Непокоренный остров

— Я предлагаю рассредоточить орудия зенитной батареи по всему периметру обороны острова, — высказался Кудрявцев.

— Как рассредоточить? — неодобрительно посмотрел Сырма на начальника штаба дивизиона. — Думаете, мы без приборов управления вести огонь по самолетам не можем?

— Можете. Только впустую. Или почти впустую. А если, скажем, одно ваше орудие установить в районе южного пирса, второе — в северо-западной части, то десантным судам немцев придется туго.

Старший лейтенант Сырма не согласился с предложением капитана Кудрявцева, доказывая нецелесообразность дробления своей батареи. Он излишне нервничал и горячился, даже упрекнул Кудрявцева в недооценке немецкой бомбардировочной авиации. Его поддерживал и военком батареи политрук Антонов.

— Не кипятитесь, Павел Леонтьевич, — прервал его Вержбицкий. — Дело начальник штаба говорит. Главное для нас сейчас противодесантная оборона. А на старой огневой позиции вам хватит пока и двух орудий. Так и решим, товарищи.

— Еще две сорокапятки, снятые с «Волны», поставим на наиболее вероятных для высадки местах, — предложил Кудрявцев. — Таким образом, огневая мощь всего восточного побережья увеличится на четыре орудия, фактически целую батарею, пусть и разнокалиберную. Противодесантный батальон, — повернулся он к Сошневу, — тоже получит хорошее подкрепление — более ста пятидесяти бойцов…

Начальник штаба дивизиона имел в виду поправившихся в лазарете краснофлотцев и красноармейцев с острова Хийумаа и экипажей двух команд, снятых с погибших судов «Вохи» и «Волна».

— Значит, мой батальон усилится на одну треть! — обрадовался Сошнев. — А где взять для пополнения стрелковое оружие?

— Попросим у генерала Кабанова, — пообещал Вержбицкий.

— И еще бы снарядиков для нашей батареи подкинули, — подсказал Клещенко. — А то фактически осталось боезапаса всего на один добрый бой.

— Снарядов калибра сто восемьдесят миллиметров на Ханко нет и не будет, — ответил Вержбицкий. — Поэтому следует экономить свои. Теперь они у нас на вес золота. Расходовать снаряды только по установленной мною норме, — приказал он. — Это касается и батареи стотридцаток.

Последним на совещании выступил военком дивизиона Гусев:

— Надо ориентировать наших бойцов, товарищи командиры и военкомы, на длительную оборону острова. Когда мы с командиром покидали Ханко, генерал Кабанов Сергей Иванович сказал нам, что держаться на Осмуссааре придется, может быть, целый год. Значит, до лета сорок второго. Вот отсюда надо и исходить в нашей работе. Будем говорить людям правду, какой бы она горькой ни была, будем заботиться о них, создавать все необходимые для полнокровной жизни условия, в рамках наших ограниченных возможностей, конечно…

Сам Гусев в течение дня бывал во всех подразделениях гарнизона, иногда обстрел острова вражескими батареями заставал его где-то в пути, и он отсиживался в расщелине скалы, а то и просто за камнем или в воронке от снаряда. Тысячный гарнизон Осмуссаара был хорошо вооружен, имел достаточный комплект стрелкового боезапаса на случай отражения десанта противника, был полностью обеспечен продуктами питания. Правда, с 25 октября нормы пришлось на одну треть сократить — следовало растягивать продукты до лета будущего года. Хуже обстояло дело с обмундированием краснофлотцев, особенно зимним, и обувью. От 46-го отдельного строительного батальона остались армейские куртки, шинели, шапки-ушанки и кирзовые сапоги, их-то и выделили противодесантному батальону Сошнева.

Военком дивизиона требовал говорить людям только правду о положении на фронтах, как бы она ни была горька. Такая правда и вдохновляла бойцов и командиров дивизиона и укрепляла их веру в конечную победу над гитлеровскими захватчиками. Многие подавали заявления о приеме в партию, желая сражаться за последний форпост на эстонских островах коммунистами. Секретарь партийной организации дивизиона Белозеров почти ежедневно рассматривал на бюро два-три заявления. Только за последние три месяца количество членов партии увеличилось вдвое.

Не забывал Гусев и о повседневном досуге краснофлотцев. Разъезжала по острову гарнизонная кинопередвижка, имевшая лишь две кинокартины — «Чапаев» и «Валерий Чкалов». Каждую неделю с Ханко с оказией доставляли центральные газеты и журналы. Особенно популярна была небольшая по формату, издающаяся в базе газета «Красный Гангут», в которой рассказывалось о напряженных боевых буднях гарнизона на полуострове Ханко, а иногда печатались репортажи и с острова Осмуссаар.

Чтобы как-то заполнить длинные осенние вечера, когда особенно тоскливо и тревожно на душе краснофлотцев, Гусев через военкомов батарей и рот противодесантного батальона организовал группы музыкантов, куда приглашались все, кто умел играть на гармошке, гитаре или балалайке. Под музыку самодеятельных ансамблей бойцы в подразделениях пели народные русские, украинские, белорусские песни, песни времен гражданской войны. Создал Гусев и гарнизонный кружок художественной самодеятельности под руководством командира отделения подачи третьего орудия 90-й береговой батареи младшего сержанта Хамармера, прославившегося исполнением комических сценок. Когда в августе из Таллина на Осмуссаар прибыла фронтовая бригада артистов драмтеатра Краснознаменного Балтфлота, в концерте вместе с ними выступал и Хамармер. Руководитель бригады хотел забрать с собой способного младшего сержанта, но этому воспротивился командир батареи капитан Панов. Он резко отчитал командира отделения подачи, сказав, что тот призван служить на батарею, а не гастролировать по другим островам.

С Ханко катер МО доставил послание гангутцев, ханковцев барону Маннергейму, написанное в стиле знаменитого письма турецкому султану от запорожских казаков. Это был своеобразный ответ гарнизона Ханко на предложение маршала Финляндии Маннергейма, ярого приспешника Гитлера, сложить оружие.

Гусев тут же распорядился зачитать послание во всех подразделениях гарнизона.

Младший сержант Хамармер со своим кружком самодеятельности в лицах разыграл послание гангутцев Маннергейму, что вызвало бурный восторг зрителей и безудержный смех. Военкомы подразделений наперебой требовали к себе гарнизонных артистов, и краснофлотцы, хохоча до слез, шумно аплодировали исполнителям.

Со следующей оказией на Осмуссаар политотдел военно-морской базы Ханко прислал копию письма ханковцев москвичам. Гарнизон далекого Ханко был обеспокоен начавшейся битвой за столицу и теплым словом хотел воодушевить москвичей.

Гусев собрал у себя военкомов подразделений гарнизона, ознакомил их с содержанием письма и предложил зачитать его своим бойцам, а затем и подписать.

— Да, но письмо-то подписывают ханковцы, гангутцы, Никита Федорович! — возразил Усков. — А мы ведь скорее моонзундцы. Правомерно ли?

— Правомерно, правомерно, Василий Павлович, — успокоил военкома 314-й башенной батареи Гусев. — Были моонзундцами, верно, когда входили в состав Береговой обороны Балтийского района и защищали северный подход к острову Хийумаа. Теперь на законных основаниях можем считать себя гангутцами, потому что наш гарнизон входит в состав военно-морской базы Ханко, и надежность ее южного фланга зависит только от нас.

Сам военком дивизиона зачитывал письмо ханковцев в первой роте противодесантного батальона, где больше всего было бойцов — уроженцев Москвы.

— «Дорогие москвичи! — начал громко читать он текст притихшим краснофлотцам. — С передовых позиций полуострова Ханко вам — героическим защитникам советской столицы — шлем мы пламенный привет!

С болью в душе мы узнали об опасности, нависшей над Москвой. Враг рвется к сердцу нашей Родины. Мы восхищены мужеством и упорством воинов Красной Армии, жестоко бьющих фашистов на подступах к Москве. Мы уверены, что у ее стен фашистские орды найдут себе могилу. Ваша борьба еще больше укрепляет наш дух, заставляет нас крепче держать оборону Красного Гангута…»

Затаив дыхание, слушали бойцы первой роты противодесантного батальона звонкий голос батальонного комиссара, боясь пропустить хоть одно слово. В письме были выражены их мысли, их чаяния. Это был их отчет об успешных затяжных боях на самом западном рубеже прикрытия, их клятва на верность воинскому долгу.

А Гусев продолжал:

— «…Здесь, на этом маленьком клочке земли, далеко от родных городов и родной столицы, от наших жен и детей, от сестер и матерей, мы чувствуем себя форпостом родной страны… Для нас сейчас нет другого чувства, кроме чувства жгучей ненависти к фашизму. Для нас нет другой мысли, кроме мысли о Родине. Для нас нет другого желания, кроме желания победы…

Родина обогревает нас материнским теплом. Крепче сжимает винтовку рука, еще ярче вспыхивает огонь ненависти к фашизму, огонь решимости победить или умереть…»

Заключительные слова письма Гусев произнес с особым пафосом, как коллективную клятву сидящих перед ним бойцов:

— «Сильна и крепка наша вера в будущее, нерушима наша преданность Родине, партии большевиков.

Мы научились презирать опасность и смерть. Каждый из нас твердо решил:

— Я должен или победить, или умереть. Нет мне жизни без победы, без свободной советской земли, без родной Москвы!

Победа или смерть! — таков наш лозунг.

И мы твердо знаем: конечная победа будет за нами!»

2 ноября письмо ханковцев москвичам было напечатано в газете «Правда», о коллективном подвиге далекого, затерянного в Балтийском море гарнизона узнала вся страна. На другой день передовая «Правды» под названием «За Москву, за Родину» писала: «Во вчерашнем номере „Правды“ был напечатан документ огромной силы: письмо защитников полуострова Ханко к героическим защитникам Москвы. Это письмо нельзя читать без волнения. Оно будто бы написано кровью — сквозь мужественные строки письма видна беспримерная и неслыханная в истории борьба советских людей, о стойкости которых народ будет слагать легенды…

Этот доблестный, героический подвиг защитников полуострова Ханко в грандиозных масштабах должна повторить Москва!»

УЛЬТИМАТУМ

тром 4 ноября вахтенный дальномерщик 314-й береговой батареи краснофлотец Голайдо заметил на темном фоне прибрежной полосы серую точку. В дальномер он разглядел маленькую шлюпочку, в которой находились три человека. Шлюпка, видимо, отвалила от самой западной оконечности мыса Пыысаспеа и направлялась к Осмуссаару.

Голайдо тут же позвонил начальнику штаба дивизиона.

— Шлюпка на веслах идет к острову, товарищ капитан. В ней три человека. И на корме белый флаг.

— Есть, понял, — ответил Кудрявцев. — Продолжайте наблюдение и обо всем докладывайте мне лично, — приказал он.

Кудрявцев уже давно встал, успел побриться. Занимал он крошечную комнатку в блоке второй башни, где разместился штаб и командование дивизиона.

Надев китель, он вышел в тамбур и постучал в соседнюю дверь.

— Да, да, входите, — послышался за дверью бодрый голос Вержбицкого. Комдив тоже рано встал, сидел за столиком и что-то писал.

— Шлюпка к нам с берега на веслах идет под белым флагом, — сообщил Кудрявцев. — Вахтенный дальномерщик с триста четырнадцатой батареи доложил.

Вержбицкий оторвался от бумаг, усмехнулся:

— Парламентеры, что ли?

— Видимо, Евгений Конрадович.

— Давай встречай незваных «гостей», Гавриил Григорьевич, — распорядился Вержбицкий. — И ко мне…

Кудрявцев вышел, тут же вызвал оперуполномоченного особого отдела политрука Давыдова с группой краснофлотцев и на полуторке поехал с ними на восточный берег острова к месту подхода шлюпки. Там ее уже поджидали бойцы третьей роты противодесантного батальона. Среди них находился и командир батальона Сошнев.

Шлюпка приближалась к берегу медленно. Осмуссаарцы были нимало удивлены, разглядев в ней трех человек, одетых в форму советских моряков. Укрывшись в окопах и за камнями, они не спускали глаз с парламентеров, пока шлюпка не уткнулась наконец в берег и измученные гребцы не выпустили из рук весла. Группа краснофлотцев во главе с политруком Давыдовым разом выскочила из укрытия и окружила пришельцев.

— Привет, кореша! — поздоровался старший шлюпки.

— Сатана тебе кореш, а не мы! — грубо ответил Давыдов.

— Да мы не фашисты. Мы краснофлотцы с Хийумаа, нас взяли в плен и…

— Не марай чести наших братьев-хийумцев! — зло перебил Давыдов. — Краснофлотцы в плен не сдаются.

— Побывал бы ты на Хийумаа в нашей шкуре, когда не осталось ни одного патрона, ни одной гранаты… — Старший шлюпки безнадежно махнул рукой и замолчал, опустив глаза.

— Ладно, разберемся кто вы такие, — сказал Кудрявцев.

— Товарищ капитан, немцы втолкнули нас троих на шлюпку, под страхом смерти приказали идти на Осмуссаар и передать коменданту острова этот пакет. — Старший из парламентеров протянул Кудрявцеву тонкий пакет.

Кудрявцев приказал оставить парламентеров в землянке под стражей и вместе с Давыдовым на полуторке уехал к командиру дивизиона.

Вержбицкий, Гусев, Клещенко и Усков ожидали начальника штаба дивизиона у командного пункта 314-й башенной береговой батареи.

— Точно, парламентеры пришли на шлюпке, Евгений Конрадовнч, — сказал Кудрявцев и протянул комдиву пакет. — Личное послание, — усмехнулся он.

Вержбицкий взял пакет, разорвал его край и вынул сложенный вдвое белый лист бумаги с напечатанным машинкой русским текстом.

— Ультиматум! — повернул он голову к Гусеву. — Идемте на капэ к Клещенко, прочтем.

Вержбицкий, Гусев, Кудрявцев, Усков и Давыдов прошли за капитаном Клещенко в нижнее помещение командного пункта батареи.

— Надо же, ультиматум! Ни больше ни меньше, — сокрушался Гусев. — Чего захотели, стервецы. Чем они нам угрожают, Евгений Конрадович?

Вержбицкий показал лист с ультиматумом, текст его гласил:

Коменданту острова Оденсхольм

УЛЬТИМАТУМ

Немецкое командование отдает должное мужеству и храбрости матросов и офицеров малочисленного гарнизона русского острова Оденсхольм. Вы до конца с доблестью выполнили свой воинский долг.

В сложившихся условиях, когда победоносные немецкие войска освободили Эстонию, выгнали из Таллина и потопили в Финском заливе весь Балтийский флот, очистили острова Моонзундского архипелага, взяли Ленинград и окружили Москву, а союзные финские войска держат в железных клещах полуостров Ханко, дальнейшее сопротивление бессмысленно. Гарнизон Оденсхольма оказался одиноким в море, о брошен советским командованием на произвол судьбы. Остров с моря блокирован нашими подводными лодками, с воздуха — бомбардировочной авиацией, а с материка — полевыми батареями. У нас имеются все возможности для вашего полного уничтожения.

Призываю вас к благоразумию, господин комендант. От вас зависит спасение жизни своих людей, другого выхода нет.

Предлагаю:

— немедленно прекратить какое-либо сопротивление;

— сдать гарнизон Оденсхольма в почетный плен представителям немецкого командования.

Обещаю:

— матросам дать работу и обеспечить хорошее питание до конца войны;

— офицерам сохранить форму одежды, носить холодное оружие, освободить от работы.

Приказываю:

— к 12 часам 5 ноября 1941 года всему гарнизону Оденсхольма во главе с комендантом построиться без оружия у южного пирса;

— на маяке вывесить белый флаг.

В случае невыполнения настоящего ультиматума — смерть.

Генерал-адмирал Карлс, командующий

военно-морской группой «Норд»

4 ноября 1941 г.

— Ну и дает, генерал-адмирал! — процедил сквозь стиснутые зубы Клещенко. — Уже в наши начальнички записался: приказывает! По-моему, такого еще не было, чтобы флотским артиллеристам присылали ультиматум о безоговорочной сдаче в плен.

— Было, Александр Николаевич, было, — ответил Гусев. — Двадцать четыре года назад, в октябре семнадцатого было. Тогда командующий германской эскадрой также прислал своих парламентеров с ультиматумом на русскую береговую батарею. Она находилась на полуострове Сырве и держала на прицеле Ирбенский пролив. Не пускала германские линкоры к Риге.

— И что же ответили русские артиллеристы?

— «Русские в плен не сдаются. Долг повелевает нам драться до конца, до последнего снаряда».

— А мы ответим еще хлеще! — воскликнул Клещенко.

Кудрявцев взял у Вержбицкого лист с ультиматумом, еще раз пробежал глазами текст.

— С флагом, с флагом тут явный перебор, — покачал он головой.

— Предложение с флагом у генерал-адмирала считаю самым дельным, товарищи, — ухмыльнулся повеселевший Вержбицкий. — Только какого цвета флаг вывесить?!

— Согласен с вами, Евгений Конрадович, — поддержал комдива Гусев. — Единственная поправка: не вывесить, а поднять флаг!

В переговорную трубу с дальномерной площадки вышки командного пункта донесся голос вахтенного: