Доброе утро. Он самый. А вы кто?

– Я кардинал.

Я пригласил его в дом, предложил чашку кофе, а потом он сказал, что хотел бы вернуть моего сына в школу. Сначала я не понял, что он имел в виду.

– Вы о чем? Его исключили? – поинтересовался я.

– Совершенно верно.

– Я ничего об этом не слышал, – честно признался я.

Идея отправить Джимми и Джонни в католическую школу оказалась провальной. Моего сына-подростка исключили из школы, он не посещает занятия в течение девяти месяцев, а я даже не в курсе. Я поблагодарил кардинала за информацию, взглянул на жену, затем на сына, и тогда Эйлин сказала мне, что ей не нравится эта чертова школа.

В любом случае Джонни никогда ни с кем не ругался. Я наблюдал за ним, пока он рос. Он был тихим ребенком, пока ему не исполнилось четырнадцать или пятнадцать лет. Вот тогда его и исключили. Он отказывался глотать то дерьмо, которым его пичкали. Он всегда говорил то, что думал, информируя напрямую: «Если вы не принимаете меня таким, какой я есть, то не принимайте меня вообще!»

Таким Джонни является и сегодня.

Если вам когда-либо доводилось видеть огромные строительные инженерные приспособления, то вы имеете представление о том, чем именно я управлял. Джонни помогал мне в работе, направляя кран так, чтобы я ни во что не врезался. Он справлялся с поставленной задачей на все сто. Однажды ему довелось работать на поле орошения. Работа заключалась в уничтожении крыс, а также в том, чтобы удерживать их подальше от кабины.

Мы управляли огромным драглайном[18] с ковшом. Он выглядит как кран, только управление в нем осуществляется ногами. Кабина такого драглайна больше, чем дом. Как только я выполнял маневр и выбрасывал ковш, Джонни направлял меня и контролировал одновременное снижение экскаватора. У меня есть фотография Джонни на крыше драглайна. Он умел управлять этой махиной не хуже меня.

Как-то раз пришлось нам выгребать отстойник. На первый взгляд он был похож на обычное поле, но чем глубже мы копали, тем больше убеждались, что внизу все кишит крысами. Они выбегали буквально толпами. У Джонни как у рукоятчика была задача отпугивать их. Он орудовал огромным острым крючком. Мы выбрасывали ковш, и в этот момент крысы начинали взбираться по тросу на вершину крана. А пока мы спускали ковш и копали почву, крысы бегали вдоль троса. Джонни их отпугивал, отгонял, уничтожал – делал все, чтобы они не взбежали по крану и не напали на меня. Если бы это произошло, они бы меня просто сожрали, поскольку мои руки и ноги были заняты управлением, и я не смог бы от них отбиться. Работенка была адская, но пока Джонни был на каникулах, он хотел подработать, ведь тех карманных денег, которые мы ему давали, не хватало, потому что ему было важно покупать записи. Поэтому я обеспечил ему подработку на тот период, когда он делал перерывы в учебе. Когда я управлял машиной, а Джонни был моим рукоятчиком, то часто бывало так, что я говорил ему: «Я пошел в туалет. Давай, вперед, управляй!»

Суть в том, что ноги на педалях удерживают ковш. Впереди шесть рычагов, вы пользуетесь локтями и вообще всем телом.

Я грузил ковш, после чего запихивал сына в кабину и оставлял его наедине с машиной. Он кричал: «Папа, папа, я тут погибну!»

Когда вы управляете таким краном, ваши мышцы постоянно напряжены. Икры становятся «железными», как у лошади. Джонни тогда было только четырнадцать лет.