Помоги проекту - поделись книгой:
С. Бондаренко
Неизвестные Стругацкие. От «Града обреченного» до «Бессильных мира сего» Черновики, рукописи, варианты
ВСТУПЛЕНИЕ
Первая книга исследования «Неизвестные Стругацкие. Черновики. Рукописи. Варианты» была посвящена началу творчества АБС.[1] В ней рассматривались черновики и варианты изданий СБТ, «Извне», ПНА, ПXXIIВ, «Стажеров», ПКБ, ДР, ТББ приводились тексты неизданных рассказов, в том числе незаконченных. Во второй книге рассматривались черновики и варианты изданий: ПНВС, ХВВ, УНС, ВНМ, ГЛ, СОТ, ОО. В третьей — ОУПА, «Малыша», ПНО, ПИП, ЗМЛДКС.
Эта книга продолжает рассматривать творчество АБС в хронологическом порядке. Тому, кто читал предыдущие книги, позвольте напомнить, а тому, кто не читал, сообщить, что — это ни в коей мере не литературоведческий труд, это не исследование о влиянии личной жизни и жизни общества на произведения Стругацких; это не исследование темы текстов, их идеи и прочих литературоведческих «штучек»; здесь не будет поиска взаимосвязи между произведениями — как хронологическо-тематической, так и в плане идейного роста писателей… Это даже не исследование сотворения Стругацкими своих произведений, это только МАТЕРИАЛЫ ДЛЯ ИССЛЕДОВАНИЯ. Исследовать будут позже и исследовать будут другие, я же даю только толчок: «Посмотрите, сколько тут интересного для вашей работы!»;
— здесь не будет напоминаний читателю фабулы, сюжета произведений и имен главных и второстепенных героев, не будет также приводиться и основной (окончательный) текст для сравнения с тем, что было первоначально задумано Авторами; эта книга для читателя — «людена» (не обязательно относящегося к нашей группе «Людены», изучающей творчество АБС вот уже более пятнадцати лет; «людена в душе», который знает, любит и перечитывает тексты АБС) и читателя — исследователя загадки творчества вообще (кому интересен не только окончательный текст, но и КАК к нему шел писатель; этот читатель сам, ежели чего не знает или не вспомнит, найдет нужную книгу, прочитает и поймет);
— текст книги состоит на три четверти из текстов АБС. Однако БНС отказался поставить на обложке имена авторов («Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий»), и хочется предостеречь читателя: не торопитесь, прочитав какую-то часть черновика, восклицать: «И правильно, что они убрали этот отрывок, это же совершенно дубово написано… И правильно, что они не повели сюжет в этом направлении — это же банальщина… Только посмотрите, какой неправильный оборот… А здесь вот явный фактический ляп…» Это действительно именно черновики. Это действительно было выброшено, или исправлено, или переписано со вкусом. Не ради придирок читателей (а уж тем более — критиков) публикуются эти тексты — пусть читатель придирается к окончательным текстам. Цель этой книги — показать, как создавалось, задумывалось, переписывалось, исправлялось произведение, чтобы в итоге получилось талантливо, ново, свежо, оригинально.[2]
«ГРАД ОБРЕЧЕННЫЙ»
Этот роман» писавшийся Авторами необычайно (по сравнению с другими их произведениями) долго — с 1970 по 1975 год, впервые был издан только во второй половине восьмидесятых, пролежав в столе более десяти лет. И только наиближайшие друзья АБС знали об этом романе. До перестройки его нельзя было прочитать даже а списках, как, к примеру, СОТ или ГЛ. Но, выйдя «на люди», он оказался на удивление свежим и суперзлободневным. В жизни Воронина отразилась жизнь поколения шестидесятников, большой части советского народа за последние пятьдесят лет; от восторженной веры в Сталина — до вакуума веры в период перестройки. Вспоминается, как моя мама, прочитав впервые ГО, на мой вопрос, понравилось ли ей, с грустью ответила: «Понравилось — не знаю. Но Воронин — это я».
Можно было бы порассуждать на тему «а что если» (как восприняли бы ГО люди, очутившиеся в вакууме веры только в период перестройки, прочитав этот роман сразу после его написания в середине семидесятых; поняли бы? прошли мимо? осознала бы, что это — об их жизни?), но оставим такие темы литературоведам-социологам. Ибо это исследования не о том. А вот на наличие каких-либо вариантов ГО поздний выход книги, конечно же, повлиял. Ибо цензуры уже не было (ну, почти не было), и роман публиковался практически в том же виде, в каком вышел из-под пера Авторов.
ГО сохранился в архиве АБС в трех экземплярах машинописи. Папка с первым экземпляром называется «черновику вторая — «чистовик», третий экземпляр (тоже чистовик) сохранился в папке с чистовиками других произведений. Еще сохранилась отксерокопированная копия ХС, включающая начало ГО. Все они отличаются между собой, в основном, стилистической правкой, есть и мелкая фактическая правка. Крупных же исправлений в сюжете или даже в порядке изложения варианты ГО не содержат.
На первой странице черновика стоит дата: «Начат 24.02.70», на последней — дата окончания: «27 мая 1972 года».
На полях черновика иногда Авторы пишут заметки — что надо изменить или добавить. К примеру, в черновике отсутствует следующая часть диалога:
— Нуда, нуда! — откликался Изя. — Если у еврея отнять веру в бога, а у русского — веру в доброго царя, они становятся способны черт знает на что…
— Нет… Подожди! Евреи — это дело особое…
Есть лишь заметка на полях: «— Отнять веру в доброго царя… — Евреи — это дело другое…»
И когда Воронин, побывав в Красном Здании, возвратился в прокуратуру, увидел Вана и разговаривает с его соседом, тот (в черновике) лишь «приставил палец к ноздре и шумно высморкался». На полях заметка: «У Андрея у самого подбит лоб, поэтому и тот сух». И уже в следующей рукописи появляется отрывок: «Детина посветил на него своим фингалом, ухмыльнулся (Андрей тотчас вспомнил и ясно ощутил собственную гулю на лбу)…»
Размышления Воронина по поводу Красного Здания и поданной начальством идеи о специально распространяемых слухах в черновике передаются так: «Действительно, по-видимому, в Городе вполне могли существовать люди, для которых распространение жутких легенд и панических слухов, создание обстановки террора и ужаса могло бы оказаться полезным. Таких людей, действительно, надлежало выловить и подробнее выяснить их конечные цели, а также — кому они служат». Тут же на полях присутствует заметка Авторов: «Несообразности в показаниях — искажение слухов при передаче». И Авторы в соответствии с этим изменяют текст: «Если в городе действительно есть люди, которые поставили перед собою (или получили от кого-то) задачу создать среди населения атмосферу паники и террора, то очень многое в деле о Здании становилось понятным. Несообразности в показаниях так называемых свидетелей легко объясняются в этом случае искажением слухов при передаче. Исчезновения людей превращаются в обыкновенные убийства с целью уплотнения атмосферы террора. В хаосе болтовни, опасливых шепотов и вранья надлежало теперь искать постоянно действующие источники, центры распространения зловещего тумана…»
И отсутствует в черновике: «Пойми, пожалуйста: эти люди не могут не брюзжать. Так уж они устроены. Кто не брюзжит, тот ни черта не стоит. Пусть брюзжат». А на полях написано: «Надо разрешить им брюзжать. Кто не брюзжит, тот ни черта не стоит».
Четвертая часть («Господин советник») сначала называлась просто — «Будни».
В черновике, когда Андрей несколько раз поминает Кэнси (уже после его смерти), Авторы ошибочно называют его «Канэко». И эта ошибка проникла в часть чистовиков (о чистовиках подробнее — ниже) и даже изданий.
Комсомольского вожака факультета, где учился Воронин, в черновике звали не Леша Балдаев, а Леша Дадаев. Рэй Додд, пропавший в Здании, в рукописи имел другие имя и фамилию, знакомые читателям по «Стажерам» — Бэла Барабаш. Валька Сойфертис, одноклассник Воронина, умер не в сорок девятом году (как в окончательной версии), а в пятьдесят первом. Бабушку Воронина в черновике звали не Евгения Романовна, а Евгения Сергеевна, а отца его похоронили не на Пискаревке, а в Вологде. У Федьки Чепарева (которому голову оторвало снарядом, о нем рассказывает в романе Давыдов) фамилия в черновике — Чепуров. Хнойпека в черновике зовут Хнеупеком, Пака — Ни. А из окна комнаты картографов свисал голый труп не Рулье, а Бигаса.
Изменялись в процессе правки черновика и числа. Возможно, некоторые и не столь важны для прочтения. К примеру, то, что Ступальский выдал гестапо не двести сорок семь человек, а двести сорок восемь. Или, как сообщает Кэнси следователю Воронину, «за последние пятнадцать дней в Городе исчезли без следа одиннадцать человек». В черновике — семнадцать. Предельный допустимый индекс интеллектуальности в черновике не шестьдесят семь, а семьдесят… Но некоторые числа могут помочь исследователю фактической составляющей Города и его окрестностей, а также биографий главных персонажей. Первоначально Андрей попал в Город не в пятьдесят первом, а в пятьдесят втором году. Воронин-следователь размышляет: «Дело о Здании было начато еще в те времена, когда Андрей был мусорщиком…» В черновике не «еще в те времена», а конкретно — «шесть месяцев назад». В черновике сначала указывается, что Кацман родился в тридцать третьем году, но тут же забивается и сообщается, что в тридцать шестом. Точно так же о времени его прибытия в Город: сначала — шестьдесят седьмой, затем — шестьдесят восьмой. Интервью с фермерами Кэнси брал «у полсотни мужиков» (поздняя редакция) и «у двадцати человек» (в черновике). И почему-то в такой же пропорции изменяется протяженность площади перед мэрией — пятьсот и двести метров. Кацман о себе говорит: «…кто уголь нашел? Триста тысяч тонн угля в подземном хранилище?» В черновике: «Кто бензин нашел? Восемьдесят тысяч тонн в подземном резервуаре». Во время экспедиции Воронин заносит в дневник «Пройдено 28 км». В черновике — 48. А вот дневной расход воды не 40, а 20 литров. «Как-никак, а прошли девятьсот километров», — думает Воронин. В черновике не девятьсот, а «больше тысячи». Во время разведки Изя, разглядывая план города, сообщает, что «через шесть кварталов должна быть площадь». В черновике — «через четыре квартала». Воронин думает о жизни после переворота: «Но ведь и то сказать: четыре годика жили — ни о каком Эксперименте и не вспоминали…» В черновике не «четыре годика», а «три года». «Трупы лежат не меньше трех дней», — говорит Изя, когда они с Андреем возвратились из рекогносцировки. В черновике не «трех», а «четырех».
Много изменений и в описании самого Города. В рассказе о северной части Города — что идет за центральными обитаемыми районами, — Кацман говорит: «А там еще город и город, там огромные кварталы, целехонькие, дворцы». И добавляет в черновике: «Там, конечно, почти никто больше не живет, потому что водопровода нет…» После правки сказано более категорично: «Сейчас там, конечно, никого нет, потому что воды нет…»
Еще Кацман рассказывает о временах монарха Велиария Второго, который царствовал в то время, когда на современном месте обжитого района Города были болота и фермеры. «И было это не меньше, чем сто лет назад…» — говорит Кацман ив черновике добавляет: «По документам видно, по архитектуре…»
Возвратившись к экспедиции, увидев трупы, Воронин с Кацманом обсуждают происшедшее, и тут гаснет солнце. Андрей сразу же пытается поставить на точное время (время, когда гаснет солнце) остановившиеся наручные часы и ставит: в рукописи — на восемь, в первом издании (журнал «Радуга») — на двенадцать, в остальных изданиях — на десять часов.
Гейгер замечает, что до Поворота жизнь была тяжелая, «но вот жизнь в общем налаживается…» В черновике указывается более точно: «Но вот уже минимум полтора года, как жизнь в общем налаживается…»
Палата Мер и Весов, упоминаемая в романе, первоначально называлась торговой палатой.
Упоминая в романе в первый раз фермеров, Авторы рассказывают о том, что живут они рядом с болотами. Правя черновик, они добавляют к болотам еще и джунгли.
Шеф полиции, делая втык Воронину, замечает: «Столько времени у нас работаете, а всего три жалких дела закрыли». В черновике фраза, во-первых, более конкретна (не «столько времени», а «два месяца») и более груба (вместо «жалких» — «говенных»).
О профессиях. Сначала Авторы хотели сделать Отто Фрижу не товарищем министра профессионального обучения, а министром земледелия. Кацман, перечисляя на допросе по порядку места его работы, называет: в черновике — «конторщик городской бойни, старший архивариус Города, кузнец, мусорщик», в остальных вариантах — «разнорабочий, старший архивариус Города, конторщик городской бойни, мусорщик, кузнец». Когда Воронин работает в газете, Дэнни Ли там работает не завотделом писем, а заведующим отделом рекламы. Кэнси, узнавая Цвирика, кричит ему: «Ты деньги для школ разворовывал…» В черновике — не школ, а сиротского дома.
И множество других изменений присутствует в черновике. Перечислим только самые интересные.
В рассказе Кэнси о жизни его двоюродного дяди, полковника Маки, наличествует такая подробность: «…он присутствовал при вступлении немцев в Прагу…» В черновике сказано более конкретно: не «при вступлении немцев», а «при вступлении гитлеровских танков».
«Полицейский-одиночка действительно соблазнительная приманка для этих гадов», — думает Воронин о запрете полицейским носить оружие. В черновике он более конкретен: не «этих гадов», а «матерых уголовников».
Во время паники по поводу появления павианов, жалуясь Наставнику, Андрей сначала говорит: «…никуда не могу пристроиться…» Потом Авторы правят: «Оказался никому не нужен». В ответе Наставника простоватое слово «безалаберность» правится на более официальное — «недостаток дисциплины».
Когда собирался отряд добровольцев для обороны от павианов, Воронин замечает о Фрице Гейгере: «…и даже не видя его в полутьме, по одному его голосу, Андрей чувствовал, как нравится командовать этому фашистскому недобитку». Авторы в первой части романа стремятся показать похожесть коммунистического мировоззрения Воронина и фашистского мировоззрения Гейгера, поэтому эту фразу они исправляет: «…нельзя было не признать, что в данной ситуации Фриц Гейгер, хотя и являлся бывшим фашистским недобитком, но оказался как-никак на своем месте». И позже Авторы смягчают отношение Воронина к Гейгеру: Воронин в мыслях несколько раз называет Гейгера не «фашистской мордой», а «унтер-генералом». Но вот присутствующее в черновике обращение Гейгера к Воронину «брат» Авторы изменяют на «дружище».
На спине и груди куртки Воронина упоминаются буквы «ЛУ». В черновике говорится, что они «выцветшие», позже это определение заменяется на «переплетенные», так как о куртке строчкой выше уже говорится, что она «застиранная».
Вспоминая бывшего мэра, Андрей замечает такую деталь, что при встрече мэр «величественно наклонял голову в знак приветствия». Потом Авторы делают мэра более приятным Андрею: «…обязательно протягивал для пожатия большую теплую сухую руку».
На вопрос Сельмы, нельзя ли кого-нибудь нанять для уборки квартиры, Андрей отвечает: «Фиг тебе!» и в черновике хвастает:
— Видишь, как надо мыть? — Он гордо повел рукой вокруг себя.
— Это ты сам? — осведомилась Сельма презрительно. — Ну и мужчина. Попался бы ты нашим парням: — Она вздохнула.
Потом Авторы убирают возникший конфликт: «Фиг тебе! — сказал он злорадно. — Сама отмоешь. Тут белоручкам делать нечего». И после некоторого враждебного молчания разговор продолжается.
На вопрос, кем она была на том свете, Сельма отвечает: «Фокстейлером» — и после недоуменного вопроса Воронина поясняет: «Ну, чтобы тебе понятно было… Проституткой. <…> Не для денег же… Это для собственного удовольствия. Называется фокстейлеры. Понял теперь?» Потом Авторы смягчают и здесь: «Ну, как тебе объяснить… Раз-два, ножки врозь… <…> Это же не для денег. Просто интересно. Скука же…» Вместо удовольствия — простой интерес, да и то — от скуки… И далее в черновике определение Сельмы «проститутка» правится на «шлюха».
В продолжении разговора Воронин рассказывает Сельме: «Работать можно и здесь на благо людей. У меня есть хорошие друзья, мы тебе поможем…» Авторы правят, добавляя речи Андрея комсомольской горячности: «Может быть, и хорошо, что все так получилось: здесь ты все наверстаешь. У меня полно друзей, все — настоящие люди…»
Вспоминая студенческие времена, Андрей говорит: «У нас, бывало, на стройку уж такие долдоны ездили…» Последние два слова Авторы правят на «сачки приезжали».
В черновике Фриц на требование денег от Воронина выворачивает карманы. Это не похоже на аккуратного немецкого унтер-офицера, и Авторы изменяют на «раскрывает портмоне».
Маринованную капусту, которую ел Кэнси, правят на «кислую капусту».
«Сдох ваш фюрер!» — говорит Сельма Гейгеру в черновике. «Сожгли его, вашего фюрера» — правят Авторы.
«О Наставнике говорить было неловко», — думает Воронин и сравнивает: в черновике: «…ощущение было такое, словно разглашаешь семейную тайну»; позже: «…как о семейном деле с посторонними людьми».
«Все что угодно может быть сегодня, и все что угодно будет завтра, но послезавтра мы обязательно увидим небо в звездах, и на нашей улице наступит праздник…» — думает Воронин в черновике. Позже Авторы исправляют первую часть мысли на: «Что сегодня может быть как угодно тяжело и плохо, и завтра — тоже…»
По показаниям Теодора Буха, Здание находилось «на Третьей Левой улице, неподалеку от»: в черновике — «церкви», позже — «костела». В Здании, как говорилось, не подстерегали «ни грабители, ни маньяки-садисты, ни кровососущие»: «пауки» — в черновике, «мохнатые твари» — в других вариантах.
Воронин вместе с Чачуа пересматривали дело о Падающих Звездах. В черновике дело состояло из «пухлой старой засаленной папки», в других вариантах — из «кучи пухлых засаленных папок». Получается, что дело стало более объемным, хотя чуть позже Чачуа упоминает об одиннадцати трупах по этому делу, в черновике же их восемнадцать.
Воронин говорит Эйно Саари: «Я уверен, что все подробности о Красном Здании вы узнали где-то на стороне. Сами вы его, может быть, даже и не видели». В черновике он более обстоятелен: «Я лично не верю, что вы в тот вечер провожали Эллу Стремберг, видели Красное Здание и видели, как Элла вошла в это здание. Я лично думаю, что вам это всё подсказали».
Антенна на Красном Здании названа странной и — в черновике крестовидной, позже — с несколькими поперечинами. Сельма, которую Воронин видит в Красном Здании, была в «кружевных розовых» не «трусиках», а «панталончиках».
Несколько по-другому описывалось развлечение ребят на сборах, о котором вспоминает Воронин: «…брали ботинок, привязывали его за веревочку к причинному месту заснувшего спьяна товарища, а потом ставили этот огромный грязный ботинок ему на морду, и как тот спросонья и в бешенстве хватал этот ботинок и запускал им в пространство…»
После того как пан Ступальский заявил, что они находятся в аду, Изя отвечает ему. В публикациях ответ выглядит так: «Во всяком случае, если это и не ад, то нечто совершенно неотличимое по своим проявлениям». В черновике идет упор на логику: «Если два явления разнятся по своим определениям, но идентичны по своим проявлениям, надлежит считать их одним и тем же явлением».
О выражении «Запад есть Запад, Восток есть Восток» Андрей думает, размышляя о характере Вана, и, если в черновике он оценивает это так: «Это были совершенно неправильные, несправедливые строчки, но в данном случае они почему-то казались уместными», то потом Авторы правят: «Строчка лживая, несправедливая, унизительная, но в данном случае она почему-то казалась уместной».
На вопрос, что он делал в Красном Здании, Кацман отвечает: «Это мое личное дело. Вы не имеете права вторгаться в мои личные дела. Докажите сначала, что они имеют отношение к составу преступления. Статья четырнадцатая у-пэ-ка». В черновике же он ее цитирует: «В соответствии с четырнадцатой статьей УПК следствие имеет право вторгаться в личные дела граждан только в том случае, если может доказать, что дела эти имеют отношение к составу преступления».
Когда Изя говорит Воронину, что он обязан говорить правду о том, что он видел Воронина в Красном Здании, Воронин спрашивает вполне в духе сухого допроса: «Вы же говорите, что это вроде сна. Тогда какая разница, видели вы меня во сне или не видели? Зачем что-то там давать понять?..» В черновике это звучит, скорее, саркастически: «Странное рассуждение, Кацман. Красное Здание — это что-то вроде сна? И если вы меня там видели, это вовсе не значит, что я там был, так? Зачем же такое благородство, душевная тонкость…» Изя на это отвечает: «Я просто постеснялся вам сказать, что о вас думаю иногда. И зря постеснялся», а в черновике добавляет: «Думал я правильно».
Когда, во время переворота, Кацман с Ворониным ведут разговор о том, что было в папке и что он сказал Гейгеру, Авторы в черновике ставят акцент несколько иначе. В репликах Изи вместо «Такие вещи, согласись, простым гражданам знать ни к чему. Этак все к чертовой матери вразнос может пойти…» — «Такие вещи не положено знать простым горожанам. Это и мне бы конец был, да и тебе, наверное, тоже…»; вместо «Зачем это ему [Гейгеру — С. Б.] — рассказывать?» — «Ну конечно, зачем он тебе станет говорить… Зачем он вообще кому-нибудь станет говорить?»; вместо «Кто владеет информацией, тот владеет миром, — это он очень хорошо у меня усвоил!..» — «А я сижу и думаю, чего это меня не приканчивают? А ведь теперь он меня может прикончить, если вспомнит…»; вместо «Интересно получается… — проговорил он неуверенно. — Может он просто забыл? То есть не то чтобы забыл…» — «Пожалуй, все-таки лучше тебе этого не знать, — неуверенно проговорил он. — Или сказать? Просто даже не знаю»; вместо «Не знаю. Это все надо обдумать. Так, сразу, и не сообразишь» — «Гейгер, наверное, об этом деле давно забыл. К вопросу о власти оно прямого отношения не имеет. По крайней мере, пока».
«Легенда» Румера по поводу самоубийства (взрыва) Дэнни Ли: в черновике — фермер со взрывчаткой, позже — работяга-взрывник.
На обеде у Гейгера Кацман замечает, что «у Манджуро за обедом водку подают». В черновике — не у Манджуро, а у Румера.
В разговоре о писателях (почему их нет в Городе), Изя замечает: «Воображаю, как они расправятся с твоим Румером!» В черновике более конкретно: «Воображаю, что бы какой-нибудь Салтыков-Щедрин сделал с твоим Румером!»
Полковник, сокрушаясь по поводу плохой готовности солдат (когда объявили боевую тревогу после взрыва у Президентского дворца), говорит: «Такого я не видывал, даже когда дрессировал этих чернозадых в Уганде!..» В черновике вместо «в Уганде» — «в Рас-аль-Хайме[3]».
Во время разведки Андрей обращает внимание, что «Изя шел теперь рядом с Паком, махал у него перед носом схемой и кричал что-то про масштаб». В черновике все яснее: «…кричал, что масштаб на ней не соблюден».
После того как Воронин увидел проходившую статую, он обсуждает это с Изей:
— Ты мне вчера дневник читал… <…> Ну, этого… который повесился…
— Да?
— Вот тебе и да!
В черновике вместо последней реплики идет: «Похоже, что он был не сумасшедший».
Есть и казусы. К примеру, Амалия, в то время секретарша в газете, приносит Изе Кацману пирожки в пластикатовом пакете. Пластикатовый — в черновике. Потом Авторы правят его на полиэтиленовый. Но дальше по тексту, уже в конце романа, Андрей вспоминает время, проведенное в Хрустальном Дворце, и как Изя там запаял экземпляры «Путеводителя по бредовому миру» «в конверты из странного прозрачного и очень прочного материала под названием «полиэтиленовая пленка»». Получается, что ранее, видя пирожки у Изи в полиэтиленовом пакете, Воронин не удивлялся, а позже — как бы увидел в первый раз. Поэтому в ряде публикаций ГО (до замеченной Авторами ошибки) пирожки приносят в полиэтиленовом, а в других изданиях — в бумажном промасленном пакете.
Финал пребывания Воронина в Городе был описан Авторами несколько по-другому, более поэтически, но менее информативно:
И они сошлись, и остановились в десяти шагах друг от друга, — два рослых, неимоверно ободранных и изможденных человека, до глаз заросших нечистыми встрепанными бородами, и оба держали руку на пистолете, и оба уже спустили предохранитель, и они глядели друг другу в глаза, пытаясь угадать, что будет дальше, и не узнавали друг друга, и так и не успели узнать.
Потому что погасло солнце.
О разнице в цене дерьма Ван говорит: «Это — в Сычуани, а в Цзянси, например, цены доходили…» Сначала Авторы словами Воронина поясняют читателю: «Ну да, — пробормотал он. — Это же в Китае…», затем убирают эту реплику. Ван же, продолжая рассказ, сообщает о том, что сегодняшних цен он не знает, так как «после революции я не жил в деревне». «После революции» Авторы изменяют на «последнее время» — более размыто, неконкретно.
Первое появление в романе Сельмы сопровождается крепким запахом «духов, помады и еще какой-то парфюмерии». Помада из перечня убирается. Может быть, потому что Андрею, комсомольцу пятидесятых, не свойственно было отличать запах духов от помады?
В биографии полковника Маки, которую рассказывает Кэнси, есть такой эпизод: «…два года просидел в Берлине». В черновике Кэнси более точен: «…по долгу службы два года просидел в Берлине».
«У Кэнси же кобура на боку, что он в ней — сигареты носит?» — возмущается Андрей. «Бутерброды», — отвечает Дональд. И это выглядит то ли шуткой, то ли правдой. В черновике вставлены две поясняющие реплики: «Вы шутите?» — «Нет. В ночных дежурствах Кэнси носит в кобуре бутерброды, днем она у него пустая».
Негр Сильва, когда Изя шутливо называет его тонтон-макутом, «строил страшные рожи, делал вид, что палит из автомата». В черновике он еще и «изображал пальцами очки».
Во время паники в мэрии (нашествие павианов) Воронин жалеет, что «обеспечить кого-нибудь обмундированием второго срока — не может». В черновике интересная подробность: «…второго или, на худой конец, хотя бы третьего…» Там же, когда постепенно налаживается порядок, описываются слышимые Андреем шумы: «…голоса становились все громче, все увереннее». В черновике это описание более конкретно: «…голоса становились все громче, тон их становился все увереннее…» Тогда же Андрей видит своего бывшего сослуживца и пытается выяснить у него, что делать, прижав его к стене, чтобы тот не убежал. Чиновник делает «слабые попытки вырваться». В черновике более зрелищно и узнаваемо: «слабые конвульсивные попытки вырваться».
Относительно пистолета у Дональда Наставник говорит Андрею: «Вы, конечно, решили, что Дональд Купер уже отдался в руки полиции, арестован и признался в своих преступлениях…»
Авторы правят: убирают «отдался в руки полиции» и заменяют «признался» на «покаялся». Перечисляя же условия Эксперимента, Наставник о едином языке в Городе напоминает Воронину: «Помните, в первое время вы все допытывались…» Авторы убирают «в первое время», ибо и так ясно, что такой вопрос заинтересовал бы любого попавшего в Город сразу.
О тощем белобрысом интеллигенте, который интересовался гоном на болотах, в черновике говорилось, что он был в помятом костюме.
После того как отряд самообороны (от павианов) покинул человек в шлепанцах, еще один человек, латиноамериканец, тоже вылезает из грузовика «и, сунув большие пальцы под подтяжки, неторопливо пошел прочь». В черновике же, покинув кузов, латиноамериканец сначала «презрительно сплюнул под ноги Фрицу», а затем уже удалился.
Описывая появление Давыдова («По мостовой неторопливо приближалась пароконная телега» и т. д.), Авторы в черновике добавляют: «Позади мужчины, в телеге, горбилась какая-то поклажа, накрытая брезентом».
Возбужденные павианы устремились на крышу и стали ломать там черепицу. В черновике добавление: «и швыряться ею». Позже Авторы убирают лишнюю подробность, так как далее по тексту процесс «швыряния» уже описан.
Давыдов, разговаривая с толпой, отвечает на вопрос интеллигента («У кого гон?») не только пренебрежительно, но и «не взглянув на него». А после предложения Гейгера Давыдову «следовать за мной» действие описывается так: «Взгляды их скрестились. Наступила тягостная тишина». Потом Авторы убирают второе предложение: оно явно здесь лишнее и не соответствует бесшабашности Давыдова.
После рабочей ночи и отражения павианов Воронин, придя домой, сразу «разделся. Догола». В черновике поясняется: «Он хотел бы содрать с себя всё вместе с грязной, потной кожей».
На кухне у Воронина, когда описывается куча грязной посуды, упоминается «кухонный стол», определение «кухонный» (раз уж стоит на кухне, то какой же еще?) убирается.
Сельма заходит к Воронину за сигаретой и, получив просимое, «чиркнула зажигалкой и закурила». В черновике есть подробность: «…зажигалкой, которая неожиданно появилась в ее пальцах…» Тогда же, показывая Андрею транзистор, Сельма «отобрала у него приемник, раздалось хрипение, треск разрядов и заунывное подвывание». В черновике все расписано более подробно: не только «отобрала у него приемник», но и «покрутила какие-то незаметные колесики».
Убирают Авторы и несвойственную Кэнси шутливость. Рассказывая Андрею об операции по поводу окольцевания павианов, в черновике он шутит: «Павианы — твари умные, один там так прямо-таки нацеливается на должность старшего полицейского…»
Была в черновике и такая подробность. При жарком разговоре в гостях у Воронина Фриц Гейгер заявляет: «А я не желаю!», одновременно «пересаживаясь на место Отто, чтобы быть поближе к центру спора».
«Но я здесь свободный человек», — заявляет Давыдов и в черновике добавляет: «…заметьте, в первый раз в жизни».
Разгоревшийся разговор об Эксперименте, Наставниках и Городе прерывает Сельма. Андрей недоволен: «Неожиданно оборвавшийся разговор взбаламутил в нем какой-то неприятный осадок — что-то было недоговорено, что-то было не так понято, не дали ему объяснить, не получилось единства», — и в черновике идет вывод: «…и это ощущение мешало, как заноза».
Дядя Юра вдруг собирается петь, «уставясь своими ерническими светлыми глазами на голые ляжки Сельмы». В черновике объяснение: «…снова задравшей ноги чуть не на спинку кресла…»
«По-видимому, шефу здорово всыпал Главный прокурор», — говорит Андрею Гейгер. В черновике он еще и поясняет: «Дела скапливаются, процент раскрытий хреновый…»
Во время допроса, когда Гейгер бьет Питера Блока, после удара в живот и затем в подбородок Копчик падает. Фриц кричит ему «Встать!», и затем: «Копчик, всхлипывая и задыхаясь, торопливо возился на полу. Лицо Копчика было теперь совсем белое, с прозеленью, глаза выкатились, обезумели, он обильно потел». В черновике между этими двумя предложениями присутствует еще одно: «Фриц подскочил к нему, схватил за воротник и рывком вздернул на ноги». После этого звонит телефон, и, отвечая, Воронин говорит «сквозь зубы». В черновике более обстоятельно поясняется, почему: «…не разжимая зубов, чтобы не стучали». И позже Гейгер говорит о Копчике: «Но напоследок надобно еще проучить немножко». Авторы правят конец фразы: «…надобно проучить слизняка» — и добавляют: «Года три схватит».
Поделиться книгой: