Для англоманов: Мюриэл Спарк, и не только

— Отменять свадьбу нет необходимости, потому что я полюбила другого человека. Он хочет на мне жениться, и его вполне устраивает последняя суббота в июне.

Родители испуганно переглянулись.

— Кто он? Чем занимается? Ты давно с ним знакома? — Мистер Добсон хотел знать правду.

— Его зовут Оскар, он поэт, познакомилась я с ним четыре дня назад на набережной канала.

— Я же тебе говорил, Мейбел, — сказал мистер Добсон. — У нее нервный срыв. А все эта свадьба! Она перенервничала, ей нужно обратиться к врачу.

— Я разделяю ваши чувства и вас не виню, — сказала Эмма. — Последнее время я, действительно, была немного не в себе. Но сейчас за мою психику можно не беспокоиться.

— Не беспокоиться? Какая же женщина в здравом уме выйдет замуж за человека, с которым она познакомилась четыре дня назад? Да еще за поэта! На стихах много не заработаешь.

— У Оскара деньги есть, и я помогу ему этими деньгами распорядиться.

— И сколько же у него на счету?

— Точно не знаю.

— Еще бы ты знала! Этот человек — мошенник, он втерся к тебе в доверие. И ничего удивительного! Ты помешалась на этой свадьбе и готова выйти замуж за кого попало. Дай тебе волю, ты бы и за мусорщика вышла — лишь бы свадьба состоялась. Ты сделаешь из нас посмешище. Но я этого не допущу. Я все отменю. И не проси меня оплатить еще одну твою свадьбу!

— Вот и прекрасно, — бестрепетно отозвалась Эмма. — Распишемся в муниципалитете, тихо, скромно, без всяких гостей.

Мистер Добсон задумался: раз она так говорит, значит, действительно любит этого своего поэта. В еще лучшее расположение духа он пришел, когда, познакомившись с родителями Оскара, выяснил, что его отец — судья Верховного суда, а мать — известная журналистка. И что крестная мать Оскара, леди Такая-то, оставила ему в наследство пожизненную ренту. В конце концов, мистер Добсон свыкся с мыслью, что Оскар займет место этого отвратного Невилла. Миссис Добсон радовалась за дочь и в то же время беспокоилась, как воспримут их родственники и друзья смену жениха, да еще в последний момент.

— Пускай поднимут нас на смех, если им так хочется, — сказал ей муж. — Главное, чтобы Эмма была счастлива.

И она была счастлива. Последняя суббота в июне выдалась ветреной и облачной, но во второй половине дня выглянуло солнце, его лучи падали на молодых, когда они показались в дверях приходской церкви в Лонгстаффе. Эмма сияла. Оскар был ангелоподобен. Прием в отеле «Лонгстафф-холл» прошел безукоризненно. Шафер, университетский друг Оскара, в своей речи остроумно намекнул на незначительное изменение, которое пришлось внести в текст приглашений, чем вызвал громкий смех. Эмма стиснула под столом руку мужа и невозмутимо улыбнулась. По этой причине — и не только по этой — присутствующие навсегда запомнят ее свадьбу.

Моя незабвенная женушка

Вот она, моя бывшая женушка, висит на стене, прямо как живая. Да, красотка была, что и говорить. Ларри Локвуд фотографировал. Обошелся мне снимок в целое состояние. Он тогда нарасхват был, этот Локвуд, где только не печатался — и в «Вог», и в «Харперс», во всех, почитай, глянцах. У него была выставка в Уэст-Энде, Вив уговорила меня пойти, мечтаю, говорит, чтобы он меня сфотографировал. Смотрю я на расценки и говорю, давай, говорю, может, начнем с фотки на паспорт? Это я пошутил, конечно. Я ей ни в чем не отказывал, мы ведь и поженились не так давно. Ну вот, приезжает Локвуд на «лендровере», с ним два ассистента и полная машина добра: освещение, экраны, зонтики эти. Устанавливает все это в библиотеке. Хорошо я библиотекой особо не пользуюсь, а то ведь он там на целую неделю обосновался. У нас рядом с бассейном есть в пристройке квартира для гостей — так что отказать мне ему не с руки было. На одну грёбаную фотографию целую неделю убил! Не одну, конечно, фотографию — он ее раз сто снимал, ищу, говорит, «нужный ракурс». И нашел, в конце концов, — сам, во всяком случае, остался доволен. И Вив — тоже. Ну-ка, поглядите как следует. Да, согласен, выражение лица интересное. И вы не первый мне это говорите. И не первый удивляетесь, что она этим выражением хотела сказать. Нет. Я тут ни при чем, меня и в библиотеке-то не было. Первое время я смотрел, как Локвуд работает, но мне быстро надоело — без меня, думаю, разберутся. Она мне потом сказала, что у него этот снимок только на их последнем сеансе получился. Может, потому, что Локвуд сделал ей какой-то комплимент — это он умел. «Отлично, радость моя, — приговаривает. — То, что надо, то, что надо. Ну-ка еще разок поведите глазками, вот так». Он их всех «моя радость» называл, мне это не очень-то нравилось, но я молчал, что мне было говорить? «Вот так, стойте, не шевелитесь, моя радость, сейчас только объектив сменю. У вас потрясающие скулы, вам это известно?» Вив обмирала от счастья — всегда была падка на комплименты. Кто бы ей их ни делал — что фотограф, что парикмахер, что парень, который у нас летом химический состав бассейна проверял. Любила людей, и люди ее любили — и этого не скрывали. Она сама набивалась. В людях не разбиралась, в этом все дело. Только не подумайте, что я сноб. Я в жизни только одному себе обязан. Ютился с родителями в муниципальной квартирке, школу не закончил, первые деньжата заработал на вывозе мусора. Начинал с мелочевки, нанял подержанный грузовичок. А сегодня у меня по Темзе целая флотилия барж взад-вперед плавает. Когда добиваешься в жизни такого успеха, то, по-моему, вправе рассчитывать на уважение — тем более у себя дома. Когда Вив расплачивалась со своим парикмахером (он приходил к нам домой, покуда я не положил этому конец), она давала ему очень приличные чаевые, да еще в благодарностях рассыплется, заулыбается — нежней, чем мне, когда я ей на день рожденья брильянтовое ожерелье дарил. Садовник срежет ей в нашем саду розу, она ее в дом принесет, а на лице дурацкая улыбочка играет; вдыхает аромат, как будто колу смакует. Мне это начало действовать на нервы. Повздорили; я ей слово, она мне — десять. Когда брал ее в жены, я на такое не закладывался. Тогда она была моей «Мышкой», хорошенькой, но послушной. Не могла поверить в свое счастье: большой дом, собственная машина, прислуга… Вот ей все это в голову и ударило, стала огрызаться, дерзить, пока я ей как-то раз не врезал. Тут уж, сами понимаете, ей не до улыбок. Врезал-то я ей не сильно, отвесил пощечину, только и всего, но вид у нее был такой, точно я ей драгоценную челюсть сломал. Надулась, а потом, когда я по делам отъехал, дала деру, вернулась к родителям и подала на развод. А адвоката наняла на денежки, вырученные за драгоценности, которые я ей дарил. Разочаровался я в ней, я ведь человек старомодный, жена, считаю, да убоится мужа своего. Оттого на ваше агентство и вышел. Восточные жены, я не раз слышал, ведут себя образцово, делают, что им говорят, не спорят, во всем мужу потакают — вы понимаете, о чем я. А на фотографии, которую вы мне прислали, эта… как ее… ну да, Кулап, смотрится очень даже неплохо. Хотел заключить договор с вами лично, рад, что все вышло, как договаривались, спасибо поэтому, что приехали. Когда условимся о дате, вылечу в Бангкок, с ней познакомлюсь, и, если все пойдет гладко, ударим по рукам. Да, развода Вив добилась, и суд присудил выплатить ей сумасшедшую неустойку. Такой уж в этой стране закон — смех один, но, когда отдаешь половину нажитого, не очень-то смешно. Вот и Вив по суду досталась, почитай, половина всего моего имущества, представляете? Слава Богу, что она померла еще до того, как я подал апелляцию, поэтому, кроме гонорара юристам, ничего платить не пришлось. Попала в аварию. Ехала одна, свидетелей — никого, почему ее «мини» съехал с дороги в овраг, так и осталось неизвестным. Когда узнал, что произошло, мне ее жалко стало — несмотря ни на что. Потому и повесил здесь ее фотографию — чтобы было, что вспомнить. Не хотел, чтобы думали, что я на нее зуб имею. Хотите, спустимся в бар у бассейна — пропустим по маленькой? По-моему, вам не повредит. У меня отличный выбор виски — если, конечно, этот напиток вам по нраву. Сюда, пожалуйста. А это я у входа в Букингемский дворец, мне в тот день вручали орден Британской империи. Да, эта штучка обошлась мне в целое состояние. Нет, не фотография — орден этот.

Эндрю Моушен

Стихи

Перевод Григория Кружкова

Говорит Кит

I

Сперва было трудно поверить, что я и впрямь существую. Кто я — животное или часть суши? Скорее, животное (решил я), и в этот момент услышал звучащий свой голос. Он был не столько средством общения с миром, сколько уликой моего одиночества в этом неведомом мире. И все-таки я продолжал возвещать о себе чудными звуками, придававшими особую форму всему, что я видел, — то есть огромной вселенной без частей и границ, без перекрестков и вех (не говоря уже о дверях и стенах). Только теченья, несущие с собой прохладу или тепло, да порою, когда я всплывал, солнечный свет или лунный омывали меня, и я не мог не заметить, что свет и медлительность грозят мне великой бедой.

II

Перестав быть богами или чудищами пучин, мы не приобрели взамен инстинкта самосохраненья. Когда вы набросились на нас со своими шлюпками и                                               гарпунами, мы могли бы нырнуть и скрыться в глубине, но                                                 вместо того оставались на виду и гибли. Из чего вы могли                                                 заключить, что мой мощный лоб — не свидетельство большой                                               мудрости, а скорее иллюзия. И хотя мы порой собирались в                                                     стада и делали неловкую и слабую попытку уплыть и                                                   спастись, в общем, мы производили впечатление неразумных                                            существ.

III

Смело скажу, никогда меня так не изумляла моя                                            величина, как в тот день, когда Брендан Мореплаватель принял                                                      мою спину за остров и со своей командой монахов высадился на                                                                   меня. Они собрали выброшенные морем обломки,                                               разожгли костер и прочли благодарственный псалом. Позже, когда                                                        они спали, я отвез их к отмели, откуда они смогли выйти на                                                             берег.

IV

Когда мой голос был впервые записан на                                                магнитофон, подумали, что это трескаются скалы на морском дне; казалось, это был самый громкий звук, издававшийся каким-либо животным, когда-либо жившим на земле. Но я еще могу производить тихие мягкие щелчки, или скрип, похожий на скрипенье тюремной двери, или лязг вроде лязганья той же самой железной                                                          двери каждые семь секунд, или писк вроде азбуки Морзе, похожий на разговор в эфире; это самый узнаваемый                                                  звук и в то же время самый таинственный, ибо он                                     отвечает вашим сокровенным желаниям откликнуться,                                   войти с ним в контакт, хотя вы не можете ни понять его, ни ответить.

V

Теперь, когда она уплыла, мне остается одно: вспоминать и гадать. Я слышал ее лишь однажды (это было как трепет набежавшей и отступившей                                                          волны), но ни разу не видел хотя бы мельком. С тех пор зеленые галереи и залы моих бесконечных чертогов потускнели, в них поселилась пустота. Я нырял в темную глубину, но и в самой бездне воды не сыскал ее. Была ли она вообще? Нет ответа. Жизнь без нее, чем ее ни заполни, это не жизнь                                                          вообще, а злая участь. Но неудачником не признаю себя никогда. Я — лишь пленник горизонтов, закатов и                                            мучительных спазм земли, и я благодарен за все, что я здесь испытал.

VI

Я подарил вам множество дивных и страшных                                                        историй, миллионы теплых огней, прекрасную смазку для                                                   часов и других точных приборов, китовый ус для корсетов и прекрасную кость для поделок и                                                  украшений, доброе съедобное мясо и — не забыть бы в конце! — благовонную амбру, которая, как один зоолог сказал, напоминает ему «английский лес весной и, особенно,                                                        аромат прохладной темной земли под слоем снятого мха». А напоследок я вам подарю одиночество и тишину.

Сосновая шишка

В Берген-Бельзене, на мощеной тропе, обходящей одну за другой братские могилы, похожие на вытянутые в длину неолитические курганы, и огибающей отдельные плиты, людей или целых семей, в том числе Анны Франк, поставленные не там, где лежат их тела, ибо, где они лежат, неизвестно, но в память о них я подобрал сосновую шишку, одну из тысяч, валявшихся на земле. Я привез ее домой и положил на подоконник, где она обрела свое место, обвеваемая ветерком и нежарким английским солнцем. Спустя некоторое время ее коричневые чешуйки оттопырились и задеревенели, и вся она стала похожа на зверька с множеством зияющих ртов, распяленных в немом крике. Я поднял ее — она стала намного легче, чем прежде, почти невесома, и лишь тихонько потрескивала, когда я сдавливал ее между пальцев, возвращая меня к тому дереву с обгорелым, потрескавшимся стволом, к мощенной плиткой тропе, к цветущему вереску на могилах и возносящейся в небо песне жаворонка. Маленький зверек. Сиротка, забытая миром. Подскажи, что мне делать с тобой, бесполезный найденыш. Я молчу. Я вздрагиваю, когда твое хрупкое тельце перекатывается с моей ладони на подоконник. Ветерок подхватывает его и толкает к краю, но в следующее мгновенье стихает, и ты остаешься лежать, где лежала.

Ты здесь?

Мы с отцом сдвигали мебель к четырем стенам гостиной, а сами ложились на ковер, завязав глаза, крепко сцепившись левыми руками. — Ты здесь, Мориарти? — спрашивал он, сжимая в руке (я знал) свернутый в трубку вчерашний номер «Таймс». На это следовал быстрый и храбрый ответ; одновременно я откатывался вбок, по-прежнему сжимая его руку и зная, что он не промахнется. Теперь моя очередь бить, но в тот самый момент, когда я поднимаю свое оружие, я вдруг понимаю по неподвижности и холоду его руки, что продолжать бесполезно, что он давно умер.

Майк Бартлетт

Король Карл III

Пьеса

Перевод и адаптация Татьяны Тульчинской

Действующие лица:

Принц Чарльз

Камилла, его супруга

Принц Уильям, его старший сын

Принц Гарри, его младший сын

Кейт, супруга Уильяма

Джессика, подруга Гарри

Спенсер, приятель Гарри

Лорд

Эванс, премьер-министр

Скотт, лидер оппозиции

Джеймс, пресс-секретарь

Гордон, начальник охраны

Спикер Парламента

Архиепископ Кентерберийский

и другие

Пролог

Поет хор. Движется траурная процессия: хоронят королеву Елизавету II.

Акт I

Сцена 1

Появляются Принц Чарльз и Камилла.

Камилла.

Мой милый Чарльз, держался ты прекрасно: спокойно и торжественно. Она тобою бы гордилась. Ни слезинки! Муж благородный, сдержанный, достойный, Неколебимый, как скала, как камень!

Чарльз.

Довольно. Я исполнил то, что должно. Но в этом ли сыновний долг: скрывать  У гроба материнского рыданья? И много ль благородства в хладном камне?

Камилла. Ах, друг мой, что с тобой?

Чарльз.

Не камень я! Как всякий человек Родителей любил я горячо. Отец ушел давно, а ныне — мать. Все кончено: на свете я один.

Камилла. Но рядом — я…

Чарльз.

Никто, никто, Камилла, не заменит Родителей. Твоя любовь — спасенье, А все ж не материнская любовь… Сюда идут — я вновь окаменел.

Входят Принц Уильям и Кейт.

Чарльз.

Уильям, Кейт… Мне видеть вас отрадно. Даже горе Не затеняет юности сиянья, И даже траур моде не помеха. Вы элегантны, Кейт, как и всегда.

Кейт. Ее уход застал меня врасплох.

Чарльз. Я тоже оказался не готов…

Уильям.

Крепись, отец! Огромная потеря… Но для тебя в ней есть и обретенье: Ты вскоре наконец взойдешь на трон. Три месяца мелькнут — и ты король.

Камилла.

Три месяца? Нет, Уильям, ваш отец С сегодняшнего дня монарх британский.

Кейт. Но он еще не коронован…

Чарльз.

Верно. Я по закону на престол взойду Лишь после коронации…

Камилла.

                              Так что же? Не может ведь великая держава Так долго оставаться без монарха!

Уильям Или монархини.

Камилла.

Что? Да, конечно… Благодарю за уточненье, милый.

Кейт. Камилла, вы ошиблись: по закону…

Камилла.

Ах, милочка, причем же тут закон? Традиция — вот наш закон первейший! Традиция гласит: как только умер Король — иль королева — в тот же миг Наследник заступает на престол До всяких церемоний, коронаций! По праву крови он монарх природный!

Кейт.

Так коронация — лишь маскарад? Нелепый балаган, театр забавный?

Чарльз. Забавный? Ненавижу театр этот.

Входит Принц Гарри.

Камилла. А вот и Гарри! Редкий гость у нас…

Гарри. Слушайте, я побежал, ладно? Сейчас придется с гостями болтать, а я с ног валюсь…

Чарльз. Как — побежал? Прямо сейчас? Мы, разумеется, можем объявить, что тебе нездоровится…

Гарри. Отлично, мне нездоровится.

Камилла. А что с тобой?