Помоги проекту - поделись книгой:
Когда шеф полиции излагает Воронину важность дела о Здании, он сообщает: «Так что кроме вас этим занимается и будет заниматься еще кто-то из прокуратуры». В черновике говорится более подробно: «Одновременно с вами и независимо от вас этим делом будет заниматься еще кто-то из прокуратуры».
Когда Гейгер предлагает Воронину во время допросов рассказывать, что он работал в ЧК или ГПУ так же, как сам Гейгер пугает допрашиваемых Гиммлером, в черновике Андрей замечает: «Конечно, сравнивать гестапо с солдатами Железного Феликса…»
Когда Гейгер зачастил к Сельме, Андрей «сказал ему несколько слов». В черновике поясняется: «…сказал Фрицу прямо, что здесь ему ничего не отломится».
Делая вывод из дела о Здании, Андрей Воронин перечисляет те факты, которые его смущали (только ночью, в состоянии опьянения, несообразности в показаниях), «особенно же смущала полная бессмысленность и дикость происходящего». В черновике вместо несколько размытого «дикость происходящего» дается четкое определение: «ненужность такой дикой выдумки».
Дежурного, вызвавшего свидетелей ночью, Воронин в черновике обзывает: «дубина вы безграмотная» — и собирается не «я его, дубину этакую, припеку», а «я на эту дубину напишу рапорт».
Когда Андрей впервые видит Красное Здание, в тексте идет сразу его описание. В черновике есть предуведомление: «Андрей до последнего мгновения был уверен, что все это — вранье, глупый и бессмысленный блеф, мифическая оболочка какого-то антигосударственного заговора; но вот он стоял перед этим Зданием…»
Рассказ о брате, который Воронин услышал в Красном Здании, начинался в черновике более подробно: «Сами знаете, как это было. После войны вся наша слушательская братия принялась устраивать свою судьбу и карьеру — в частности, наперебой ухлестывать за высокопоставленными дочками. А дочки, прямо вам скажу, просто писали — фронтовики, гвардейцы, то-сё, да еще с высшим образованием. Только наш этот кавалер никогда и ни при каких обстоятельствах в этом гоне не участвовал. Конечно, бывало, приходил он на вечеринки…»
Мысли Воронина после выхода из Красного Здания в черновике тоже описывались более подробно: «Ну, нашел я это Здание, ну, побывал, увидел своими глазами… А дальше? Одну минуточку. Прежде всего я сделал фактическое открытие. Красное Здание существует…»
О Красном Здании рассказывает Воронину пан Ступальский. В опубликованных вариантах несколько неясно: «Он подробно описан в откровениях святого Антония. Правда, этот текст не канонизирован, но сейчас… Нам, католикам…» В черновике: «Он подробно описан в откровениях святого Антония. Правда, это не канонизированный текст, но сейчас нам это разрешено, нам, католикам…» И еще (уже об Эксперименте) пан Ступальский говорит: «История знает случаи, когда людей брали живыми на небо…» Первоначально — не «людей», а «великих праведников».
В черновике не только упоминается концовка известного анекдота, но и приводится он весь: «Андрей почему-то вспомнил анекдот, рассказанный в свое время Изей — про то, как медведь купил мотоцикл с люлькой и решил покатать зайца. Дал медведь шестьдесят километров в час и смотрит, как там косой. «У-лю-лю-лю-лю!» — лихо кричит заяц. Ишь ты, смельчак какой, подумал медведь с удивлением и дал восемьдесят километров. «У-лю-лю-лю-лю!» — голосит заяц. Ну, дает косой, подумал медведь и выжал сто. «У-лю-лю-лю-лю» — знай себе орет косой. Тут медведь перепугался, сбросил газ. «Ты что, — говорит, — ошалел? Разобьемся же к чертям…» И затормозил. И тут заяц наконец выговорил: «У лю… У лю… У люльки же дна нет, дурак старый!..»"
После слов «Господин Ван, от имени прокуратуры приношу вам глубочайшие извинения за незаконный привод. Ручаюсь, что это больше никогда не повторится» в черновике Воронин думает: «Сказал и устыдился. Во-первых, привод не был, строго говоря, незаконным. Во-вторых, ручаться он никак ни за что не мог».
Дядя Юра, встретив Воронина у мэрии, сообщает ему: «Фриц твой белобрысый — этот здесь». А в черновике добавляет: «…помнишь его? Ну, немчик этот, все у тебя вместе пьем с ним…»
О том, что Сельма напропалую спит с доктором, Воронин отмечает: «Это было еще одно унижение…»
Появившись в редакции и слушая бравурную музыку из радиоприемника, Изя Кацман повествует: «Всеобщая амнистия!» и т. д. В черновике он этими словами отвечает на вопрос Сельмы: «Как же ты здесь оказался, Изечка?»
В начале конфликта Кэнси и Цвирика, происходящего во время переворота, Кэнси, указывая на вооруженных людей, прибывших вместе с Цвириком, спрашивает, не новые ли это сотрудники. Цвирик отвечает: «Представьте себе — да! Господин БЫВШИЙ заместитель главного редактора! Это новые сотрудники. Я не могу вам обещать, что они…» В остальных рукописях и изданиях речь обрывается, но в черновике он досказывает: «Я не могу вам обещать, что они ваши новые сотрудники, но это новые сотрудники редакции».
При обсуждении экспедиции на север Гейгер говорит: «Как можно глубже. Насколько хватит горючего и воды». И в черновике добавляет: «Причем, если по дороге представится возможность пополнить запасы, надо будет использовать их до последней капли». И следует ответная реплика Воронина: «…на какие запасы горючего ты там рассчитываешь. Там же средние века, какое там может быть горючее и какая может быть перестрелка?» И позже, когда Гейгер пытается выяснить, насколько далеко надо посылать Экспедицию (когда солнце сядет за горизонт), Андрей замечает: «Я вообще не понимаю, на кой черт тебе до самого конца доходить».
Когда Воронин начинает распаляться: «И скажи, пожалуйста, нашему дорогому Румеру, чтобы он зарубил на своем павианьем носу…», Гейгер его обрывает: «А можно без ультиматумов?» В черновике Воронин договаривает до конца: «…в канцелярию по науке и технике этот самый нос пусть не сует».
Полнее в черновике представлено и антисемитское высказывание Эллизауэра, в остальных вариантах он говорит: «Нет ничего на свете хуже жида. Однако я никогда ничего не имел против евреев! Возьми, скажем, Кацмана…» В черновике продолжает: «Он еврей? Да! Он жид? Ни в коем случае».
В походе, перед рекогносцировкой Изя и Пак «рассматривали схему города». В черновике поясняется: «…которую Изя раскопал в бумагах этой ночью».
И в перечислении остающихся, когда Воронин с Изей, Паком и Немым идет в разведку, смотрящих им вслед («прищурившийся от солнца Пермяк, придурковатый Унгерн, испуганно округливший свой вечно полураскрытый рот, угрюмый Горилла-Джексон, медленно вытиравший руки куском пакли…»), в черновике продолжение: «…заика Йонсен, посасывающий сбитый палец…»
Во время разведки Воронин обращает внимание: «Какое-то общественное здание — не то театр, не то концертный зал, не то кино. Потом опять магазин — витрина расколота, — и еще магазин на другой стороне…» А в черновике после этого констатирует: «Видимо, начиналась деловая часть города».
Возвратившись из рекогносцировки и застав на месте экспедиции трупы и пожар, Воронин читает записи в дневнике, написанные Кехадой после ухода Андрея. «Дальше на бумаге шел чернильный зигзаг с брызгами, и записи на этом кончались» — так в окончательном варианте. В черновике же: «Дальше на бумаге шел чернильный зигзаг, а ниже, поперек страницы, огромными кривыми буквами было нацарапано «БУНТ». На этом дневник кончался».
Но Авторы не только сокращали, убирая лишние, по их мнению, подробности. К примеру, когда в редакции уничтожают письма, Кацман читает в одном из них о Гейгере: «У него везде свои люди». Это в черновике. Но Авторы, считая такое описание слишком общим, детализируют: «Его люди пронизывают весь муниципальный аппарат. Вероятно, они есть и в вашей газете».
Правок, рассчитанных на неуемную работу цензоров даже здесь мало. Здесь, скорее, работала автоцензура АБС: «Ну, невозможно такое будет опубликовать. Никогда». Знали бы они тогда о нынешней вседозволенности…
Матильда Гусакова, рассказывавшая о Здании и угодившая поэтому на допрос к Воронину, пытается выяснить, кто же настучал на нее. В публикациях романа до последнего времени ее слова были такими: «Кто же мог сообщить? — проговорила она. — Вот уж не ожидала!.. — Она покачала головой. — И здесь, оказывается, надо соображать, кто да с кем… При немцах сидели — рты на замке. Сюда подалась — и тут, значит, та же картина…» В черновике же все выглядело по-другому: «Кто же это мог настучать? — раздумчиво проговорила престарелая Матильда. — У Лизы все свои, разве что Кармен где-нибудь натрепалась после… болтливая старуха… У Фриды? — Она покачала головой. — Нет, не может быть, чтобы у Фриды. Вот к Любе ходит один… противный такой старикашка, глазки у него так и бегают, и вечно он пьет за Любин счет… — Она положила вязание на колени и задумчиво посмотрела в стену. — Вот уж никак не ожидала! И здесь, оказывается, приходится соображать, кто настучал, на кого настучал… При немцах сидели — рты на замке. После сорок восьмого — опять помалкивай да посматривай. Только немножко рот открыли золотой весной — на тебе, русские на танках прибыли, опять заткнись, опять помалкивай… Сюда подалась — и тут та же картина». И позже, на вопрос Воронина, верит ли она в Красное Здание, она отвечает: «За кого это вы меня принимаете, чтобы я в такие басни верила?»
Пан Ступальский, рассказывая о подполье, говорит об одном инженере: «материалисте» — в изданиях, «коммунисте» — в черновике.
Убрано было из чистовика и большинства изданий (когда Воронин заполнял анкету Кацмана при допросе): «Партийная принадлежность? — Без», еще убран Васил Биляк из перечисления, кого Кацман видел в Красном Здании («Из нового времени: Петэн, Квислинг, Ван Цзинвэй»).
Эти и многие другие подробности были восстановлены при работе над собранием сочинений издательства «Сталкер».
Но наиболее богатой на примеры выглядит, конечно, стилистическая правка черновика. Долго работая над рукописью, Авторы правят и правят ее, находя иногда более емкое, иногда более точное, а иногда и более зрелищное слово.
О дерьме Андрей в черновике говорит: «У нас это дело вообще не продается». Некоторая двусмысленность насчет «непродажности» дерьма присутствует в таком изложении, и Авторы изменяют: «У нас этим делом вообще не торгуют…»
Грузовик мусорщиков испускает «густые клубы» в черновике «черного», а после правки — «синего дыма».
Яма, наполненная черной водой, которую сходу проскакивает грузовик Дональда, в черновике названа просто «глубокой»; «страховидная» — находят Авторы более зримое определение.
«Он считал, что Гаити — это то же самое, что Таити», — говорится в черновике. Слишком грубая ошибка — считают Авторы и правят: «…он путает Гаити с Таити…»
В описании пейзажа Города Авторы во фразе «…стала видна раскаленная Желтая Стена, поднимавшаяся в небо…» заменяют «поднимавшаяся» на «уходящая».
При описании бесчинств павианов («приставали к побелевшей от ужаса женщине, прижавшейся к стене») Авторы находят более образные слова: не «прижавшейся к стене», а «обмершей в подъезде».
Авторы описывают реакцию местных жителей на неуспешные действия отряда самообороны по отражению павианов: «Женщины в окнах оскорбительно захохотали», а позже подправляют: не «оскорбительно», а «издевательски».
Карнизы и водосточные трубы, «усеянные» беснующимися павианами. Авторы правят: не «усеянные», а «облепленные».
Голова Давыдова сначала описывается как «волосатая», правится на «патлатая».
Отто Фрижа: определение «чахоточный» исправлено на «маленький тощий». Дональд: «холодноватый» — на «язвительный».
На рассказ Воронина о металлургическом комбинате в Череповце Давыдов реагирует: «Значит, и до Череповца добрались?» Правя, Авторы усиливают негативность этой реакции: «И его, значит, в оборот тоже взяли…»
Вспомнив о бабах, Давыдов в черновике «покрутил носом». Исправляется на «пошевелил бородой».
О Сельме, увидев ее второй раз, Воронин думает: «Черты лица ее были скорее неправильны и грубоваты». Авторы правят: «Лицо у нее было скорее неправильное и грубоватое даже…» А вот описание ее ног («Они были длинные, гладкие, твердые» и т. д.), которое в черновике находилось в этом месте (когда Сельма пришла к Андрею попросить сигарету), Авторы переносят ближе к началу — во время первого появления в романе Сельмы, когда ее, новенькую, привел ночью Кэнси. Описывая Сельму словами Андрея, Авторы позволяют себе в черновике: «…блядь и блядь…», но потом правят: «…сучка и сучка…» И позже в тексте нецензурное слово правится Авторами на «шлюху».
Показывая Воронину транзистор, Сельма говорит: «На всех диапазонах один треск и вой, никакой музыки нет». Авторы добавляют Сельме речевую характеристику: вместо «никакой музыки нет» — «никакого кайфа».
Высказанная Сельмой мысль об очеловечивании павианов кажется Воронину «не лишенной какого-то смысла». Рядом идут «мысль» и «смысл», и Авторы заменяют «смысла» на «рационального зерна».
На вопрос Изи, что является целью руководства, Андрей отвечает: «Всеобщее благо, порядок, создание максимально благоприятных условий для работы…» Правя черновик, Авторы заменяют «максимально благоприятных» на «оптимальных» и «работы» на «движения вперед».
О варианте изгнания павианов Изя заявляет: «…силенок не хватит». Потом Авторы находят более точное: «…кишка тонка…» О варианте сокрытия существования павианов Изя говорит: «Их слишком много, а правительство у нас пока, слава богу, не диктаторское». Вторую половину фразы Авторы правят: «…а правление у нас пока еще до отвращения демократическое». Павианов, заполнивших Город, Изя вначале называет «банды», затем — «стада и шайки». Кацман изображает восхищение, вначале «высоко задирая брови», позже Авторы находят более точное: «…ударяя кулаком в ладонь».
При общении с Гофштаттером Отто Фрижа «счастливо сиял», затем Авторы находят более точное (ибо, как выясняется дальше из его рассказа, радоваться ему особенно было нечего): «…не переставал улыбаться…» Сам же Гофштаттер просит передать Гейгеру, что он ему оставит немного свинины, «килограммчика три». Уважительность полусумасшедшего немца к соотечественнику не соответствует уменьшительному «килограммчика», и Авторы правят на «килограмма три». О Гоффштаттере упоминается, что он смертельно боится «китайцев, японцев и негров», потом Авторы заменяют японцев на арабов.
Давыдов привозит Воронину «два здоровенных рогожных мешка» с картофелем. «Здоровенных» правится на «тучных».
Во время стилистической правки черновика Авторы иногда приводят просторечные выражения к литературным нормам. К примеру, вместо «навстречу ему выперся Изя» — «в дверях его перехватил Изя». Но в речи персонажей просторечия стараются оставлять: Давыдов не понимает слово «кальмары» и говорит «камары» (потом, уже в изданиях, тщательный корректор правит на «кальмаров», но Авторы возвращают к исходному — «камаров»).
Изино восхищение («Любопытная вещь!») Авторы заменяют на более эмоциональное, близкое к характеру Изи «Поразительная штука». И далее, когда Изя рассказывает о северных районах, в черновике он говорит: «Правда, справедливости ради, должен сказать, что многое в этих рассказах доверия совершенно не заслуживает». Для эмоционального Изи — слишком гладкая размеренная речь. Поэтому Авторы правят: «Правда, и врут про те места тоже безбожно».
Об интеллигенции Андрей говорит: «Терпеть не могу этих безволосых очкариков, дармоедов». Авторы «безволосых» правят на «бессильных» и добавляют к перечислению «болтунов».
«В спорах родилось», — говорит дядя Юра и щупает у себя: в черновике — под глазом, позже — правую скулу.
Из рассказа Кацмана о Городе: «Условно считаем, что направление на солнце, та сторона, где болота, поля, фермеры, — это юг, а обратная сторона, в глубину города, — север». «Обратная сторона»… Авторам не нравится такое определение, и они изменяют на «противоположная сторона».
Песню, которую пели Фриц и Отто, Воронин характеризует в черновике как «славную боевую песню». «Славная» изменяется на «великолепную». А песню «Москва — Пекин» Воронин называет сначала «боевой», а в исправленном варианте «прекрасной».
Об уединении Андрея и Сельмы сначала говорится, что в Андреевых «воспоминаниях оказался сладостный опустошающий провал». Позже Авторы правят «воспоминаниях оказался» на «ощущениях образовался». Ибо это были именно ощущения, а не воспоминания.
После песни Галича, исполненной Изей Кацманом «дядя Юра вдруг со страшным треском обрушил пудовый кулак на столешницу», и далее в черновике — «очень длинно, сложно и необычайно грязно выругался», а в исправленном варианте — «длинно и необычайно витиевато выматерился».
На шее Питера Блока «длинно съехал книзу и снова подскочил под подбородок могучий хрящеватый кадык». «Под подбородок» правится на «к подбородку».
По заявлению Питера Блока, от дочери Гофштаттера «все мужики в околотке»: в черновике — «без памяти бегают», в исправленном варианте— «по углам прячутся». И Питер Блок во время очередного вопроса «воздел глаза к потолку», а в исправленном варианте «возвел глаза к потолку». Речь Питера Блока тоже правится: не «напился», а «насосался», не «насовали» (о драке), а «навешали».
«Перестаньте врать, Блок, — устало сказал Андрей. — Стыдно слушать…» «Стыдно» правится на «срамно». И далее Воронин думает: «Попробуй мне только пол заблевать — я тебя, сукиного сына, одной промокашкой заставлю все убрать…» Последнее слово правится на «подобрать».
Фриц при допросе наносит Питеру Блоку «короткий удар в живот». Затем Авторы изменяют «короткий» на «режущий».
В черновике Воронин определяет грабителя Копчика как «гнойный прыщ на теле общества». Позже Авторы изменяют «гнойный прыщ» на «фурункул[4]».
У Гейгера во время допроса Копчика челюсть «далеко выдвинута вперед». Затем Авторы находят более удачное описание: «свирепо выдвинута вперед». Андрей, невольно любуясь Гейгером, замечает: «В нем уже почти ничего не осталось от надутого…»: «солдафона» — в черновике, «молодого унтера» — в поздних вариантах. И далее, вспоминая об исчезнувшей уже наглости Фрица, Андрей сначала называет ее «бессмысленной», позже — «туповатой».
Идя к шефу полиции, Воронин «ожидал втыка, крепкого начальственного фитиля». «Крепкого» изменяется на «шершавого».
В перечислении ужасов в Здании присутствуют «черные провалы люков, дышащие неслыханным кладбищенским зловонием». Авторы правят неточное «неслыханным» на «ледяным».
Папки с делами у следователя Воронина сначала «растрепанные», затем — «разбухшие».
Чачу а в разговоре с Ворониным называет русских «дураками». Слово слишком заезженное, и Авторы правят: «идиёты». И описание смеха Чачуа как «раскатистый хохот толстого кавказца» правят на «раскатистый хохот страшно довольного кавказца». Анекдот же про заварушку в Питере Андрей называет в черновике «нехитрым и глупым», позже — «дурацким».
Матильду Гусакову Воронин в сердцах (и мысленно) называет «старой стервой», но называть так старушку… и Авторы правят: «старую корягу».
Синагога, рядом с которым появлялось время от времени Красное Здание, была «исчерченной свастиками». Исправлено на «изрисованной свастиками». И кинотеатрик рядом — о нем упоминается, что он был оштрафован: в черновике — «за нелегальный показ порнографических фильмов», в изданиях — «за показ порнографических фильмов в ночное время». Но хоть так, хоть этак, все равно непонятно: а что, в дневное время можно? Или был там и легальный показ?
Один из военных, изображающих шахматные фигуры, в Красном Здании был украшен «массой орденов, значков, ромбов, нашивок». Позже Авторы меняют «массой» на «созвездиями».
В Красном Здании жарко полыхал камин и слышалось «уютное потрескивание пылающих дров». «Дров» правится на «поленьев».
Когда Воронин приходит в себя уже во время разговора с Кацманом и паном Ступальским, это описывалось в черновике так: «Словно соскользнула с него липкая полупрозрачная пленка кошмара…» Авторы правят и получается: «Словно лопнула и растаяла эта липкая полупрозрачная пленка кошмара…»
При допросе Кацмана напряжение и степень возмущения у обоих достигает предела. «Что было в папке?!» — кричит Андрей: «так, что у него даже что-то щелкнуло за ушами» — в черновике; «изо всех сил» — в исправленном варианте. В ответ на это: в черновике — «Изя тоже осатанел», позже — «И тут Изя сорвался».
Когда Давыдов гнал лошадь, он гикал: «усердно» — в черновике, «отчаянно» — в поздних вариантах.
Диван в редакции: в черновике — «потрепанный», в других вариантах — «пыльный».
Когда Наставник разговаривает с Ворониным о погасшем солнце, он отмечает: «Так что ретроспективно <…> эта тьма египетская будет рассматриваться уже как нормальная часть Эксперимента». Потом Авторы заменяют «нормальная» на «неотъемлемая, запрограммированная».
Кацман, повествуя о том, как он оказался в редакции в период переворота, говорит о Гейгере: «Великий вождь открыл двери тюрем». Но Кацману свойственна ирония, поэтому Авторы правят: «Великий вождь открыл двери узилищ!»
Воронин, уже господин советник, выходит из общего душа, «ступая на цыпочках». Чтобы подчеркнуть появившуюся брезгливость персонажа, Авторы правят: «…ковыляя по грязноватому кафелю и брезгливо поджимая пальцы». Чиновника, которого он встречает в раздевалке, Воронин мысленно характеризует: «Быдло». Андрей уже вполне вошел в роль господина советника, он избранный, правитель. Но ведь этот чиновничек тоже из правителей, только мелкий, пустой, суетливый. И Авторы изменяют: «Недотыкомка[5]». И снова, подчеркивая брезгливость «нового» Андрея, «истоптанная» песчаная аллейка правится на «заплеванная». А когда в размышлениях Воронина упоминается Дания («Людей накормить от пуза! Да разве же это задача? В паршивой Дании это уже умеют делать много лет»), «паршивая» правится на «задрипанную».
Добавляют Авторы выразительности и библейских ассоциаций, описывая Город. В черновике: «Неоглядная сине-зеленая пустота к западу и неоглядная желтая вертикальная твердь с узенькой полоской-уступом, на котором тянулся город, — к востоку». Исправленный вариант: «К западу — неоглядная сине-зеленая пустота — не море, не небо даже — именно пустота синевато-зеленоватого цвета. Сине-зеленое Ничто. К востоку — неоглядная, вертикально вздымающаяся желтая твердь с узкой полоской уступа, по которому тянулся Город. Желтая Стена. Желтая абсолютная Твердь. Бесконечная Пустота к западу и бесконечная Твердь к востоку».
После драки среди рядовых членов экспедиции разгоряченный Воронин тупо разглядывает «свои трясущиеся пальцы». Авторы правят — «подрагивающие».
Воронин думает о вызвавшихся идти в поход добровольцах: «…авантюристы, сорви-головы». «Сорви-головы» Авторы изменяют на «сарынь на кичку».
Речь Воронина перед статуями сразу писалась Авторами тщательно, поэтому подверглась она только стилистической правке с заменой «простых» слов на «трибунные»: «гладкую бабу» — на «роскошную особу», «целыми толпами» — на «побатальонно», «засранцы» — на «задрипы», «говно» — на «дерьмо», «падла» — на «тварюга», «господа» — на «сударики мои», «восстановить» — на «реализовать» и др. Разве что только «премия Каллинги» была в черновике «фабрикой имени Ногина» и в рассуждении, кем был этот, чьим именем назвали, предположения были другими: не писатель и спекулянт шерстью, а полководец и живописец. И совсем маленькая вставочка, после слов «Ведь если всех вас запоминать, так забудешь, сколько водка стоит»: «Ойло союзное забудешь, сколько стоит. Вот увлекся я тут с вами и забыл. Помню, что два рубля с чем-то кило… А вещь, между прочим, вкусная, не то что вы. Вроде коз-халвы. С орехами. Едали?»
Убирают Авторы повторы в описании. «Ларечник ходил вокруг своего разгромленного ларька, кряхтел, почесывал спину и, судя по выражению лица, явно что-то такое прикидывал». «Судя по выражению лица» и «явно» выражают одно и то же: допущение оценивающего действия ларечника, поэтому первое убирается.
Убирают Авторы и канцеляриты, не присущие ни рассказывающему Давыдову, ни описывающему этот рассказ Воронину.
Вместо «Бородач <…> снисходительно на него поглядывал и давал пояснения. Гон, оказывается, имел место у краснух…» — «Бородач <…> снисходительно пояснял, что гон на болотах бывает, брат, у краснух…» И опять правят канцелярит у Воронина. Приглашая Давыдова в гости, Андрей говорит: «Если меня не будет, обратитесь к дворнику…» «Обратитесь» правится на «загляните». И еще, когда Воронин думает о Давыдове, «его уход в Эксперимент больше похож на бегство от трудностей» — на «в Эксперимент он, конечно, не пошел, а от трудностей убежал…»
Но особенно показательно выглядит правка Авторами глаголов. Глагол в повествовании (в остром повествовании, предназначенном для широкого читателя) имеет едва ли не главную роль — он как бы увлекает читателя, несет его по сюжету, поэтому с подбором глаголов Авторы особенно тщательны. Вот лишь некоторые. «Окрысился» заменяется на «огрызнулся», «ударился» — на «ахнулся», «прекратились» (вопли) — на «утихли», «потрогал» (ударенное ухо) — на «ощупал», «спит» — на «дрыхнет», «неоднократно заговаривал» — на «не раз распространялся», «показалось» — на «померещилось», «хочется спросить» — на «тянет спросить», «стукнул» (кулаком) — на «ахнул», «пытаясь» (ухватить из пачки сигарету) — на «силясь», «душила» (одышка) — на «мучила», «боретесь» — на «сражаетесь», «подняло» — на «вознесло», «охватило» (ощущение вины) — на «пронзило», «выглядывала» (нижняя часть шофера из двигателя автомобиля) — на «выпячивалась», «догадались» — на «сообразили», «рявкнул» — на «гаркнул», «вытащил» — на «извлек», «зашелестел» — на «зашуршал», «проорал» — на «завопил», «озираясь» — на «вертя головой», «ткнул» — на «пнул».
Как уже говорилось выше, в архиве сохранилось два чистовика. На последней странице одного из них отмечено время работы над рукописью: «1970–1972, 1975». В другом чистовике — более детально: «24.02.1970 — 27.05.1972 — 31.07.1975».
Оба чистовика ГО еще очень похожи на черновик — многие исправления еще не внесены. Есть и варианты правки, где чистовик уже отличается от черновика. Как пишет БНС в «Комментариях»: «В Питере явно шилось очередное «ленинградское дело», так что теоретически теперь к любому из «засвеченных» в любой момент могли ПРИЙТИ, и это означало бы (помимо всего прочего) конец роману, ибо пребывал он в одном-единственном экземпляре и лежал в шкафу, что называется, на самом виду. Поэтому в конце 1974-го рукопись была БНом срочно распечатана в трех экземплярах (заодно произведена была и необходимая чистовая правка), а потом два экземпляра с соблюдением всех мер предосторожности переданы были верным людям… <…> Слава богу, все окончилось благополучно, ничего экстраординарного не произошло, но две эти копии так и пролежали в «спецхране» до самого конца 80-х, когда удалось все-таки «Град» опубликовать». Какой из чистовиков — более ранний, какой — более поздний, — неизвестно, так как они содержат часто разную правку (где-то это черновик, а где-то — уже чистовик; в другом же варианте чистовика — всё наоборот).
Для публикаций АБС иногда использовали черновик, вводя уже какую-то другую стилистическую правку, иногда — чистовик, тоже дорабатывая, но это была именно стилистическая правка без существенных изменений в сюжете или в обрисовке персонажей.
Иногда Авторы вводили какие-то фактические правки, к примеру, в первом разговоре Давыдова и Воронина упоминается металлургический комбинат в Череповце. В черновике и ряде изданий говорится: «Там же строится металлургический комбинат, огромнейший заводище!..», в чистовиках и ряде изданий: «Там же сейчас металлургический комбинат отгрохали, огромнейший заводище!»
Будучи следователем, Воронин вспоминает: «Два года назад, когда он был еще мусорщиком…» Это в одном из чистовиков и ряде изданий — «два года». В другом чистовике и ряде изданий: «Всего год». А в черновике вообще — «полгода».
Точно так же изменяется количество лет, прожитых Кацманом в Городе — три или четыре года. И — сколько времени Воронин знаком с Кацманом: «три года», «два с лишним года», «больше года».
Проникло из чистовиков в некоторые издания и ошибочное замечание в начале повести, что фермеры живут на севере, а не на юге.
Как известно, в качестве Синей Папки в ХС Авторы ввели ГЛ, но первоначально они планировали вставить туда ГО. Из «Комментариев» БНС: «Работая над романом, мы, для собственной ориентировки, подразумевали под содержимым Синей Папки наш «Град обреченный», о чем свидетельствовали соответствующие цитаты и разрозненные обрывки размышлений Сорокина по поводу своей тайной рукописи. Конечно, мы понимали при этом, что для создания у читателя по-настоящему полного впечатления о второй жизни нашего героя — его подлинной, в известном смысле, жизни — этих коротких отсылок к несуществующему (по понятиям читателя) роману явно недостаточно, что в идеале надобно было бы написать специальное произведение, наподобие «пилатовской» части «Мастера и Маргариты», или хотя бы две-три главы такого произведения, чтобы вставить их в наш роман… Но подходящего сюжета не было, и никакого материала не было даже на пару глав, так что мы сначала решились, скрепя сердце, пожертвовать для святого дела двумя первыми главами «Града обреченного» — вставить их в «Хромую судьбу», и пусть они там фигурируют как содержимое Синей папки. Но это означало украсить один роман (пусть даже и хороший) ценой разрушения другого романа, который мы нежно любили и бережно хранили для будущего (пусть даже недосягаемо далекого). Можно было бы вставить «Град обреченный» в «Хромую судьбу» ЦЕЛИКОМ, это решало бы все проблемы, но в то же время означало бы искажение всех и всяческих разумных пропорций получаемого текста, ибо в этом случае вставной роман оказывался бы в три раза толще основного, что выглядело бы по меньшей мере нелепо».
Вариант ХС с главами ГО сохранился. И если соотношение ГЛ-ГО-ХС рассматривается в разделе «ХС», то отличия этих четырех (а не двух) глав, собственно — первой части ГО, от разных вариантов основного текста приведены ниже.
Различия в основном, конечно же, стилистические. Ибо тот, прежний ГО писался и правился в середине 70-х, правка же этого варианта относится к первой половине 80-х: другое время, за плечами уже несколько других произведений, изменились и взгляды Авторов, изменился стиль.
Стилевые разночтения чрезвычайно интересны и будут полезны для тех, кто будет изучать изменение стилистики АБС в течение творческой, жизни, но оценивать эти разночтения («лучше-хуже»), право же, необъективно: кому-то более нравятся ранние АБС, кому-то — поздние. Поэтому здесь они рассматриваться не будут — оставим эту работу специалистам. Рассмотрим лишь некоторые фактические исправления.
Поделиться книгой: