Помоги проекту - поделись книгой:
— Мисс Гибсон, — шепнул я девушке, когда мы приблизились к цели, — можно я повидаюсь с Рубеном первым? Мне нужно сказать ему кое-что важное, я не заставлю вас долго ждать.
— Почему вы за меня так переживаете? — спросила она с тенью подозрительности.
— Ну, — пробормотал я, — вас может немного расстроить беседа с Рубеном, я посоветовал бы вам не слишком затягивать ее, а быстрее вернуться в кэб для вашего же спокойствия, понимаете?
— Да, — опустила она глаза, — наверное, вы правы; спасибо за заботу, это так трогательно с вашей стороны.
Через минуту меня втиснули в узкий бокс вроде тех, в которых ростовщики когда-то держали своих должников. Деревянные части бокса были захватаны бесчисленным множеством немытых пальцев, испачканы грязной провонявшей одеждой, и в клетке висел такой смрад, что я зажал нос, сунул руки в карманы и мысленно приказал себе не прикасаться ни к решетке, ни к чему-либо еще за исключением пола, на котором стоял. Со стороны входа во всю высоту была натянута плотная мелкоячеистая сетка, и лишь три фута внизу ограждались деревянной решеткой. Через нее я заметил за противоположной решеткой Рубена Хорнби, который, согнувшись в три погибели, старался меня увидеть. Я тоже, сгорбившись, присел, чтобы оказаться с ним на одном уровне. На молодом человеке был обычный повседневный костюм, пока еще довольно аккуратный, но давно не бритое лицо выглядело неопрятно, на груди висела круглая бирка с отметкой «B.31». Жалкий облик прежде достойного, а ныне униженного юноши подействовал на меня удручающе, и я горько пожалел, что уступил требованиям мисс Гибсон и привез ее в этот ад.
— Здравствуйте, доктор Джервис, спасибо, что приехали повидать меня, — произнес Рубен сердечно и, вроде бы, негромко, но я услышал его голос так отчетливо, словно до меня не доносился гам из соседних клеток. — Признаюсь, не ожидал вас. Меня уведомили, что мне разрешат свидание со своими юрисконсультами в боксе для солиситоров.
— Верно, — кивнул я, — но я тут не один, а с мисс Гибсон.
— Совсем не радостная новость, — с неодобрением покачал он головой. — Зачем Джульет явилась в сонмище подонков?
— Я всячески пытался воспрепятствовать и говорил ей, что вам это не понравится, но она настояла на своем.
— Понятно, — потупился Рубен. — Вот что самое плохое в женщинах: они готовы устроить жуткую неразбериху и принести себя в жертву там, где не нужно или никто их об этом не просит. Но я не хочу показаться неблагодарным; Джульет поступила так от души, она вообще невероятно славная девушка.
— Мало того, — подчеркнул я, слегка раздраженный его холодным, отстраненным голосом, — у мисс Гибсон благородное сердце, а ее преданность вам, мистер Хорнби, поистине героическая.
Легкая тень усмешки скользнула по его лицу, и я так рассердился, что с удовольствием схватил бы молодого зазнайку за нос, более того — проделал бы это с помощью длинных щипцов специальной конструкции, поскольку в данный момент меня и моего «обидчика» разделяла тюремная решетка.
— Да-да, — невозмутимо продолжал он, — мы с Джульет всегда были хорошими друзьями.
Я чуть не обругал избалованного женским вниманием повесу последними словами. Неблагодарный! Что за надменный тон, когда речь идет о самой красивой и нежной женщине в мире? Но я взял себя в руки, вспомнив, что бедняга по ложному обвинению сидит в смрадной тюрьме, то есть и так жестоко наказан, а я, наслаждаясь свободой, еще позволяю себе огрызаться на него, хотя наши позиции изначально не равны. Я мысленно пристыдил себя, сделал глубокий вдох и сочувственно спросил:
— Здешние условия невыносимы для вас?
— Нет, терпимо, — глядя куда-то вбок, бросил он. — Ничего хорошего, но бывает и гораздо хуже. Я ободряю себя тем, что задержусь тут лишь на неделю или две; меня поддерживает заверение доктора Торндайка, что справедливость непременно восторжествует. Он ведь не просто так утешал меня?
— Разумеется. Он никогда не дает клиентам пустых обещаний. Как вы знаете, — деликатно кашлянул я, — у доктора нет доверенного лица, я его временный партнер по вашему делу, поэтому возьму на себя смелость сообщить, что мистер Торндайк удовлетворен тем способом защиты, который выбрал в отношении вас.
— Отлично, — оживился Рубен. — Значит, мои надежды не напрасны. В любом случае я в долгу перед ним за то, что он поддержал меня в тяжелую минуту и уверовал в мою невиновность, в то время как весь мир, за исключением тетушки и Джульет, меня осудил.
Рубен изложил мне кое-какие унылые подробности своего тюремного быта, и через четверть часа я удалился, уступив место мисс Гибсон. Она говорила с молодым человеком не так долго, как я ожидал, и по лицу девушки я понял, что она недовольна свиданием. Она пожаловалась мне на шум из соседних боксов, при котором немыслима доверительная беседа, на плохую слышимость. Кроме того, ее раздражало присутствие тюремщика, который расхаживал туда-сюда по клетке и не оставлял арестанта наедине с посетителями ни на одну секунду. Мисс Гибсон вернулась из бокса крайне подавленной и какой-то рассеянной, что было ей несвойственно, и, пока мы в гнетущем молчании возвращались на тюремный двор, я думал: «Как с ней держался Рубен? Так же сухо и отчужденно, как со мной? В чем причина такого поведения? Может, он просто обижен на весь мир и никого не желает видеть? Другой вариант — он намеренно загнал свои эмоции глубоко внутрь, чтобы не утратить самообладания, тем более что девушка любила его и не скрывала своих чувств, и ее взвинченность повредила бы его душевному здоровью. Но напрашивалось и третье объяснение: глубокое чувство существовало только со стороны Джульет, а Рубен лишь снисходительно принимал его. Что же получается? Свой бесценный дар любви она, словно бисер, метала перед… свиньей?» Подобная мысль показалась мне невыносимой, но в то же время передо мной забрезжила надежда, ибо если мужчина по-настоящему влюблен, — а я уже не мог скрывать свое состояние от себя самого, — он всегда примет сокровище, отвергнутое соперником.
Скрежещущий металлический звук вернул меня к действительности. Мы с Джульет ступили на мрачный двор и через несколько минут были выпущены через массивные ворота с зарешеченным окошком. Запор позади нас в последний раз громыхнул, и мы одновременно испустили вздох облегчения, оказавшись за пределами тюрьмы — земного ада с засовами и решетками.
Я усадил мисс Гибсон в кэб и продиктовал кучеру ее адрес, попутно заметив, что она смотрит на меня жалобно и с затаенной тоской.
— Не оставляйте меня, — попросила она. — Вы можете поехать с нами?
— Хорошо, — охотно согласился я. — Высадите меня на Кингс-Кросс, если вас не затруднит, — проинструктировал я кэбмена, сел рядом с девушкой, и в тот момент, когда кэб тронулся с места, в тюремный двор вкатил черный мрачный фургон с новой партией несчастных.
— Рубен не слишком обрадовался мне, — тихо произнесла мисс Гибсон после долгого молчания, — но все-таки я приеду снова. Это мой долг перед ним и собой.
Я не стал ее отговаривать; мысль о том, что сама судьба дает мне шанс вновь сопровождать Джульет, ослабила мою волю. Сомнений не было: с каждым днем я терял почву под ногами и мог сорваться в пропасть страстной влюбленности.
— Благодарю вас, — продолжала она, — что вы подготовили меня. Бедные люди, запертые, как дикие звери, в клетки, страшные бирки с номерами — от этого жуткого зрелища я сошла бы с ума, если бы заранее не знала, чего ожидать.
Пока мы беседовали, мисс Гибсон немного успокоилась и воспрянула духом — она любезно приписала эти улучшения влиянию моего общества. Убаюканный похвалой, я разоткровенничался о несчастном случае с доктором Торндайком.
— Какой ужас! — вскрикнула она. — Ему повезло, что он не погиб прямо на мостовой. Он сильно пострадал? Как вы думаете, он не сочтет бестактным, если я заеду осведомиться о его здоровье?
Хотя меня не особенно волновало, как Торндайк отнесется к визиту мисс Гибсон, я заверил ее, что ему будет приятно, поскольку сам пришел в восторг, предвкушая новое свидание. Окрыленный любовью и томимый горько-сладкими предчувствиями, я выпорхнул из кэба на Кингс-Кросс и заторопился домой.
Глава 10
Неразрешимая задача
Через несколько дней состояние Торндайка улучшилось, ушибы не болели, раны постепенно заживали, и он вернулся к обычным занятиям. Визит Джульет (более не хочу именовать ее формальным «мисс Гибсон», ибо читатели уже поняли, что эта девушка давно являлась для меня не просто мисс Гибсон, а самым дорогим человеком на свете) прошел в теплой обстановке. Моему коллеге и вправду было лестно внимание столь милой особы, и он принял ее так сердечно, что привел в восторг. Они долго беседовали о Рубене, и мне показалось, что Торндайк пытается осторожно выведать нюансы ее отношений с его клиентом. Я не сомневался: это важно для дела, — но к каким выводам пришел мой друг, не мог понять, поскольку после ухода Джульет он замкнулся в себе и мы почти не разговаривали. Больше девушка, к моему огромному огорчению, нас не навещала, а Торндайк, как я уже упоминал, стремительно шел на поправку.
Однажды, возвратясь домой за час до полудня, я увидел, что Полтон уныло слоняется по гостиной, занимаясь чем-то вроде весенней уборки, если такое определение вообще применимо к холостяцкому быту.
— Здравствуйте, Полтон, — приветствовал я его. — Вы решили на часок-другой расстаться с лабораторией?
— Вовсе нет, сэр, — мрачно отозвался он, — по своей воле я не ушел бы: меня оттуда выгнали.
— Кто?
— Доктор заперся изнутри на замок и велел не мешать ему. Ланч сегодня подам холодным.
— Что мистер Торндайк делает в лаборатории?
— Мне самому интересно, — заявил Полтон. — Он иногда уединяется там и проводит кое-какие опыты, связанные со своими расследованиями, и, если уж доктор закрылся на ключ, значит, за этим последует что-то из ряда вон выходящее. Я с нетерпением жду, что произойдет на этот раз.
— В двери есть замочная скважина? — спросил я, дабы подзадорить Полтона, и наживка вполне сработала.
— Что вы себе позволяете, сэр?! — моментально вспылил он, но, поняв по моему лицу, что я пошутил, примирительно улыбнулся и добавил: — Если желаете шпионить, имейте в виду: доктор заметит вас еще до того, как вы что-то успеете разглядеть.
— Ореол таинственности, каким вы с доктором окружаете свои эксперименты, просто вынуждает хитрить.
— Это верно, — кивнул он. — Ремесло у доктора такое, что без секретов не обойтись. Вот, к примеру, поглядите.
Он достал из кармана кожаное портмоне, а оттуда — листок бумаги и протянул мне. Я увидел четкий рисунок: вроде бы, комплект шахматных фигур с размерами, обозначенными на полях.
— Похоже на пешки, — сказал я, — стонтоновского образца.
— Я тоже так считал, но это не пешки. Мне велено изготовить двадцать четыре такие штукенции, и я не возьму в толк, что доктор собирается с ними делать.
— Придумал новую игру? — предположил я в шутку.
— Ага, — лукаво усмехнулся мой собеседник. — Доктор всегда изобретает новые игры и играет в них в судах, а прочие игроки — его соперники, — как правило, терпят поражение. Но на сей раз задачу он мне поставил трудную: двадцать четыре фигурки надо сделать из самшита, высушенного самым тщательным образом. Представляете? Спрашивается: зачем они ему? Наверняка это связано с теми опытами, которые он сейчас проводит наверху. — Полтон покачал головой и, аккуратно положив рисунок назад в портмоне, торжественно произнес: — Да, порой доктор заставляет меня по целым дням мучиться от любопытства. Вот сейчас как раз такое время.
Хоть я и не считал себя любопытным, но тоже невольно задумался об экспериментах своего коллеги и о назначении тех предметов, которые он велел смастерить. Однако я был мало осведомлен о расследованиях Торндайка за исключением дела Рубена Хорнби, а увязать с ним набор из двадцати четырех самшитовых шахматных фигурок оказалось выше моих мыслительных способностей и воображения. К тому же в тот день после полудня я планировал сопровождать Джульет, которая собиралась вторично навестить Рубена в тюрьме, поэтому меня больше беспокоило то, как пройдет наше с ней свидание, чем то, над чем колдует в своей лаборатории мой ученый друг.
За ланчем он вел себя оживленно, много разговаривал, но не сообщил ничего нового. Я осторожно намекнул ему на тайные занятия, и он уклончиво ответил: да, у него есть кое-какая работа, которую он должен выполнить сам, без помощников. Едва мы покончили с едой, как Торндайк вернулся к своим трудам, оставив меня бродить вверх-вниз по лестнице в ожидании звонка хэнсомского кэба, который должен был отвезти нас с Джульет в Холлоуэйскую тюрьму — отныне благодатный для меня край, как ни дико это звучит.
Вернувшись в Темпл, я никого не застал в гостиной, и меня поразило, какой уютной и опрятной она стала, после того как Полтон провел уборку. Мой ученый друг, похоже, все еще упражнялся в лаборатории, Полтона тоже нигде не было, и, увидев на столе заранее приготовленный чайный прибор, а на газовой горелке у камина — наполненный водой чайник, я догадался: Полтон занят делами и дает мне понять, что его не нужно беспокоить. Я зажег газ и приготовил себе чаю, попытавшись скрасить одиночество сладостными воспоминаниями.
Моя очаровательная возлюбленная весь вечер держалась со мной дружелюбно и ласково, от всей души радуясь моему обществу. Я, очевидно, нравился ей, и она не считала нужным прятать свои симпатии под маской чопорной светской благопристойности, чем окончательно завоевала мое сердце. Мне показалось также, что девушка стала вести себя со мной более свободно, чем раньше, проявлять почти родственную нежность, словно я был ее любимым братом. Меня это, конечно, не совсем устраивало, но я принимал любые знаки ее внимания с нескрываемым восхищением. Мои чувства к Джульет дышали неподдельной искренностью, моя совесть была спокойна, ибо я действительно обожал это невинное, словно дитя, создание. Я любил ее и за безграничную доброту, и отчасти за наивность: Джульет была так чиста, что даже не понимала, что такое зло, и не замечала злых намерений в других людях. Что касается меня, то я приготовился заплатить за свою любовь ту цену, которую назначит судьба. «Может, — думал я, — впереди меня ждут трудности и череда одиноких дней, которые потянутся в своем тусклом однообразии один за другим, когда мне придется распрощаться с Торндайком и с Темплом и вернуться к прежней кочевой жизни. Но я ни о чем не жалею; горько-сладкие воспоминания о моей возлюбленной останутся со мной и скрасят мое дальнейшее унылое существование».
Во время нашей второй поездки мы с Джульет говорили на разные темы, а не только на сентиментальные, которые я, одурманенный своими чувствами, предпочитал всем другим. В частности, мы побеседовали о делах мистера Хорнби, и я выяснил кое-какие немаловажные для нашего расследования факты.
— Беда, по пословице, не приходит одна, — сказала Джульет, когда речь зашла об ее приемном дяде. — У мистера Джона и так куча неприятностей из-за кражи алмазов, а тут еще проблемы в Сити. Вы слышали?
— Уолтер вскользь упоминал о них, когда мы вместе шли в магистрат.
— Надо же! — издевательски воскликнула Джульет. — Он всюду сует свой нос! Кстати, как выяснилось, он тоже вложил в рудники немалые средства, однако сумел вовремя выйти из игры. Как ему удалось так ловко выпутаться да еще покрыть такую большую разницу, не обременив себя долгами, никто понятия не имеет. Похоже, наш делец ухитрился занять денег.
— Вы знаете, когда рудники начали снижаться в цене?
— Внезапно и, кажется, за несколько дней до кражи. Резкий спад, как говорит Уолтер. Вчера мистер Хорнби вспоминал в этой связи один неприятный случай.
— Какой?
— Я сильно повредила палец, было много крови, — застенчиво улыбнулась Джульет, — но в первый момент я ничего не почувствовала, хотя, как потом выяснилось, порез очень глубокий. Внезапно увидев свою окровавленную руку, я вскрикнула от испуга, и у меня немножко помутилось сознание — нет, ничего страшного, просто я на несколько секунд упала в обморок на коврик перед камином в кабинете мистера Хорнби, где до этого наводила порядок. Рубен, услышав крик, прибежал, разорвал свой носовой платок и наспех обмотал мне рану. Кровь текла прямо на коврик — в общем, неприятно. У меня мелькнула мысль, что юноша рискует: вдруг его застанут в таком положении и решат, будто это он меня поранил? Он кое-как перевязал мне палец платком — вы, как врач, раскритиковали бы такую повязку в пух и прах — и закрепил сверху красной лентой, которую взял с письменного стола дяди. Конечно, он искал бинт, но откуда ему взяться среди бумаг мистера Хорнби?
Когда Рубен ушел, я стала поспешно прибираться, чтобы никто не подумал, будто в кабинете произошло что-то страшное, и только тогда обнаружила, что многие конверты, документы и письма на столе замараны кровью и усеяны красными следами. Я вспомнила об этом позже, когда идентифицировали оттиск большого пальца Рубена; меня осенило, что одна из виденных мною бумаг случайно попала в сейф. Я сказала об этом дяде, но он заверил меня, что такое невозможно: он якобы вырвал лист из своей записной книжки, когда запирал пакет с алмазами.
Я внимательно слушал Джульет, пока кэб грохотал по улицам, направляясь к тюрьме. Рассказ девушки отвлек меня от приятных мыслей, и я упрекнул себя, что в последнее время мало занимаюсь работой, хотя дал Торндайку слово помогать ему в расследовании и взял на себя определенные обязательства. Устыдившись своей бездеятельности, я приказал себе тщательно зафиксировать новые факты в соответствующем блокноте и, возвратившись в квартиру своего коллеги, как раз занимался этим, когда в комнату вошел хозяин.
— Вы заняты, Джервис? — спросил он. — Не буду мешать, только приготовлю себе чашку чая. Когда допишете, продемонстрируйте мне, пожалуйста, свой дневной улов и можете развешивать сети на просушку.
Я поспешил закончить заметки, ибо с лихорадочным нетерпением жаждал услышать комментарии своего ученого друга. Чайник закипел, и я, сильно волнуясь, рассказал Торндайку все, что недавно узнал от Джульет. Он слушал, как обычно, не проронив ни слова.
— Все это интересно и важно, — вздохнул он, когда я договорил, — вы, Джервис, весьма толковый помощник. Видите, как удачно все складывается? Вы отыскали то, что не удалось мне, опытному сыщику. Так, по-вашему, гипотеза о виновности мистера Хорнби получила подтверждение?
— Полагаю, да.
— Значит, вы были правы, выстроив эту версию преступления, несмотря на ее невероятность? В свете новых фактов ваша теория привела бы к раскрытию дела, если б удалось доказать, что записная книжка мистера Хорнби лежала среди тех злосчастных окровавленных бумаг на его столе. Отсюда вывод: никогда не пренебрегайте тем, что с виду кажется невероятным. Кстати, Рубен почему-то умолчал о данном происшествии, когда мы с ним беседовали. Сам он, может, и не видел кровавые пятна — мисс Гибсон обнаружила их, когда он уже ушел. Но ведь она сообщила ему о них, не так ли? Отчего же он в критический момент не вспомнил столь важное обстоятельство? Я ведь совершенно конкретно спросил его, не оставлял ли он кровавых отпечатков на каких-нибудь документах фирмы.
— Так вы поручаете мне выяснить, находилась ли записная книжка Джона Хорнби на столе среди испачканных бумаг?
— Да, было бы неплохо, — ответил Торндайк, — но эту информацию трудно раздобыть.
Слова моего коллеги сильно разочаровали меня. Он отнесся к новым и, как я полагал, важнейшим фактам с интересом скорее академическим, чем практическим. Конечно, я понимал, что его невозмутимость и бесстрастность напускные, но все-таки ожидал от него более бурной реакции, ведь Джон Торндайк если и обладал актерскими качествами, то лицедействовал преимущественно в своей профессии, а в частной жизни, да еще с доверенными людьми, был человеком уравновешенным, искренним и открытым. «Почему мои потрясающие новости оставили его равнодушным? — размышлял я. — Вероятно, по одной из двух причин: либо он уже знал все, что от меня услышал, либо у него есть своя убедительная версия преступления».
Я обдумывал оба варианта, когда на пороге появился Полтон. На чертежной доске, которую он держал перед собой наподобие подноса, стояли двадцать четыре искусно выточенные самшитовые фигурки; при этом лицо преданного «оруженосца» выражало гордость. Торндайк, улыбнувшись, сказал мне:
— Полтон полагает, будто я изобрел новую салонную игру, и пытается разработать правила. Как успехи, дружище?
— Пока похвастаться нечем, но, по-моему, один из игроков будет в парике и мантии, — усмехнулся Полтон.
— Это ваши фантазии, давайте лучше послушаем доктора Джервиса.
— У меня нет ни малейших соображений, — честно признался я, не скрывая досады. — Полтон утром показал мне эскиз фигурок, и я до сих пор тщетно пытаюсь угадать, для чего они предназначены.
— Хм, — пробормотал Торндайк, прогуливаясь взад-вперед по комнате с чашкой в руке, —
Мой коллега, конечно, шутил, но я притворился, будто принял его вопрос всерьез, и ответил:
— Угадать — значит прийти к заключению без опоры на факты.
— Что?! — сурово сдвинул брови Торндайк. — Никто, кроме дураков, не делает выводов без учета фактов.
— Извините, — поправился я. — Догадка — это заключение, сделанное на основе неполной информации.
— Уже лучше, — смягчился мой друг, — а если быть еще точнее, то догадка — это частное и определенное заключение, выведенное на основе данных, допускающих только общее и неопределенное заключение. Возьмем пример. Я выглядываю в окно и вижу вон того высокого человека, шагающего вдоль Пэйпер-Билдингс. Посмотрите сами, — указал он на улицу. — Я не знаком с этим джентльменом, но заявляю в манере вдохновенного сыщика из детективного романа: «Это начальник станции или инспектор». Что я сделал? Выстроил догадку. Наблюдаемый мною факт не допускает однозначного утверждения, но служит основанием для менее определенного и более обобщенного суждения.
— Какая же это догадка, доктор? — воскликнул Полтон, подбежав к окну и уставившись на ничего не подозревавшего субъекта нашего исследования. — Вы полностью правы! Этот господин — начальник станции в Кемберуэлле, я хорошо помню его в лицо, правда, фамилию забыл.
— Ну, в данном случае моя правота чисто случайна, — смутился Торндайк, — я легко мог ошибиться.
— Нет, доктор, вы не могли ошибиться, — упорствовал Полтон. — Вы с первого взгляда определили в том человеке начальника станции. Ваша проницательность безгранична. Я в восторге!
— Согласен, опыт у меня обширный. Но давайте вернемся к теме догадок и разберемся: как я узнал, что тот прохожий — начальник станции? — спросил Торндайк, пропуская комплименты Полтона мимо ушей.
— Вы рассмотрели его ноги, — ответил я. — Все начальники станций имеют своеобразную дергающуюся походку. Господин в окне — не исключение.
— Вот именно! — многозначительно поднял палец Торндайк. — Характерный свод стопы: связки напряжены, икроножные мышцы ослаблены. Изгиб свода при движении доставляет неудобства, и, чтобы минимизировать его, человек слегка выворачивает ноги наружу. Если одна из стоп подвержена плоскостопию, она выворачивается сильнее, чем другая, — визуально это очень заметно. Искривление носка ведет к тому, что ноги выворачиваются от коленей и ниже, — существенное отклонение от нормы, особенно у людей высокого роста, таких как наш джентльмен. Кстати, левая нога у него побаливает, поскольку выворачивается больше, чем правая.
— А почему у начальников станций такие проблемы с ногами? — поинтересовался Полтон.
— Регулярное давление на живую структуру ослабляет ее, а перемежающееся — усиливает. Начальники станций много времени проводят на ногах, отсюда плоскостопие и слабость икроножных мышц. Профессиональные танцоры или бегуны, наоборот, вечно в движении, поэтому у них высокие стопы и сильные икры. Существует немало профессий, вынуждающих подолгу стоять: официанты, привратники, полицейские, дежурные администраторы, продавцы за прилавком, коммивояжеры, станционные смотрители — все они в той или иной степени страдают плоскостопием.
— Отчего ж вы не предположили, что тот человек на улице, к примеру, официант или коммивояжер? — спросил я Торндайка.
— Э, нет, мой ученый собрат: для официантов характерен быстрый, шаркающий шаг, который позволяет нести напитки, не расплескивая их. А наш господин идет длинными шагами враскачку — он явно не официант. Его одежда и внешность исключают идею о разъездной торговле, и он очевидно не полицейский, поскольку физически слаб. Администраторы и продавцы передвигаются в относительно замкнутом пространстве, поэтому их шаг короткий и отрывистый, вдобавок их одежде присущ излишний дендизм. Станционный смотритель патрулирует длинные платформы, нередко с большой скоростью — таким образом, у него длинные шаги, а одежда его не столько вычурная, сколько придающая достоинство и весомость.
— Потрясающие наблюдения! — воскликнул я, едва не захлопав в ладоши.
— И тем не менее мое предположение о том, что некий субъект является начальником станции, чревато заблуждением, и такие ошибки преследуют даже блестящих аналитиков, в том числе и сыщиков, если, конечно, те живут в реальном мире, а не в романе, где всегда все гладко. Единственный подлинный факт, который мы установили, — что этот человек ведет образ жизни, обязывающий много стоять, а все остальное лишь догадки.
— Удивительно, — покачал головой Полтон, следя в окно за удалявшейся фигурой. — Я сроду не догадался бы, что он — начальник станции. — Ассистент одарил своего нанимателя восхищенным взглядом и удалился в лабораторию.
— Заметьте, — улыбнулся Торндайк, — внезапная догадка вызывает у окружающих куда больше доверия, чем умозаключение, родившееся в результате длительных и упорных занятий.
— В глазах Полтона вы — волшебник, мне никогда не добиться таких успехов; хоть убейте, я не способен понять, зачем вам самшитовые фигурки. Неразрешимая задача, не от чего оттолкнуться. В голове у меня пусто — ни единой догадки. Может, хоть намекнете, в чем тут соль? Дадите отправную точку?
Торндайк осторожно приподнял одну из фигурок и придирчиво осмотрел ее плоское основание.
— Неразрешимая задача? — устало вздохнул он. — Странно, все лежит на поверхности, если знаешь факты. Вы, дорогой Джервис, располагаете множеством сведений, на основе которых обычно строятся гипотезы. Будь вы внимательнее, то убедились бы, что вам вполне по силам такая задача. От вас требуются лишь творческое воображение и точность мышления. Вы, на мой взгляд, хороший мыслитель и недавно продемонстрировали мне богатую фантазию. Вам недостает только опыта в использовании своих способностей. Когда вы узнаете, зачем мне фигурки, — а ждать осталось недолго, — то удивитесь, как вам это не пришло на ум. Ладно, хватит лекций, надо освежиться. Приглашаю вас прогуляться — я сегодня целый день работал.
Глава 11
На волосок от смерти
— Джервис, у меня к вам просьба, — сказал Торндайк дня через два. — Нет, не по делу Рубена Хорнби. Некий субъект найден мертвым; вроде бы, самоубийство, и солиситоры из «Грифона» попросили меня приехать на место происшествия. Это недалеко от Барнета. Будет осмотрено и сфотографировано тело, а вслед за тем проведено дознание. Много времени процедура не отнимет. Окажите мне услугу в качестве ассистента.
— Новое преступление? — пробормотал я в легком замешательстве.
Поделиться книгой: