Rotten. Вход воспрещен. Культовая биография фронтмена Sex Pistols Джонни Лайдона

Возраст между одиннадцатью и тринадцатью годами – это период перехода из начальной школы в среднюю. Начало средней школы было для меня адом, поскольку мальчики постарше без конца дразнили младших. Я принес в жертву школе два года своей жизни, прежде чем научился маневрировать в таких условиях. Я решил, что наилучший способ справиться с проблемой – это применять чувство юмора. Я не мог найти другого выхода. Пока я не окончил начальную школу, меня без конца дразнили. Именно тогда я стал одиночкой. Мне было крайне тяжело вписаться в коллектив. Люди меня просто не запоминали. Боже, это был кошмар, это было так тяжко, но разве не все дети проходят через это? Ты нескладный. Ты беззащитный. Ты наивный, и дети постарше знают это, потому что они сами прошли через то же самое.

Они прекрасно знают, что сделать, чтобы обидеть тебя, досадить. И это не просто удар по носу, все куда изощреннее.

На тебя давят, тебе говорят, что ты не в тему, ты не вписываешься.

Дети в этом возрасте очень консервативны. Все они стремились быть одинаковыми и выступать против всех, кто не мог стать частью их группы. Я уверен, что учителя максимально этому способствовали. К счастью, средняя школа не продолжилась для меня слишком долго. Я тогда был как церковная мышь. Внутри я буквально кипел, оставалось только подождать, когда же бомба взорвется.

Я выбился из стада, когда мне было четырнадцать или пятнадцать лет. Тогда я и взорвался. К тому моменту я уже достаточно нахлебался школьного дерьма. Учителя сатанели от меня, потому что я мог побороть их изощренными методами. Я умел манипулировать их злобой, они приходили в бешенство, когда я смотрел на них не моргая в течение всего занятия. Это доводило их до белого каления. Отличная забава. Другие дети в классе – те, с которыми я играл, – были очень впечатлены таким моим поведением. Внезапно ты возглавляешь все и вся. А оттуда, сверху, можно уже сидеть и просто хихикать.

Я никогда не дружил со спортом. Я делал все возможное, лишь бы не посещать ни одно спортивное занятие. Я заболевал.

Я исчезал. У меня не было нужной формы, что было действительно веской причиной, поскольку требовалась одинаковая форма на теннис, футбол или крикет. Бедность отрезала путь к этим благам. И это было отличным оправданием.

«Я не могу себе позволить этого».

«Ну что ж, посиди на скамейке!»

«Урааа!»

Затем учителя стали умнее, это проявилось, когда мы вдруг массово устроили акцию протеста против участия в соревнованиях.

Я помню эти спортивные мероприятия. Нас всех отводили на территорию Болот Хакни, разделяли на команды. Три четверти класса внезапно отказались. Меня винили зато, что я был подстрекателем, что было правдой. Я оставался отдыхать с другими лентяями, у нас появлялось время на личные дела, пока другие бегали туда-сюда на изнуряющей жаре. И кто тут победитель? Было просто фантастически классно, когда жертвы спорта обещали побить нас палками. Отлично, вперед. Бах, бах, бах, я и еще двадцать детей поразили противников. Даже им наскучило с нами драться. На следующей неделе они к нам уже не лезли, а еще через неделю кафедра спорта в нашей школе стала фикцией.

Я терпеть не мог регби, и никакая сила в мире не могла заставить меня участвовать в этой совершенно идиотской игре. Бадминтон тоже был невыносимо ужасен. Вот зачем было надевать этот дурацкий белый спортивный прикид? Белые панталоны, белые носки, белые рубашки от Фреда Перри[7] с маленьким воланом. Это было такой чепухой. Ни за что, я решил; я делать этого не буду, хоть стреляйте. Полагаю, это был такой своеобразный тест на силу воли. Учителя не могли ко мне прицепиться, потому что я был достаточно умен.

Я не слушал ту чушь, которую учителя рассказывали о Шекспире. Я знал, что они несут бред, и доказал бы это несколько лет спустя, когда мне нужно было сдавать экзамены. Они исключили меня до того, как мне представилась эта возможность.

Я никогда не проваливал экзамены, за исключением древообделочных дисциплин. Это была смертная скука. Я был достаточно умен, чтобы не заниматься физикой и химией, – предметами, которые для меня не имели никакого смысла. Математика была терпима, пока учителя не начали объяснять логарифмы. Учителя не могли объяснить, зачем они нужны, поэтому логарифмы казались мне бредом. Еще была такая вещь, как двоичная система. Они должны были сказать нам, что это компьютерный язык будущего. Но учителя ничего не могли объяснить, чтобы мы хоть как-то поняли, в чем смысл этого. Это было слишком затруднительно для них. Плохие учителя не могут поддержать у учеников интерес к тем или иным дисциплинам и провоцируют у учеников негативное отношение к ним.

За пределами католических школ были еще и государственные школы. Католические родители отправляли своих детей в католические школы, потому что думали, что именно так и нужно было делать. Мои родители отправляли туда на занятия меня и Джимми. Два моих других брата, Бобби и Мартин, позднее пошли в светскую школу. В светской школе ты ассимилируешься лучше, ты не чувствуешь себя отрезанным от мира, как это происходит в католических учреждениях, где ты окружен священниками и монахинями, изолирующими тебя от внешнего мира.

Я никогда не был вором, и мне не нравятся люди, которые занимаются воровством, но однажды после школы я и Джимми вломились в один из гаражей неподалеку от нашего дома. Мы ничего не крали, просто развлекались. Мы смотрели, как все работает, лазали по полкам с инструментами, просто шумели. Воровства как такового здесь не было. Но полиция поймала нас и притащила домой. Мой отец открыл дверь.

«Это ваши сыновья?» – спросили они.

«Никогда их раньше не видел!» – ответил мой отец.

И хлопнул дверью прямо перед лицом полицейского. Они ничего не могли с нами поделать. Мы были несовершеннолетними, поэтому им пришлось нас отпустить. Сначала я был напуган, но потом понял, что это был самый умный поступок, который мой старик когда-либо совершал. Он безгранично впечатлил меня еще и тем, что никогда более не упоминал об этом случае. Я думал, мне придется без конца терпеть упреки и прятаться. Но нет. Он не упоминал. Поэтому урок был таков: не попадайся.

Жизнь моего отца была сложнее, чем жизнь любого человека, которого я знал. Его детство в Ирландии было адом на земле. Он жил с мачехой и отцом-алкоголиком. Детей было много, поэтому папа делал все, что было в его силах.

Он приехал в Лондон, когда ему было четырнадцать, и водил грузовик. Огромную хреновину. Потому мой старик и называл меня неженкой, когда я сидел дома и отращивал волосы.

Когда я смотрю на свадебные фотографии родителей из начала пятидесятых, я понимаю, почему мой папа носил кок[8] на голове – для того времени это было довольно радикально. Джон Лайдон, мой отец, был бунтарем. До того момента, когда я покинул отчий дом, я не понимал, что он сделал для меня. Он пытался добиться того, чтобы я был самостоятельным человеком, мог постоять за себя, чтобы меня никто не смог одурачить и я не стал ведомым. Он никогда не говорил мне, что в этой жизни будет легко. Что бы я ни делал, он называл это дерьмом. За это я его ненавидел, однако иногда меня это несколько провоцировало. Он никогда не хвалил ни меня, ни Джимми, ни Бобби, ни Мартина. Если мы что-то делали хорошо, то это воспринималось как должное. Но иногда мы все же не справлялись. После смерти мамы мы все садились в круг – братья и отец – и обсуждали это.

За последние несколько лет он сказал мне больше, чем за всю мою жизнь.

Позднее все, чему меня научил отец, весьма мне пригодилось, все это оказалось правдой, и я за это очень ему благодарен. Сегодня он ведет себя со мной так же жестко, как вел себя тогда. Но взгляд его немного смягчился, и я знаю, что он гордится мной, гордится тем, что я свободный и самостоятельный человек. Самым худшим кошмаром было бы, если б я вырос глупцом и отправился служить в армию.

Оглядываясь назад, я не могу не согласиться ни с одним решением, принятым моим отцом в отношении воспитания меня и моих братьев. Иногда мне хотелось, чтобы он был помягче, и меня здорово обижало, когда он не проявлял к нам никаких отеческих или дружеских чувств, как это делают другие отцы по отношению к детям, но он делал все, что должен был делать отец. Благодаря его воспитанию я неуязвим. Может быть, кто-то может меня зацепить, но правда всегда будет на моей стороне – и я не имею в виду насилие. Мой старик называет это терпением.

Однажды он попросил меня проконтролировать краны, когда мы вместе работали на площадке. Я должен был манипулировать педалями и рычагами одновременно. Я сломал лодыжку, и отцу пришлось увезти меня в госпиталь. Когда я вернулся домой, я не сказал маме, что произошло, мы с отцом решили, что это останется между нами. Это был не первый раз, когда я ломал лодыжку. Первый раз ее сломал мне отец, когда мне было пять лет. Мы смотрели по телевизору «Рифлмэна»[9]. Отец вошел в спальню и крикнул: «Ну-ка быстро в кровать!» Он бросил на постель лопату и черенком зацепил мне ногу. Так он дважды раскрошил мне одну и ту же лодыжку.

Субботы и воскресенья были кошмаром, потому что мой отец отправлял меня в гараж, где я проводил часы лежа под машиной и пытаясь понять, как устроен двигатель. Отец доводил меня до безумия. Он постоянно ронял на меня тяжелые предметы. «Почувствуй вес!» – приговаривал он. Мой отец не умел общаться, потому применял такие методы взаимодействия. Сначала я думал, что смогу выдержать все это, но я не смог. Я так и не вытерпел… пока не ушел из дома.

Моя мама была той еще штучкой. Ей нравилась музыка, которую я покупал. До того как я ушел из дома, она часто поднималась ко мне и спрашивала на своем суровом ирландском говоре: «Что ты там принес, парень, я слышала какие-то звуки, и они мне понравились!»

«Нет, мам, тебе не понравится, – говорил я. – Это первый альбом Hawkwind». Она садилась, слушала и врубалась. Ей искренне нравилось. Особенно песня «Дом смеха» группы the Stooges[10]. Крайне трудно бунтовать, когда твоя мама сидит рядом и слушает подобное. О, нет, срочно заберите меня из этой чокнутой семейки.

Я снова возвращался к старым мечтам. Почему я не родился в благополучной семье, которая просто оставила бы меня в покое? Тогда все было бы гораздо легче. Дети романтичны. Всем детям хочется думать, что их родители их не любят. Это чудесная мысль, которую требуют детские годы. Но это далеко от реальности.

Ты думаешь: «О боже, правда ли стоило мне быть таким грубым?»

И ты потом понимаешь, что да, потому что когда твои родители были детьми, они были такими же, как и ты.

Когда мне было десять лет, я как-то раз подрабатывал диспетчером в миникэбе. Я работал так год, потому что дома не было денег. Тяжелые времена.

Мне было легко работать, поскольку я знал территорию и хорошо понимал, куда направлять машинистов. Я умел развлекаться уже тогда. Но мне наскучила работа, потому что начальник был старым ирландским занудой. Он был эдаким тедди-боем, носил кок и драпированный пиджак, еще один монстр из прошлого. Одежду, которую покупал я, получив зарплату, он терпеть не мог.

«Ты, мелкий засранец, выглядишь как девчонка!»

«Но ведь пассажиры все равно меня не видят. Я сижу в специальном помещении!» Может быть, я не догадывался, но у него из-за меня могли быть какие-то проблемы с либидо. Наверное, поэтому он так пытался бороться с длиной моих волос.

Мой отец работал на нефтяных месторождениях в Норфолке, в местечке под названием Бэктон-он-Си. Я помню, что моя семья довольно долго оставалась в Истбурне, Хэстингс, Норфолк, – все это очень далеко от Лондона. Одну зиму мы прожили в лагере. Было очень холодно, и мы там были единственными. Был не сезон, поэтому лагерь в итоге был закрыт. Подобное существование вдали от всего было ужасающим, почти как в фильме «Сияние». Очень странно. Помню, что этот выходил окнами на Северное море, ветер постоянно. Мне нравилась причудливость этого места. Я часами бродил там, представляя себе, насколько лагерь оживлен летом, как тысячи людей бродят по нему. Помню пустой бассейн. Здорово.

Мои отец и мать постоянно играли в своего рода «игры разума». Отец любил разные странные местности и здания вдалеке от людей. Он никогда об этом не говорил, но я видел, что ему такое нравилось. «Боже, мы тут повеселимся на славу!» Это было замечательно, фантастически. Мама приговаривала: «Ммм, на ужин снова вареный картофель!» Моя семья любила черный юмор.

Отец рассказывал нам истории про призраков, которые нас очень будоражили. Сначала мы пугались, но конец таких историй, как правило, заставлял нас чувствовать себя глупо. «Кстати, все это вранье!» – неизменно говорил он в завершение.

Мне нравилась семья моей матери в Ирландии. Они были странными, чудаковатыми людьми. Любили рассказывать истории о призраках, а я любил их слушать. Мне кажется, они были простаками. Они напоминали югославских крестьян, добродушных и странноватых. Они почти со мной не говорили, просто садились

напротив и смотрели в упор. Их взгляд красноречиво говорил обо всем: я – часть их семьи, поэтому все в порядке. Иногда они переходили на гэльское наречие, и тогда я не понимал ни слова.

Учила ли меня мама гэльскому? Нет. Отец и мать, покинув Ирландию, приняли решение, что никогда не будут говорить на гэльском. На тот момент они поддались модным тенденциям и, возможно, стыдились своих ирландских корней. Надеюсь, они обрубили все эти связи, чтобы забыть все горе, через которое прошли, и чтобы я его не унаследовал. Однако я чувствовал себя немного потерянным.

Мне хотелось узнать о своих корнях, но когда я побывал в Ирландии, то увидел, что там все вовсе не так романтично, как описывается в книгах. Истина всегда посредственна. Интересно, как бы я использовал гэльский язык, проживая в Лондоне? Здесь этот язык бессмысленный.

Мои родители правы. Мне бы потребовалось много времени, чтобы переучиться.

Ирландская сторона моего отца придавала его характеру некоторую причудливость, потому что у него не было хоть сколько-нибудь респектабельной семьи. Наши приезды в Гэруэй не были такими уж приятными. Как только умер мой дедушка, мы встречались только с сестрой моего отца. Отец моего отца был здоровенным старым хрычом. Он все время курил, пил виски и «Гиннесс». Он жил с женщиной-разнорабочей по имени Молл и был отцом семнадцати детей. Наверное, моему папе приходилось нелегко. Они жили в пабе «Данки», и это название было донельзя органичным. Помню, как моя мама говорила: «О, опять пойдем в Данки!»

И вдруг, о чудо! Появлялся еще один ребенок моего дедушки по линии отца.

В конце концов, он умер, занимаясь сексом с проституткой стоя в дверях. Он упал на спину, сломал череп, что и привело к мгновенной смерти. Ему было 70 лет. Я ездил в морг со своей тетей.

Его вытащили, череп вскрыли, затем довольно небрежно вернули обратно. Нос дедушки был немного согнут. Гениталии отсутствовали. Но я помню, какой у него был пенис. Он был огромный. Ни в каких порнофильмах я не видел ничего подобного.

Моя тетя посмотрела на мертвого отца и закричала. Она не могла поверить в то, что было перед ней. Вы когда-нибудь видели гниющий пенис? Ничего отвратительнее не придумать. Когда мы вернулись в Данки в ту ночь, она спала в комнате напротив меня и постоянно кричала, потому что ей снились кошмары. В тот момент я думал про нее что-то вроде: «Эх ты, глупая корова. То был твой отец».

Сколько я себя помню, мне всегда можно было пить пиво. Мне было одиннадцать, когда умер мой дедушка. Пока я бодрствовал, я спокойно мог находиться со взрослыми и выпивать.

Кузены моего отца не жаловали такой подход к моему воспитанию. Они считали полнейшим неуважением тот факт, что я, одиннадцатилетний ребенок, был среди взрослых и потягивал Гиннесс. Все вокруг меня пьянели, а я был трезв. Говорят, алкоголь разрушает клетки мозга. Но я не чувствовал никакого вреда. Все, что могло меня убить, уже было подавлено моей болезнью. Остальное перестало иметь смысл.

Ирландцы любят свою страну и западную музыку, которую так дерьмово исполняют аккордеонисты и скрипачи. Их время вышло. Ферма моего дяди в Корке даже не была снабжена электричеством – там до сих пор были только свечи и газовая плита.

И местные жители не считали, что необходимо что-то менять, даже если насмерть замерзали. Католическая церковь до сих пор управляет ирландским правительством, поэтому они находятся в столь подавленном состоянии. Это именно то, что отпугивает протестантов в Северной Ирландии, но это меня не удивляет, и я не виню их. В католическом режиме нет никакой креативности, никакого творческого подхода, включая деторождение или развод. Это как велосипед без тормозов, катящийся вниз с холма. Если вы думаете, что меры, принимаемые против абортов в Америке, суровы и жестоки, то вы должны посмотреть на меры, принимаемые против разводов в Ирландии. Монашки с кирками на улицах настоящие стервы!

БИЛЛИ АЙДОЛ: Моя мама родом из Корка, как и мама Джона. Когда я был маленьким мальчиком, мы ездили в Ирландию как минимум раз в год, чтобы повидаться с ее семьей. Они называли меня британским ребенком, потому что у меня был английский акцент. Везде, где я появлялся с этим акцентом, на меня смотрели как на инопланетянина. Когда мама натыкалась по телевизору на передачу об Ирландии, она причитала: «Ненавижу британцев!»

ДЖОН: Теперь вы понимаете, почему мои отец и мать не могли жить в Ирландии. Мы уезжали туда на шесть недель летом, затем возвращались в Британию, где «ничего не клеилось». Если бы сегодня я приехал на ферму своего дяди в Ирландии, то нашел бы лодку с дырами на прежнем месте, а дурацкая лошадь по-прежнему жевала бы дурацкую траву. Лошадь эта как будто была нарисована на открытке. Она никогда не двигалась. Как можно ощущать чувство принадлежности к тому, что никогда не меняется? У чего в буквальном смысле нет будущего.

Глава 3

Джон Грэй, друг детства

ДЖОН ГРЭЙ, ШКОЛЬНЫЕ ДНИ, СЕВЕРНЫЙ ЛОНДОН: Что касается стиля, Лайдоны копировали друг друга, но это было нормально. Когда Джон и я познакомились, мы ходили в одну и ту же католическую школу имени Уильяма Йоркского, которая тогда объединилась с колледжем Алоисиус в Гиффорде. Она располагалась в Ислингтоне, недалеко от тюрьмы Пентонвилль. Сегодня это большая промышленная зона.

Забавно, но Джон вернулся на репетиции с Public Image Ltd в Брэвери Роуд. Насколько же ироничен тот факт, что школа, которую так ненавидел Джон, теперь была репетиционной базой самых разных групп, готовившихся к гастролям!

Я жил в Кэмдэн Таун, который располагался в получасе ходьбы пешком, но на автобусе от школы, разумеется, добраться было быстрее. Дети в возрасте одиннадцати лет часто ходят друг к другу в гости. Именно так я впервые попал домой к Джону, жившему за пределами Голуэй-роуд. Его семья жила во фронтоне магазина, огромное витринное окно которого выходило на Бенвелл Роуд и было прикрыто изящной занавеской.

Мать Джона была очень гостеприимной и подавала нам бутерброды с помидорами и пряной ветчиной на белом хлебе – традиционное ирландское приветствие. Однако чего она не знала, так это того, что я был вегетарианцем, и, должно быть, выглядел странновато, когда она предлагала мне это блюдо.

Я не хотел обидеть ее, поэтому я взял хлеб, отложив ветчину в сторону. Я имею те же корни, что и Лайдоны, и потому я ненавижу ирландскую кухню и их методы приготовления пищи. Но если вдруг вы пришли к ирландцам в гости, то помните: отказываться от их предложений оскорбительно.

Лайдонский чай был некрепким и молочным. Джон и сегодня пьет чай именно в таком виде. Потягивая эту жижу, я думал о том, как бы мне сохранять вежливость. Перекусив, я и Джон выходили на футбольную площадку «Арсенала», которая находилась за углом от футбольного поля «Хайбери». Я не уверен, смотрели мы в тот момент матч или нет, поскольку футбол меня не интересовал. Обычно в таком возрасте на тебя оказывают давление, чтобы ты следовал за командой. В случае с «Арсеналом» я так и поступил. А вот Джон до сих пор преданный фанат «Арсенала». Я помню, как ходил с ним на матч в Ноттингеме и полтора часа стоял на холоде, пока он сам окончательно не задубел.

РЭМБО: Раньше я ходил на футбол с Джимми Лайдоном, младшим братом Джона. Джон обычно ходил с нами на футбол, но я стал другом Джимми еще до того, как познакомился с Джоном. Помню, что когда мы с Джимми ходили на футбол, у него была стрижка в стиле Дэвида Боуи[11]. Мне нравился Боуи, но меня всегда интересовало, как его воспринимали сверстники. Он был странноватым, но его охотно принимали фанаты. Они все были головорезами, однако носили прически в стиле Зигги Стардаста[12].

ДЖОН ЛАЙДОН: Профессиональный командный спорт был очень развит в наших местах. В то время как все школы поблизости хотели играть за свою команду, они посылали тренеров и скаутов в социальные клубы, потому что каждый мечтал стать футбольным героем, что вполне нормально, если ты молод. Я постараюсь вам объяснить, что конкретно я имею в виду, говоря о таком героизме.

Даже если кто-то со мной не согласится, я должен быть честным.

Я никогда не был физически развитым человеком. Я не люблю драться. Я не понимаю драки как таковые, ведь это больно, и, честно говоря, я не хочу ранить других людей, независимо от того, насколько они раздражают меня. Мое оружие – это мои слова.

Даже несмотря на то, что я стараюсь держаться подальше от футбольного беспредела, я все равно буду участвовать в этой гребаной игре, смысл которой больше психологический или гипнотический, типа «это домашний матч, а потому никому нас не победить!». Мне нравился элемент безумия и хаотичности в этой преданности. Правда, стоит подчеркнуть, что где футбол, там и анархисты, которых ни военные, ни полиция не могли остановить. Сначала они просто устраивали кулачные бои, в которых никто не страдал, однако когда британские лезвия и ножи замелькали в их маршах, все стало по-другому. Никакой гангстер не мог их остановить. Если им нужно было заполучить оружие, они его получали.

Футболисты притворялись, что не совершают насилия. Я уверен, что они высоко ценили внешнюю поддержку, когда играли на выезде, но клубы никогда не делали ничего, чтобы остановить футбольное насилие, кроме как нашпиговывали улицы полицией, что не являлось решением проблемы. Фанатов нужно увлекать игрой, делать их частью этой игры. Сегодня в Англии ношение цветов-символов любимой футбольной команды вообще не имеет ничего общего с насилием. Напротив, стоит обращать внимание на тех, кто не носит эти цвета, ведь именно они могут оказаться волками в овечьей шкуре.

РЭМБО: Я начал тусоваться с людьми из Финсбери-парка. Нам есть что вспомнить. В нашей группе было много темнокожих – в основном западных индийцев – вперемешку с белокожими людьми. С ними можно было ломать барьеры. Мы были из Финсбери Парк, но аналогичные группировки можно было встретить и в другой части Ислингтона, Хайбери. Там периодически вспыхивали расистские конфликты. Обитавшие там группировки тоже были фанатами «Арсенала», но мы никогда с ними не взаимодействовали. Обычно мы устраивали драки. У нас в группе были чернокожие, а у них только белые. Иногда мы бывали вместе, но в Финсбери Парк всегда поддерживали некоторое разделение. У нас было преимущество, и поэтому мы оказались на много миль впереди других регионов, потому как по умолчанию зависали с чернокожими, а также с греками, ирландцами и шотландцами. Ладить друг с другом было необходимостью выживания. Мы привыкли сражаться в Тоттенхэм Ройал против черных Тоттенхэма с участием темнокожих в нашей толпе против чернокожих из их банды. К 1973 году в составе «Арсенала» было мало чернокожих игроков.

ДЖОН ГРЭЙ: Все мы увлекались музыкой с очень раннего возраста, лет с девяти. Мы устраивались на работу, например, я по субботам трудился в супермаркете, а на вырученные деньги покупали записи. Я приобретал ранние сольные альбомы Леннона и тому подобное. Джон увлекался несколько иным направлением, он интересовался Капитаном Бифхартом и Кэном[13]. Быть может, в тот же момент, когда мы начали увлекаться этими захватывающими группами, нам стал нравиться и мейнстрим[14].

Мы были поклонниками Т. Rex и Гэри Глиттера. Я также начал ходить на концерты, причем я был первым в тусовке, кто стал посещать мероприятия с живым звуком. Сначала я увидел Марка Болана в «Раундхаусе», и это случилось еще до того, как «Ride а White Swan» стала хитом![15]

От «Раундхауса» было довольно легко добраться до того места, где мы с Джоном жили, поэтому мы каждое воскресенье ходили туда пешком. Там проходили концерты с участием шести групп, длившиеся целый день. Мы видели всех: от Артура Брауна до Кена. Диджей, ставивший все наши любимые записи, пускал их на всю громкость через акустические системы. И это было великолепно.

БИЛЛИ АЙДОЛ: Когда я впервые увидел МС5 в местечке под названием «Фун Сити», у них были два гитариста, одетых в расшитые стеклярусом куртки. Ребята очень часто подпрыгивали во время выступления. Из всего того хиппи-дерьма эти музыканты были самыми взрывными и зажигательными.

Будучи подростками, Джон и я ходили в бар, чтобы пропустить по кружке Newcastle Brown. Я уверен, что сейчас законодатели назвали бы это распитием алкоголя несовершеннолетними, но в те дни мы пили все, что хотели, и когда хотели.

У нас были длинные волосы, и все, что в нашей жизни было от культуры, – это ходить на концерты, слушать записи и пить пиво – обычные подростковые занятия. Когда мы еще учились в школе, наш учитель хотел, чтобы мы соответствовали требованиям и следовали правилам. Это была католическая школа для мальчиков, помешанная на форме, религии и дисциплине. Я помню жуткий скандал со священником-преподавателем и свое изгнание из-за того, что слишком любил задавать вопросы. Джон любил раззадоривать озлобленных учителей еще больше.

Как-то раз нам приказали надеть галстуки, но Джон проигнорировал это требование.

«Вы можете вернуться завтра на занятие, только если наденете галстук!» – заявил священник в ультимативном порядке.

На следующий день Джон заявился в галстуке, пиджаке и брюках. Рубашки на нем не было. Учитель поинтересовался: «Почему вы без рубашки?»

«Вы сами сказали мне надеть галстук, в чем проблема?»

Я происходил из семьи, в которой было пятеро детей, Джон был из семьи с четырьмя детьми. У ирландцев не было лишних денег, чтобы расшвыриваться ими направо и налево, поэтому мы носили дешевые бейсбольные кроссовки, а учителя говорили нам, чтобы мы купили черные кожаные. Шагай домой и упрашивай родителей, сколько влезет, но знай, что все бесполезно. Родители Джона, кстати, старались выделять на детей больше денег, чем мои.

Так или иначе, я помню, как в школе меня отчитывали за то, что я обувал бейсбольные бутсы вместо кожаных ботинок. Учителя без конца приходили в бешенство от нашего внешнего вида.