– Имей это в виду, милочка. Там его боятся. В своем замке он просто маленький Гитлер.

По выражению его лица я понял, что стрела угодила в цель, но Соня только похлопала ресницами и с деланым изумлением улыбнулась ему:

– Неужели? Боже, вот не подумала бы. Это явилось последней соломинкой.

– Смейся-смейся, – проговорил я. – И можешь не просить меня…

Не договорив, я умолк. Чуть не сорвались слова, которых я не хотел говорить.

– Да? Что ты говоришь?

Я положил нарцисс на стол.

– Нет. Позвони мне, когда устанешь от этого зануды. Я буду ждать тебя.

И, не дожидаясь ответа, я повернулся к выходу и старательно притворил за собой дверь.

Когда я оставлял его мир, лил дождь, вернувшись, я обнаружил над домом радугу. Символизм был настолько очевидным, что я расхохотался и со смехом вступил во входную дверь, чем удивил Жанетт, полировавшую перила парадной лестницы.

– Добро пожаловать домой, сэр, – проговорила она с улыбкой столь же деланой и холодной, как у той дамы, которую я только что оставил. На ней вновь был прежний весьма скудный наряд.

– Сэр? – отвечал я. – Жанетт, это же я. Соня отправила меня подальше.

Улыбка получилась вполне искренней, только на много ватт тусклее той, к которой я успел уже привыкнуть.

– Прошу прощения, сэр, но я так и предполагала – ваше другое я по-настоящему любит ее.

– Этот сомнительный тип… Подожди-ка. Все наоборот. Она не клюнула ни на нарцисс, ни на что прочее. Твой бывший босс просто заворожил ее. А я – тот самый тип, которого ты не рассчитывала больше увидеть.

Она нерешительно шагнула к лестнице:

– Значит, это ты… а как я могу в этом убедиться?

М-м-м. Действительно, как? Мы с ним идентичны до последней клеточки. Конечно, я мог описать во всех подробностях свое пребывание здесь, но их мне могло сообщить мое второе я, вернувшееся домой. Надо придумать нечто такое, о чем он узнать не мог.

Я ухмыльнулся.

– Не сомневаюсь, что здешний я не ездил с Соней по Франции на велосипеде, а потому не наткнулся на дверь автомобиля, которую какой-то дурак оставил открытой, – значит, у него нет шрама на левом боку, где он порезался разбившимся стеклом. По-моему, ты должна была его запомнить, так? Проверь, на месте ли он.

Глубоко вздохнув, она опустилась на две ступеньки и встала возле меня.

– Если нет, тогда я – пас, – проговорила она. – И попадись он мне, забью насмерть за то, что обо всем рассказал.

Со смехом я расстегнул рубашку, чтобы она не думала, что делает это для него, и показал шрам.

Я не знал, как она отреагирует: завизжит, сбежит, поцелует или что-нибудь еще выдумает.

В претензии я не остался. Чуть позже, когда дело дошло до разговора, она сказала:

– А это действительно ты. Добро пожаловать домой.

И я попытался устроиться там как дома. Я старался забыть про Соню и лишь наслаждаться новой жизнью, но дни сменялись, она не звонила, и это лишь разжигало мое нетерпение. Чем это они там занимаются? Осмеивают мои недостатки? Я-то помнил, каково это – быть девственником-переростком, вечно казалось тогда, что все смеются за спиной. Вся моя прежняя неуверенность вернулась. Правда, Жанетт не позволяла мне впасть в депрессию, подобную той, которую пережила Мишель, однако это все-таки нелегко – обнаружить, что тебя выставила твоя единственная любовь. Я хандрил, бранился, швырял вазы в стенки и, только когда обнаружил, что подумываю, не пририсовать ли сверхновую на полотне «Звездной ночи», понял, что перебираю.

Оставалось или забыть ее, или завоевать заново… ну а поскольку с забвением не получалось, приходилось поднапрячь собственные возможности, чтобы снова завоевать ее. По-крайней мере, ресурсы у меня были.

Но как можно их использовать? Деньгами ее не удивить: она сама достаточно зарабатывала, да и соперник мой наверняка явился туда не с пустыми руками. Жанетт я казался куда более приятной личностью, однако для Сони это было не так очевидно. Ну, а во всех прочих отношениях мы были практически идентичны. Из того, чего у него не было, я мог предложить Соне только прошлое, пятнадцать лет совместной жизни. Эти годы много значили для нее, я не сомневался в этом, однако, пребывая в восторге от новой, более совершенной модели, она могла позабыть о былом.

Итак, следовало обратить ее к воспоминаниям. Заставить взгрустнуть о личности, прожившей рядом с ней столько времени. Как это сделать?

Ничего не приходило в голову. Я уже подумывал о том, чтобы обратиться за советом к Жанетт, однако отказался от этой идеи. В подобной ситуации трудно было бы найти более подходящего советчика, однако такого обращения она не заслуживала. И все-таки нужно было с кем-то поговорить.

С кем? Я здесь никого не знал. И кроме Жанетт встречался лишь с сорока девятью копиями себя самого, но на какую помощь с их стороны можно рассчитывать? Все они с Соней знакомы не были, а единственный, кто все-таки знавал ее, в результате выкинул номер похлестче, чем сверхновая на полотне шедевра.

Они-то с ней незнакомы. Мысль эта не исчезала. Ага. Тут я улыбнулся впервые за последние дни. Я уже обнаружил некоторые возможности.

В мусорной машине пахло молотым кофе и заплесневелыми фруктами. Я успел забыть этот запах, но на какой-то миг он напомнил мне давнишнее лето – еще до колледжа, когда я собирал мусор, чтобы скопить на плату за обучение. Кто же знал, что это была одна из узловых точек моей судьбы.

Я лихорадочно надеялся, что сейчас нахожусь в другой.

Версия моей личности, более привычная к подобному аромату, прыгала на ухабах вместе с задним бампером, тем временем я вел наш с ним грузовик по переулку за моим домом. Я вновь поглядел на часы. У нас было еще в запасе десять минут, как я и хотел. Настоящий, по расписанию, мусоровоз был еще в нескольких кварталах отсюда, значит, Соня сейчас еще на теннисном корте. Она вечно жаловалась на чертова мусорщика, портившего ей всю игру своим грузовиком, однако обнаруживала упрямство и доигрывала до последней минуты. Я улыбнулся при виде нашего дома. Никто другой во вселенной – во всех вселенных – не знал об этом.

Тут она и была, руки в боки, совершенно взволнованная. Я загляделся, но вовремя увильнул от мусорных баков и остановил грузовик. Мое альтер эго соскочило с бампера и потянуло к подъемнику первый бак.

Я же, протянув руку, поправил зеркальце, чтобы видеть ее, оставаясь незамеченным. Когда она осознала, что ее муж-мусорщик не обращает на нее никакого внимания, на лице ее отразились удивление, потрясение и наконец тревога. Сам я не сумел бы глядеть на нее столь отсутствующим взглядом, но у него-то не было никаких оснований для проявления чувств. Я не показывал ему ее фотографий, не говорил, какой из этих домов наш, так что узнавать ему было некого и нечего.

Нет, он, конечно, поглядел на нее, но как посмотрел бы просто мужчина на любую фотомодель.

Я уже видел, как у нее открылся рот, чтобы что-то сказать ему. А поэтому пару раз поддал газу и переключил мотор на кран. Мой двойник подцепил бак, тот взмыл вверх, опорожнился и со стуком опустился вниз. Отцепив его, он отправил бак на место, оставив второй для обычной машины, слез на бампер и свистом велел мне трогаться.

Она исчезла за соседним забором, неподвижная, как кукла, повешенная на гвоздь.

Геодезисту не пришлось особо трудиться. Во всяком случае, взять напрокат теодолит куда легче, чем мусорную машину, к тому же от него требовалось лишь выставить свою треногу на улице и дождаться, пока она проедет мимо. Мы с мусорщиком ждали в фургоне. Долго ждать не пришлось – распорядок ее дня я знал по минутам. В это время она посещала один из косметических салонов и загорала.

Сперва мне показалось, что она не узнала его. Заслышав звук приближающейся машины, он оторвал глаза от теодолита, убедился, что его не собьют, и вновь приник к окуляру… она же, как ни в чем не бывало, отправилась дальше. Только услышав донесшийся от конца улицы гудок машины и визг шин, я заметил, что она едва не въехала в дорожный знак. Загляделась в зеркало заднего вида.

Диск-жокей даже кое-что заработал за хлопоты. Он провел несколько минут в косметическом салоне, пока остальные нанимали грузовик и теодолит. Этого времени хватило, чтобы выяснить, какая станция передает музыку, которую там пускали в качестве фона. Потом он немедленно отправился на радиостудию и предложил им «альтернативные хиты» – слегка отличающиеся варианты мелодий, популярных и здесь, и в его вселенной. Они запрыгали от восторга, и Соня, как мы надеялись, тоже подпрыгнула, услышав по радио его голос без всяких прелюдий и приветов.

Мы не намеревались проявлять жестокость, просто следовало показать ей, каково приходится тому, на кого не обращает внимания любимая. Насколько мне было известно, Соню никогда не бросали, она всем давала отставку сама, но глупой ее никак не назовешь, а намек был достаточно откровенным. Ну и тогда, полагал я, она все продумает и поймет, что из всех моих копий, обитавших во всех вселенных, лишь я делил с ней невзгоды и радости жизни.

Уловка почти сработала. Она сработала бы, но миллиардер тоже боролся за нее. Так что в трубке я услышал извинение, а не приглашение. Она сказала, что поняла, какую причинила мне боль, однако чувств своих не переменила. Жизнь с миллиардером сулила ей веселье, радости и приключения – я же мог предложить лишь привычный комфорт.

На этот раз я обратился к Мишель, женской версии меня самого. И вместе с Жанетт мы набрались втроем настолько, что устроили в огромной гидрокровати хозяина оргию, превзошедшую ту самую ночь, когда я познакомился с Соней. Помню только, как я смеялся над собственным непреклонным стремлением назад к глупой шлюшонке. А потом вспрыгнул на антикварные часы возле постели и вырубился.

Проснулся я в душе, Мишель поливала меня. Между выпивкой и похмельем есть стадия, когда чувствуешь себя совсем неплохо. Теперь я, очевидно, угодил в нее обратным ходом.

– Извини, – проговорил я под плеск воды, – все вышло довольно мерзко.

– Да, – согласилась она и, с сухой улыбкой качнув головой, добавила: – Найдется много людей, которые назовут мерзостью подобную ситуацию.

– Наверно, так.

– Но все-таки время от времени мне кажется, что секс втроем – во всяком случае, развлечение.

Я кивнул:

– Соня больше склонна к этому занятию. Однако я никогда не жаловался, если она приводила кого-то.

– Да. Я тоже не часто занимаюсь этим, но всякий раз не без удовольствия.

Взяв мыло, я намылил спину Мишель.

– Ну, а как Жанетт? Как она все восприняла?

– Слегка ошеломлена, но все будет в порядке. По-моему, здесь ей приходилось видывать худшие виды.

– Ошибаешься, – проговорила от порога Жанетт. Она присоединилась к нам, всем пришлось обняться, чтобы не поскользнуться под душем. – Я ничего подобного прежде не делала. Он – тоже. У него всегда была одна любовница и не на один месяц. Поэтому я и не волновалась, изображая служанку-француженку. Я и не думала, что он может подступиться с серьезными намерениями, разве что в паузе между подружками.

– Черт побери, – проговорил я. – Богатый плейбой оказался искренним моногамом. Кто бы мог в это поверить?

– Каждый моногам в сердце своем плейбой, – ухмыльнувшись, отозвалась Жанетт. – Все вы внутри не то, что снаружи.

– Поэтому мы и неотразимы, – отвечал я, задумавшись: если бы Соня тогда не наткнулась на нас с Карен, я бы так и не стал столь открытым с женщинами. А если бы я женился на Карен, как другие варианты собственной личности, то стал бы держаться с ними еще более неуверенным. Это и случилось с миллиардером.

– Вы-то двое, быть может, и неотразимы, – проговорила Жанетт. – Но не все вы.

Я нахмурился.

– Ты мне все твердишь, каким жутким типом был твой бывший босс, а вот Соня не может от него отлипнуть. Почему, как по-твоему?

Подумав минутку, она сказала:

– Потому что он еще не успел проявиться перед ней другой стороной. Поверь мне на слово: он самый настоящий сукин сын, нетерпимый собственник.

Вариант моей личности в женском исполнении поглядел на меня оценивающим взглядом.

– Что?

– Возможно, здесь ты и ошибся. Ты пытался показать ей, что за широкий ты человек, а нужно было просто намекнуть – какая он узколобая личность.

– Ну, конечно. И как же я, по-твоему, могу это сделать… с помощью циркуля?

Улыбнувшись, она чувственно провела ладонями по влажному телу.

– Предоставь это мне.

Взрыв оказался великолепным. Мы с Жанетт из кустов наблюдали за Соней, вернувшейся из салона под ручку с Мишель. Розовея и хихикая, как девицы, обе вступили в дом… и через пять минут Майкл-миллиардер вылетел из той же самой двери, словно раскаленный кусок железа прямо из-под молота. Он прыгнул в машину и, взяв с места, выскочил на поперечную улицу, исчезнув за ней под визг тормозов. Я решил, что найду машину на какой-нибудь из межразмерностных транспортных станций – скорей всего, с помятыми буферами, если честно.

Если только Соня примет меня назад после его ухода.

Но выяснить исход можно было только одним способом.

– Ну, хорошо, – проговорил я, поднимаясь и помогая Жанетт выбраться из кустов. – Войдем?

Жанетт ухмыльнулась:

– И ты решил, что осилишь сразу троих?

С ответной улыбкой я отозвался:

– Если не сумею, нетрудно будет вызвать подкрепление.

Лунное дерево

В декабре Лунное дерево лишилось верхушки. Какой-то безмозглый эгоист срубил шесть футов отличной хвои, чтобы соорудить у себя дома рождественскую елку. Ветки, на которые он не покусился, остались торчать, как растопыренные пальцы, подставленные под верхушку, которой больше не было…

Так изобразил дело репортер, написавший о происшествии в газете. По его словам, вандал не представлял, что поднял руку на национальную святыню. Садовники университетского кампуса не поставили под деревом ни таблички, ни ограды, боясь, наверное, что дереву тем более не выжить, если будет известно, какая это ценность. В конце концов, далеко не все одобряют программу освоения космоса, а орегонский город Юджин, где растет дерево, – очаг политического беспокойства.

По словам репортера, человек, срубивший верхушку, просто польстился на дармовщину, пожалев 25 долларов на елку из питомника. Что ж, хорошо, что официальная версия звучит именно так. Не хотелось бы, чтобы кто-то подумал, что это сделано в знак протеста или, того хуже, в гневе.

А на самом деле мы сделали это для спасения мира.

Я понял, что дерево непростое, как только его увидел. Я нечасто оказываюсь в студенческом городке Орегонского университета, но однажды мне понадобился журнал, отсутствовавший в публичной библиотеке, а осенний денек был уж больно хорош, вот я и избрал кружной путь, через цветники. Кто же удержится, чтобы не понюхать розы, когда на носу зима? Я как-то упустил из виду, что хорошенькие студентки тоже любят солнечную погоду. В итоге я пялился на них, забыв про цветочки, и мечтал оказаться вдруг лет на двадцать моложе, чтобы они оглядывались на меня не с удивлением, а с интересом. Одна белокожая брюнеточка в черной обтягивающей майке, с длинными голыми ногами была так поражена моим появлением, что меня так и подмывало подойти к ней и сказать: «Нет, зрение вас не обманывает, я действительно живая реликвия из шестидесятых годов. Рубашка из «варенки», бахрома на куртке, бусы на шее – все настоящее. Привыкайте, в Юджине многие по-прежнему так щеголяют». Но тут у нее за спиной обнаружилось кое-что настолько интересное, что я мигом о ней забыл.

Дерево насчитывало футов двадцать пять в высоту, но его аура была раза в два выше. Это был огромный серебристый сгусток света, колеблющийся на ветру. Сначала я решил, что это короткая вспышка, но свечение не прекращалось, и я понял, что это именно аура, самая сильная из всех, которые я видел с 1972 года, когда в нашем местном музее экспонировался лунный камень.

Лужайка представляла собой горную страну в миниатюре: ее перерезали искусственные хребты почти в человеческий рост высотой, между которыми лежали мини-долины. Я стал штурмовать одно препятствие за другим. Возможно, я задел на бегу девушку, но это меня не остановило: нужно было как можно скорее дотронуться до ветки дерева, погладить мягкие, плоские иглы. На конце каждой ветки успело отрасти по три дюйма свежей хвои. Здесь аура была почти что осязаемой.

– Вы сделали мне больно!

Я обернулся. Девушка направлялась ко мне. Я только сейчас заметил, что у нее серебряное кольцо в брови. Вообще-то я не любитель пирсинга, татуировок и прочих излишеств, огрубляющих облик, но на девушке уже сказалась аура дерева: одно она смягчила, другое подчеркнула. Это, конечно, чисто субъективное восприятие, но разве не субъективно любое физическое влечение?

И пахло от нее приятно – кажется, сиренью.

– Вы не ушиблись? – спросила она, и я понял по выражению ее лица, что она собиралась произнести совсем другие слова.

– Все в порядке, – ответил я и улыбнулся в надежде, что под влиянием дерева мои кривые зубы покажутся ей чудом стоматологии.

Ее саму дерево делало красивой, но переполненной сомнениями.

– Вы были в трансе!

– Простите. Я увидел кое-что удивительное…

Она посмотрела на дерево, потом снова на меня.

– Что вы увидели?