Отречение

В восьми милях к востоку от ранчо Сиболо, Рене ослабил давление своих колен, и Ваминос остановился под большим ратановым деревом. Его желтые цветы изливали аромат, который заставил бы покраснеть розы Франции. Земля при лунном свете казалась огромной вогнутой чашей, покрытой хрустальным небом, как крышкой. На просеке пять зайцев прыгали и резвились, как котята. В восьми милях дальше к востоку сияла бледная звезда, как будто упавшая ниже горизонта. Ночные путники, часто определявшие по ней дорогу, знали, что этот свет горит в ранчо де лос Ольмос.

Через десять минут Иенна Куртис прискакала к дереву на своем гнедом пони. Влюбленные перегнулись на седлах и обменялись горячим рукопожатием.

— Мне следовало бы подъехать поближе к вашему дому, — сказал Рене, — но вы мне все не позволяете…

Иенна засмеялась, и при бледном лунном свете засверкали ее крепкие белые зубы и бесстрашные глаза. В ней не чувствовалось ни малейшей сентиментальности, несмотря на лунный свет, аромат ратановых цветов и великолепную фигуру Рейса Трусделля, влюбленного. И все же она была здесь, в восьми милях от дома, чтоб встретиться с ним.

— Сколько раз говорила я вам, Рене, — сказала она, — что я ваша подруга до полдороги? Всегда только до полдороги.

— А отец? — вопросительно сказал Рене.

—Готово! — произнесла Иенна почти со вздохом. — Я сказала ему сегодня, после обеда, и думала, что он будет в лучшем настроении. Случалось ли вам когда-нибудь, Рене, разбудить льва? Он чуть не разнес в куски все ранчо. Все кончено. Я люблю своего отца, Рене, и, кроме того, боюсь его. Он потребовал, чтобы я обещала, что никогда не выйду замуж за Трусделля. Я обещала. Вот и все. А вам какое выпало счастье?

— То же самое, — медленно сказал Рене. — Я обещал ему, что его сын никогда не женится на Куртис. Я как-то не мог пойти против него. Он очень стар. Я очень его жалею, Иенна.

Девушка перегнулась на седле и положила свою руку на руку Рейса.

— Я никогда бы не подумала, что вы полюбитесь мне еще больше за то, что откажетесь от меня, — пылко сказала она. — Но это так. Я теперь должна ехать обратно, Рене. Я незаметно выскользнула из дома и сама оседлала Танцора. Спокойной ночи, сосед.

— Спокойной ночи, — сказал Рене. — Осторожнее поезжайте там, около барсучьих нор.

Они повернули лошадей и разъехались в разные стороны. Иенна обернулась на седле и крикнула ясным голосом:

— Не забывайте, что я ваша до полдороги, Рене.

— Черт бы побрал все эти родовые распри! — злобно пробормотал Рене, обращаясь к ветру, на обратном пути в Сиболо.

Рене послал лошадь на малое пастбище и прошел в свою комнату. Он открыл нижний ящик старого бюро, чтоб вынуть оттуда пачку писем, которые Иенна писала ему в то лето, когда она уезжала гостить на Миссисипи. Ящик застрял и он резко дернул его, как это свойственно мужчинам. Ящик выскочил и отколотил себе бока — что случается с ящиками. Откуда-то выпало старое, сложенное, пожелтевшее письмо без конверта. Вероятнее всего — из одного из верхних ящиков. Рене поднес его к лампе и внимательно прочел. Затем он надел шляпу и направился к одной из мексиканских хижин.

— Тетка Хуана, — сказал он, — мне надо с тобой поговорить.

Древняя мексиканка с седыми волосами и поразительным количеством морщин поднялась с табуретки.

— Садись, — сказал Рене, снимая шляпу и придвигая себе единственный стул в хижине. — Кто я, тетка Хуана? — спросил он по-испански.

— Дон Рейсом, наш добрый друг и хозяин. Зачем вы это спрашиваете? — удивленно ответила старуха.

— Тетка Хуана, кто я такой? — повторил он, глядя ей в глаза строгим взглядом.

Испуганное выражение промелькнуло на лице старухи. Она начала возиться со своей черной шалью.

— Кто я, тетка Хуана? — еще раз сказал Рене.

— Я тридцать два года прожила на ранчо Сиболо, — сказала тетка Хуана. — Я думала, что меня похоронят у холмика за садом, прежде чем это узнается. Заприте дверь, дон Рейсом, и я вам все скажу. Я вижу по вашему лицу, что вы знаете.

Рене провел целый час за запертой дверью тетки Хуаны. Когда он шел обратно домой, Кудряш окликнул его из сарая.

Бродяга сидел на койке, болтая ногами, и курил.

— Послушайте, приятель, — ворчал он, — так не поступают с человеком, которого похитили. Я пошел в кладовую и занял бритву у того прилизанного парня и побрился. Но это не все, что нужно человеку. Скажите, не можете ли вы отпустить мне в стаканчик еще пальца на три того зелья? Я ведь не просил вас тащить меня на вашу проклятую ферму.

— Встаньте-ка к свету, — сказал Рене, пристально вглядываясь в него.

Кудряш нехотя поднялся и сделал два шага вперед.

Его лицо, начисто выбритое, совершенно преобразилось. Его расчесанные волосы спускались с правой стороны лба своеобразной волной. Лунный свет милостиво смягчал следы пьянства на его лице; красивый орлиный нос и небольшой квадратный раздвоенный подбородок придавали ему благородство.

Рене сел в ногах постели и с любопытством разглядывал его.

— Откуда вы? Есть ли у вас где-нибудь дом и родные?

— Я? Я… герцог, — сказал Кудряш. — Я сэр Реджинальд… да ну его к черту! Я ничего не знаю о своих предках. Я был бродягой с тех пор, как себя помню. Скажите, старина, выставите вы мне еще стаканчик или нет?

— Отвечайте на мои вопросы, и, может быть, я вам выставлю стаканчик. Как вы сделались бродягой?

— Я-то? — ответил Кудряш. — Да я избрал эту профессию с младенческих лет. Это было предрешено. Первое, что я помню, — я принадлежал огромному ленивому бродяге, которого звали Чарли Бифштекс. Он посылал меня по домам просить милостыню. Я был тогда так мал, что едва мог достать рукой до задвижки у калитки.

— Он вам не рассказывал, где он вас подобрал? — спросил Рене.

— Как-то раз, когда он был в трезвом состоянии, он сказал, что купил меня за старый револьвер и шесть монеток у шайки пьяных мексиканцев, которые занимались стрижкой овец. Но какая разница? Это все, что я знаю.

— Ладно, — сказал Рене. — По-моему, вы чистокровной маверикской породы. Я наложу на вас клеймо ранчо Сиболо. Завтра вы начнете работать в одном из лагерей.

— Работать? — презрительно фыркнул Кудряш. — За кого вы меня принимаете? Неужели вы думаете, что я буду гоняться за коровами и прыгать вокруг полоумных овец, как это делают ваши парни, по словам того желто-розового молодца из кладовой? Выкиньте это из головы.

— Ну, положим, стерпится-слюбится, — сказал Рене. — Я пришлю вам еще стаканчик с Педро. По-моему, из вас выйдет первоклассный ковбой, как только я примусь за вас.

— Из меня-то? — сказал Кудряш. — Я жалею тех коров, которых вы отдадите под мое попечение. Пусть они сами себя загоняют. Уж вы не забудьте прислать мне «ночной колпак», хозяин.

Прежде чем идти домой, Рене зашел в кладовую. Сам Ревелль с грустью снимал свои желтые ботинки, собираясь лечь спать.

— Ожидается сюда рано утром кто-нибудь из Сан-Габриэльского лагеря? — спросил Рене.

— Длинный Коллинз, — кратко ответил Сам. — За почтой.

— Скажи ему, — сказал Рене, — чтобы он взял с собой этого бродягу и держал его в лагере до моего приезда.

Кудряш сидел на своих одеялах в Сан-Габриэльском лагере и ругался на чем свет стоит, когда Рене Трусделль на следующий день приехал туда и слез с лошади. Ковбои игнорировали бродягу. Он был весь измазан пылью и черной грязью. Его костюм совершенно отказывался служить.

Рене подошел к Бэку Реббу, старшему в лагере, и обменялся с ним парой слов.

— Это отъявленный бездельник, — сказал Бэк, — он не желает работать, и вообще это самый низкопробный образчик скотины, который мне приходилось когда-либо видеть. Я не знал, что вы хотите с ним сделать, Рене, и потому оставил его в покое. Это, по-видимому, его устраивает. Ребята уже несколько раз выносили ему смертный приговор, но я сказал им, что вы, может быть, предполагаете сохранить его для пыток.

Рене снял пиджак.

— Мне предстоит трудная задача, Бэк, но я должен с ней справиться. Я должен сделать человека из этой твари. Я для этого и приехал в лагерь.

Он подошел к Кудряшу.

— Братец, — сказал он, — не думаете ли вы, что хорошая ванна позволила бы вам занять место в человеческом обществе с меньшим ущербом для атмосферы?

— Проваливайте, фермер, — насмешливо сказал Кудряш. — Вилли сам пошлет за нянькой, когда ему захочется вымыться.

«Чарко», или пруд для купания овец, находился в двенадцати шагах. Рене взял Кудряша за ноги и потащил его к берегу, как мешок с картофелем. Затем с силой и ловкостью атлета он швырнул недостойного члена общества в пруд.

Кудряш вылез из воды и вскарабкался на берег, фыркая как дельфин.

Рене встретил его с куском мыла и грубым полотенцем в руках.

— Ступайте на другой конец пруда и умойтесь, — сказал он. — Бэк даст вам в фургоне сухое платье.

Бродяга повиновался без протеста. К ужину он возвратился в лагерь. Он был почти неузнаваем в новой синей рубашке и коричневых холщовых брюках. Рене наблюдал за ним уголком глаза.

«Надеюсь, что он не трус, — говорил он про себя. — Только бы он не оказался трусом».

Его сомнения скоро рассеялись. Кудряш прямо пошел к нему. Его светло-голубые глаза сверкали.

— Теперь я чистый, — сказал он многозначительно, — и мы можем поговорить. Вы думаете, что это вам пикник? Вы, чурбаны деревенские, воображаете, что можете затоптать человека, потому что ему некуда убежать? Ладно. Вот! Как вам это понравится?

Кудряш запечатлел на левой щеке Рейса увесистую оплеуху. Рука бродяги отпечаталась на загорелой коже Рейса красным пятном.

Рене улыбнулся с счастливым выражением лица. Ковбои вспоминают и по сегодняшний день о последовавшей за этим драке.

Где-то, во время своих беспокойных скитаний по городам, Кудряш научился искусству самозащиты. Ранчеро был вооружен только могучей силой и стойкостью идеально здорового человека и выносливостью, достигнутой умеренной жизнью. Соперники были достойны друг друга. Борьба происходила без правильной системы. Наконец печень умеренного человека победила. Когда Кудряш в последний раз растянулся от одного из неуклюжих, но могучих ударов ранчеро, он остался лежать на траве, глядя на противника в упор.

Рене подошел к бочке с водой и смыл под краном кровь из раны на своем подбородке.

Он с удовлетворением ухмылялся.

Воспитатели и моралисты могли бы извлечь для себя много пользы, если бы они ознакомились подробно с исправительными мерами, которые Рене применял к своему питомцу в течение месяца, проведенного им в лагере Сан-Габриэль. Но ранчеро не развивал блестящих теорий: весь его педагогический арсенал состоял из умения объезжать лошадей и веры в наследственность.

Ковбои видели, что Рене пытался создать из странного животного, затесавшегося в их среду, человека; и они по молчаливому соглашению образовали сообщество ассистентов. Но у них была своя система.

Первый урок, полученный Кудряшом, не пропал даром. Он завел дружные интимные отношения с мылом и водой. Рейса больше всего радовало то, что его питомец так хорошо усваивает себе каждое новое свое достижение. Но эти достижения часто отстояли одно от другого очень далеко.

Однажды Кудряш разыскал кварту[6] виски, которую свято хранили в палатке с провизией на случай укуса гремучей змеей, и провалялся целых шестнадцать часов на траве мертвецки пьяный. Но, как только ему удалось встать на ноги, его первым движением было забрать свое мыло и полотенце и отправиться к «чарко». В другой раз, когда из ранчо прислали в лагерь гостинцы в виде корзинки свежих томатов и молодого лука, Кудряш сожрал всю посылку прежде, чем ковбои вернулись к ужину в лагерь.

Тут ковбои наказали его на свой лад. Они три дня не разговаривали с ним, ограничиваясь только ответами на его вопросы и замечания. При этом они все время выдерживали с ним безукоризненно вежливый тон. Они выкидывали друг над другом разные штуки; они угощали друг друга добродушными тумаками и осыпали друг друга приятельскими ругательствами и насмешками; но с Кудряшом они были изысканно вежливы. Он заметил это, и это больно кололо его, как и рассчитывал Рене.

В одну из ночей подул холодный, влажный северный ветер. Вильсон, самый младший из всей партии, лежал уже два дня в лагере, больной лихорадкой. Когда Джо встал с зарей, чтобы приготовить завтрак, он застал Кудряша, заснувшего в сидячем положении, прислонившись к колесу фургона с провизией; Кудряш был прикрыт только седельной покрышкой, а все его одеяла были навалены на Вильсона, чтобы защитить его от дождя и ветра.

Только на четвертую ночь Кудряш завернулся наконец в свои одеяла и лег спать как следует. Тогда остальные ковбои начали тихо вставать и делать приготовления. Рене увидел, что длинный Коллинз привязывал к луке седла веревку. Остальные доставали револьверы.

— Спасибо, ребята, — сказал Рене, — я надеялся, что вы это сделаете, но не хотел вас просить.

Сразу затрещали с полдюжины револьверов; ужасающие крики прорезали воздух, и длинный Коллинз бешеным галопом пронесся над постелью Кудряша, волоча за собой седло. Это была манера ковбоев осторожно разбудить свою жертву. Затем они дразнили его целый час, старательно и нелепо, согласно кодексу лагерей. Всякий раз, когда он пытался протестовать, они клали его на кипу одеял и церемониально секли его парой кожаных краг.

Все это означало, что Кудряш заработал себе шпоры и получил посвящение в ковбои. Теперь с вежливостью было покончено навсегда. Зато он становился их товарищем и неразлучным собратом по стременам.

Когда покончили с дурачествами, все участники направились к стоявшему у костра кофейнику. Рене внимательно следил за новоиспеченным рыцарем, чтобы убедиться, понял ли он и достоин ли он своего нового звания. Кудряш с чашкой кофе подошел, прихрамывая, к бревну и сел на него. Длинный Коллинз последовал за ним и сел рядом. Бэк Ребб сел по другую сторону. Кудряш ухмыльнулся.

Затем Рене снабдил Кудряша конем, седлом и экипировкой и передал его Бэку Реббу, поручив последнему закончить дело.

Три недели спустя Рене приехал в лагерь Реббо, находившийся в Змеиной долине. Парни седлали лошадей для дневного объезда. Рене разыскал длинного Коллинза.

— Ну, что, как этот жеребец? — спросил он.

Длинный Коллинз ухмыльнулся.

— Протяните руку, Рене Трусделль, — сказал он, — и вы его достанете. Вы смело можете пожать ему руку; он отмылся добела и ни в одном лагере не найдется ковбоя лучше его.

Рене взглянул на чисто выбритого, бронзового, улыбающегося ковбоя, стоявшего рядом с Коллинзом. Неужели это Кудряш? Он протянул руку, и Кудряш сжал ее сильным пожатием объездчика лошадей.

— Вы мне нужны на ранчо, — сказал Рене.

— Отлично, приятель, — сердечно ответил Кудряш. — Но я хочу вернуться обратно сюда. Право, товарищ, это шикарная ферма, и я не знаю лучшей потехи, как гоняться за коровами с этой партией ребят. Это такой веселый народ.

Они слезли с лошадей у дома ранчо Сиболо. Рене попросил Кудряша подождать у дверей жилой комнаты, а сам вошел внутрь. Старый Трусделль Индеец читал, сидя за столом.

— Доброе утро, мистер Трусделль, — сказал Рене.

Старик быстро повернул свою седую голову.

— Что такое? — начал он. — Отчего ты величаешь меня мистером…

Взглянув в лицо Рейса, он оборвал фразу, и рука его, державшая газету, слегка задрожала.

— Мальчик, — медленно сказал он, — как ты узнал?

— Все в порядке, — сказал Рене улыбаясь. — Я заставил тетку Хуану все рассказать мне. Это вышло случайно, но теперь все в порядке.

— Ты был мне вместо сына, — сказал старый Индеец дрожа.

— Тетка Хуана мне все рассказала, — сказал Рене. — Она сообщила мне, как вы взяли меня, когда я под стол пешком ходил, из фургона переселенцев, которые отправлялись на Запад. И она рассказала мне, каким образом ребенок… ваш собственный ребенок пропал или был похищен. И она сказала, что это случилось в тот день, когда партия мексиканцев, стригунов овец, перепилась и сбежала с ранчо.

— Наш мальчик пропал из дому, когда ему было два года, — сказал старик. — А потом мимо нас проехали фургоны эмигрантов с мальчонком, который им был не нужен. И мы тебя взяли. Я не хотел, чтобы ты это узнал, Рене. Мы никогда больше не слышали о нашем мальчике.

— Он здесь за дверью, если я не ошибаюсь, — сказал Рене, отворяя дверь и делая Кудряшу знак.

Кудряш вошел в комнату.

Сомнений быть не могло. У старика и молодого человека были те же волнистые волосы, нос, подбородок, очертание лица и светло-голубые глаза навыкате.

Старый Индеец взволнованно встал. Кудряш с любопытством осмотрел комнату. Недоумевающее выражение промелькнуло на его лице. Он указал пальцем на противоположную стену.

— Где же «тик-так»? — спросил он, словно в забытьи.