Красный отпечаток большого пальца

— Не думаю, — махнул рукой Торндайк. — Выглядит как обычный суицид, но никогда нельзя знать заранее. Официальное заключение о самоубийстве даст возможность «Грифону» заработать десять тысяч фунтов; если же возникнут сомнения и начнется следствие, солиситоры лишатся этих денег. Вот почему директор конторы, не теряя времени, развил по горячим следам активную деятельность, чтобы скорее все документально оформить и получить гонорар.

— Когда надо ехать?

— Завтра. Это мешает каким-то вашим договоренностям?

— Нет, ничего такого, — слегка смутился я, что не ускользнуло от внимания моего друга.

— Говорите прямо, — потребовал он, — вы с кем-то условились встретиться?

— Пустяки, доктор. Наши с вами дела для меня всегда приоритетны. Я скорректирую свои планы и выполню ваше поручение.

— Cherchez la femme? Ищите женщину? — шутливо осведомился Торндайк.

— Да, — покраснел я, как вареный рак, — от вас ведь ничего не утаишь. Мисс Гибсон по просьбе миссис Хорнби прислала мне письмо: леди приглашают меня отобедать у них дома завтра вечером, и час назад я ответил согласием.

— И вы называете это пустяками?! — воскликнул Торндайк. — Нет-нет, хоть век рыцарей и прошел, но отказывать дамам неучтиво. Отправляйтесь на свидание, а я как-нибудь справлюсь в одиночку.

— Обед, наверное, закончится слишком поздно, чтобы я успел в Кенсингтон?

— Об этом и речи нет, к тому же расписание поездов неудобное: мы доберемся до Кингс-Кросс не раньше часа ночи.

— Тогда я напишу мисс Гибсон и попрошу меня извинить.

— Не нужно, — остановил меня Торндайк, — это разочарует благовоспитанных леди, а нам сейчас нельзя утрачивать их симпатий.

— Не отговаривайте меня, — заупрямился я, — мне и так стыдно при мысли, что я, живя у вас такое длительное время, только тем и занимаюсь, что сибаритствую и развлекаюсь. Пора и мне проявить себя и сделать что-нибудь стоящее, чтоб оправдать свое жалованье. Не хочу упускать ни единой возможности — у меня их и так мало.

— Поступайте, как вам угодно, мой ученый собрат, — тихо рассмеялся Торндайк, — но выбросите из головы мысль о том, что вы едите хлеб в праздности. Когда вы рассмотрите дело Хорнби во всех деталях, то обнаружите, что тот клубок, в распутывании которого вы принимали самое непосредственное участие, довольно крупный. Ваш вклад намного превышает ваше небогатое жалованье, поверьте мне.

— Спасибо вам от всего сердца, — просиял я, поскольку мне было невыразимо приятно узнать, что от меня действительно есть какой-то толк и что я не состою в доме Торндайка приживалом, в отличие от Полтона, который ежеминутно приносит доктору столько пользы.

— Я не мастер льстивых речей, — сказал мой коллега, — и собираюсь поставить перед вами важную задачу. На первый взгляд, она несложная, но не торопитесь с выводами. Вот вам письмо от солиситоров, излагающее факты в той последовательности и полноте, как они известны на сегодняшний день. В моей домашней библиотеке вы найдете сочинения Каспера, Тэйлора, Гая, Ферье и других классиков судебной медицины; чуть позже я порекомендую вам еще пару весьма полезных книг. Попрошу вас сделать выписки и систематизированные заметки обо всем, что может иметь отношение к суициду. Быть готовым к любой случайности — это мое неизменное правило. Даже если дело окажется простым, работа не пропадет зря, потому что вы приобретете полезный опыт.

— Каспер и Тэйлор — седая древность, старо, как мир, — возразил я с апломбом.

— И как самоубийство, — сухо добавил он. — Пренебрегать старыми авторитетами — серьезная ошибка. «До Агамемнона немало храбрых было», — писал Гораций. Я уточню: и некоторые из них необыкновенно храбры, нам надо у них учиться. Уделите максимум внимания почтенным Касперу и Тэйлору, и вы не останетесь без награды.

В итоге весь день я провел за учеными фолиантами, постигая десятки разных способов, посредством которых человек, уставший от жизни, добровольно покидает сцену и уходит в лучший мир, где нет ни бедствий, ни страданий, — если, конечно, таковой существует. Я попытался вникнуть в суть проблемы, которая ожидала завтра моего решения, и постепенно этот процесс так увлек меня, что я с трудом выкроил пару минут, чтобы написать мисс Гибсон подробное письмо, содержавшее кучу извинений и необходимых объяснений. Я сообщил, что вернусь со службы так поздно, что не смогу выполнить свое обещание и присутствовать на обеде. Я ничуть не опасался обидеть Джульет, ибо знал, что она уважает меня и мои занятия и поймет, насколько важное поручение мне дал Торндайк. Я не утаил от нее, что мой ученый друг хвалит меня и доверяет мне серьезные дела; я вовсе не хвастался — просто мне было приятно посвящать Джульет в подробности своей повседневной жизни, это делало нас ближе друг к другу.

В назначенный час мы с Торндайком приехали на место: инцидент оказался самым что ни на есть банальным самоубийством, чем мы были разочарованы: Торндайк — потому что, как он выражался, не заслужил за пустячную работу столь солидное вознаграждение, а я — потому что не имел возможности применить на практике свои недавно приобретенные знания.

— Да, — сказал мой коллега, когда мы, завернувшись в пледы, уселись в вагон, — с таким делом справился бы и местный солиситор, но я считаю, мы съездили не зря. Я веду немало расследований, за которые не получаю ни признания, ни фартинга денег, так что если вдруг выпадает случай заработать немножко больше, нежели полагается за мои труды, я воспринимаю это как утешительный приз. Что касается вас, вы посвятили много времени своему образованию, а знания, как утверждал покойный лорд Бэкон, — это сила. Не слишком оригинально, по-вашему? Зато справедливо.

Я ничего не ответил, зажег трубку и закурил, чувствуя себя непривычно вялым. Мой компаньон последовал моему примеру, и мы молчаливо дымили, постепенно погружаясь в дремоту, пока поезд, шипя и свистя, не прибыл на конечную станцию и мы, позевывая и дрожа от холода, не оказались на платформе.

— Как поздно! — проворчал Торндайк, плотнее закутываясь в плед. — Темнотища, четверть второго. Все пассажиры озябли и нахохлились, как жалкие мокрые курицы. Возьмем кэб или пешком?

— Прогулка на свежем воздухе ускорит циркуляцию крови, — с ученым видом произнес я. — Мы и так долго сидели съежившись.

— Разделяю вашу страсть к ночным моционам, — кивнул Торндайк, — пойдемте. Посмотрите-ка, владелец вон той машины, — мой друг указал на велосипед с огромными колесами, стоявший у обочины недалеко от нас, — как и мы, предпочитает активный образ жизни.

— Лихач, гонщик-любитель, — прокомментировал я. — Носится по пустынным улицам, пока город спит. А что, весьма неплохо и, главное, просторно. Интересно, где он сейчас? — Я огляделся, нет ли поблизости велосипедиста, но вокруг было пусто.

— Жители Кингс-Кросс не торопятся ложиться спать, — сказал Торндайк, — даже во втором часу ночи здесь полно неугомонных субъектов. В основном это, как вы понимаете, ночные грабители, которые высматривают вожделенную добычу и бесшумно подкрадываются к ней, словно кошки. Обернитесь вон туда: видите мелькание двух сероватых силуэтов в свете фонаря? Не иначе, это «благородные» джентльмены своего ремесла вышли на охоту.

Не имея никакого желания быть обворованными или попасть в переделку, мы стремительно зашагали от станции по Грейс-Инн, держась западной стороны улицы. Описав дугу, мы пересекали Манчестер-стрит, когда пронзительный вопль впереди сообщил нам о присутствии неподалеку разудалой компании, которую мы разглядели не сразу, потому что ночь выдалась на редкость темной. Крики и смех усилились, и, свернув на Сидмут-стрит, мы заметили с полудюжину бродяг в изрядном подпитии, которые вели себя крайне агрессивно: проходя мимо одной из городских больниц, они остановились и начали бешено колотить в ворота. Выпустив пар и почесав кулаки, буяны перешли на нашу улицу, после чего Торндайк взял меня под руку и замедлил шаг.

— Пусть обгонят нас, — прошептал он. — Уступить хулиганам в это время суток — не трусость, а мудрая предосторожность. Давайте спустимся на Хиткоут-стрит и пересечем Мекленбург-сквер.

— Неужели хулиганы так опасны? — спросил я своего коллегу.

— Очень, — ответил он, когда мы оказались на тихой площади. — Из этой среды происходит масса преступников: от грабителей на большой дороге до наемных убийц. При этом доказать их вину подчас непросто, и какой-нибудь гуманный судья магистрата, который полагает, что ради сохранения разнообразия человеческой популяции следует оберегать даже самых вредных особей, нет-нет да и вынесет оправдательный приговор этим отбросам общества. Впрочем, черт с ними. Вон по Гилфорд-стрит едет велосипедист. Может, это наш энергичный друг со станции? Если так, значит, он удачно проскользнул мимо хулиганов. Молодец!

Едва мы ступили на Даути-стрит, вдали на перекрестке замаячил силуэт велосипедиста, но когда мы достигли Гилфорд-стрит и посмотрели вниз на длинную, освещенную фонарями улицу, он исчез, словно растворился в воздухе.

— Странно, — пожал плечами Торндайк, — куда он делся? Давайте пойдем по Теобальдс-роуд. — И мы двинулись вдоль старинных домов, где наши шаги эхом отдавались от стен, так что мне чудилось, будто нас сопровождает целая толпа. — В этих старых улицах Блумсбери с их увядшим великолепием и благородной обветшалостью заключается нечто патетическое, — добавил Торндайк. — Они напоминают мне немолодую даму высокого происхождения, которая ныне материально стеснена, но пытается держать марку. Ой, что это?

Внезапно сзади раздался шорох, а за ним — звон стекла: кажется, разбилось окно в одном из ближайших домов. Мы замерли, как вкопанные, и несколько секунд стояли, уставившись во тьму; затем Торндайк бросился наискосок через улицу, я — за ним. Когда все это случилось, мы успели пройти ярдов сорок вверх по Джон-стрит и теперь мчались к дальнему углу Генри-стрит. Маленькая улица была пуста, мы опять остановились и прислушались: мертвая тишина.

— Звук донесся отсюда, я уверен, — сказал Торндайк и снова припустил вперед, зазывая меня рукой.

Через несколько ярдов с левой стороны показался переулок, мы нырнули туда и в несколько прыжков достигли конца улицы. Слева, параллельно переулку, тянулся узкий проезд с дощатым тротуаром; добежав до угла и заглянув в проезд, я увидел велосипедиста, бесшумно катившего по направлению к Литтл-Джеймс-стрит.

С громким криком «Держите вора!» я устремился в погоню, но велосипедист рванул вперед, и я понял, что не догоню его. «Странно, — подумал я, — почему он едет так быстро, хотя педали крутит медленно?» В этот миг лучик фонаря выхватил из тьмы огромные колеса, и я узнал велосипед, который мы видели на станции. Беглец свернул на Литтл-Джеймс-стрит и исчез.

Скорость, с которой он передвигался, делала дальнейшее преследование бессмысленным, и я поплелся обратно, едва переводя дыхание и на ходу вытирая пот, — я был весь мокрый от этой беготни. Едва я возвратился на Генри-стрит, из соседнего переулка выскочил Торндайк и коротко спросил:

— Велосипедист?

— Ага, — ответил я, запыхавшись, — удрал. На таких колесах впору умчаться на край света.

— Похоже, он выслеживал нас от станции. Вы не заметили, Джервис, при нем был саквояж или что-нибудь еще?

— Сбоку висела трость, а больше я ничего не разглядел.

— Что за трость?

— Толстая такая, вроде малаккской, кажется, с рукояткой. Я увидел ее в момент вспышки фонаря.

— Велосипед оснащен фонарем? И каким же?

— Как я мог разобрать в кромешной тьме? Фонарь зажегся, когда этот тип поворачивал за угол, но светил очень тускло.

— Небольшое количество масла, накапанного на поверхность стекла, снижает яркость света, — авторитетно произнес мой коллега, — особенно если на дороге пыльно. Кстати, на Джон-стрит вышел какой-то мужчина — наверное, хозяин квартиры, где разбили окно. Давайте подойдем к нему.

Мы приблизились к дому, возле которого, тревожно озираясь по сторонам, в растерянности топтался незнакомый человек.

— Вы никого тут не видали? — спросил он, огорченно указывая на осколки.

— Мы как раз проходили мимо, — пояснил Торндайк. — Сожалеем о вашей потере, но и вы нам посочувствуйте: предмет, разбивший окно, швыряли в нас с целью убить или ранить.

— Как?! — опешил мужчина. — Кто это сделал?

— Неизвестно, — развел руками Торндайк. — Мы не смогли догнать злодея, он ускользнул на велосипеде.

— На велосипеде? — переспросил человек, подозрительно уставившись на нас. — Может, еще на воздушном шаре? Складно у вас получается. А какого дьявола, спрашивается, ему вас убивать?

— Это я и пытаюсь выяснить, — спокойно парировал Торндайк. — Кажется, дом пустой?

— Вам-то что за дело? Ну да, он временно не заселен. Я тут служу сторожем. Но какое отношение все это имеет к происшествию?

— Прямое. Мы с коллегой прогуливались перед сном по городу, — сказал Торндайк. — Некий предмет: камень, пуля или черт знает что — был брошен или выпущен в нас либо в меня лично, и я хочу установить его природу. Не откажите в любезности и позвольте на него взглянуть.

Сторож покосился сначала на Торндайка, потом на меня, повернулся к парадному входу и неприветливо махнул рукой вперед, пробормотав что-то вроде приглашения. Пропустив нас, он запер подъезд на ключ. Мы очутились в просторном холле. В углу прямо на полу стояла керосиновая лампа, которую сторож моментально подхватил, освещая нам путь.

— Идите сюда, — указал он пальцем на дверь в начале коридора, повернул ключ в замке и отпер комнату. — Это, вроде как, гостиная. — Он вошел первым, держа лампу над головой. — Вон видите, центральное окно вдребезги. Попадись мне этот мерзавец, я бы ему руки оторвал!

— С удовольствием помог бы вам, — усмехнулся Торндайк и кивнул на стену напротив: — Наверное, там отметина.

— Что такое? Неужели выстрел? — всполошился я, но, осмотрев стену, счел благоразумным промолчать.

Сторож не спеша приблизился и, подсвечивая себе лампой, стал внимательно разглядывать поверхность, Торндайк же тем временем быстро нагнулся, поднял что-то с полу и осторожно положил в карман жилета.

— Я не нахожу тут никаких отметин, — нахмурился сторож.

— Похоже, пуля угодила вот сюда, в боковую стену, — предположил Торндайк. — Да-да, конечно, ведь стреляли со стороны Генри-стрит.

Сторож пересек комнату и направил луч света в нужное место.

— А, черт! — злорадно крикнул он. — Вон там маленькая выбоинка, сорван кусочек обоев, и обнажилась штукатурка. Выглядит как след от пули, но вы говорите, что не слышали выстрела.

— Его и не было, — сказал Торндайк, — видно, палили из рогатки.

Сторож водрузил лампу на пол и принялся шарить вокруг, мы оба ему помогали, причем я едва сдерживал смех, видя, с какой серьезностью Торндайк вглядывается в пол в поисках предмета, который уже давно лежит у него в кармане. Мы так увлеклись, что вздрогнули, когда послышался удар в парадную дверь, затем второй, еще сильнее, после чего раздалось настойчивое дребезжание колокольчика у цокольного этажа.

— Полиция нагрянула. Сейчас устроят переполох из-за ерунды, черт возьми, — выругался сторож, схватил светильник и выбежал.

— Я ее поднял, — признался Торндайк, когда мы остались одни.

— Видел.

— Спасибо, что держали язык за зубами.

Дверь распахнулась, и вошел сторож в сопровождении дородного констебля, который окинул комнату беглым взглядом и одарил нас дружелюбной улыбкой.

— Бродяг развелась тьма-тьмущая, — посетовал страж порядка, осматривая разбитое стекло, — редкая ночь обходится без сюрпризов. Постоянно что-то ломают, бьют, дерутся. Я слышал, господа, вы проходили мимо, когда это случилось?

— Да, — ответил Торндайк и кратко рассказал об инциденте.

Констебль тщательно занес полученные сведения в блокнот и с усмешкой сказал:

— Все понятно. Стало быть, в ход пошли рогатки? Если дойдет до пращей, местным жителям не придется скучать.

— Вот как?! — рассердился сторож. — А разве вы не обязаны выследить и арестовать этих хулиганов? Они что, так и будут портить частное имущество?

— Арестовать? — издевательски переспросил констебль. — Мы-то их арестуем, а что дальше? Джентльмены из магистрата укоризненно погрозят им пальчиком: «Ай-ай, плохие мальчики, шалунишки!» — и выпустят за ворота, да в придачу выдадут по пять шиллингов на брата из фонда для бедных, чтоб они купили себе Библию с картинками. — Он сунул блокнот в карман и зашагал к выходу. — Вы сами будете искать пулю, или камень, или что там еще? — спросил он нас с Торндайком. — Тогда подметайте комнату. Но лучше бы вы предоставили разбираться полиции, — бросил он напоследок и, пожелав нам доброй ночи, отправился патрулировать улицы, а мы с доктором продолжили путь на юг, причем я не замедлил поинтересоваться:

— К чему такая секретность относительно пули?

— Во-первых, чтоб сторож ничего не пронюхал: к чему посвящать его в наши дела? А во-вторых, я знал, что констебль, проходя по улице и заметив свет в нежилом доме, зайдет проведать обстановку.

— И затем что?

— Затем я должен передать этот предмет ему.

— Он интересный? Я имею в виду, предмет?

— Еще бы! — посмеиваясь, ответил Торндайк. — Правда, я пока досконально не изучил его, но у меня имеется теория относительно его происхождения. Сначала я проверю ее, а потом доверюсь полиции.

— А мне вы доверитесь?

— Как только вернемся домой, если вы, конечно, сразу не уйдете спать. Я не удивился бы, учитывая, как мы устали.

Едва мы перешагнули порог, Торндайк велел мне зажечь свет и освободить край стола, пока он сходит в мастерскую кое за каким инвентарем. Я отогнул скатерть и, отрегулировав газовую лампу так, чтобы добиться оптимального освещения, с нетерпением стал ждать своего коллегу. Через несколько минут он вошел с инструментами: щипцами, тисками, пилой по металлу и бутылью с широким горлышком.

— Что там? — спросил я, заметив в бутыли металлический предмет.

— Я нашел эту «игрушку» в пустой комнате с разбитым окном, а придя домой, погрузил в дистиллированную воду; зачем — объясню позже.

С минуту-две он осторожно встряхивал бутыль, потом извлек оттуда щипцами какую-то небольшую штучку и подержал, пока с нее не стекла вода, после чего аккуратно положил на листок промокательной бумаги. Я нагнулся, вглядываясь, а Торндайк, стоя рядом, с любопытством следил за моей реакцией.

— Ну? — спросил он после недолгого молчания. — Что вы видите?

— Латунный цилиндр, — ответил я, — примерно двух дюймов в длину, тоньше стандартного карандаша с графитовым стержнем. С одной стороны цилиндр имеет заостренную форму в виде конуса, на его кончике — маленькое отверстие, в нем — стальная точка. Другой конец плоский, а в центре, вот тут, — указал я пальцем, — небольшой квадратный выступ, по размеру подходящий для ключа, каким заводят часы. На боку цилиндра вблизи плоского конца также заметно отверстие. Предмет, таким образом, напоминает миниатюрную гильзу, полую внутри.

— А вы обратили внимание, что, когда я держал цилиндр щипцами, чтобы с него стекла вода, она выливалась через отверстие на заостренном конце?

— Да, я заметил.

— Теперь поднимите его и встряхните.

Я выполнил приказ и, ощутив, как внутри цилиндра побрякивает что-то тяжелое, резюмировал:

— Там некое незакрепленное тело, которое занимает всю полость, ибо перемещается только вдоль.

— Отлично, — похвалил меня коллега, — описание почти научное. Так что это за объект?

— Миниатюрная гильза или разрывная пуля.