Стану рыжей и мертвой, как ты

Забрался он и в кладовку, представляя себе, что на этих тогда еще крепких деревянных полках (а сейчас сгнивших и опасных) стояли банки с соленьями и вареньем. Нашел он и погреб, который мог быть и ледником, где хранилось масло и сметана, туши животных и птица.

Василий так расчувствовался, что у него даже закружилась голова. Он стал задыхаться, хотел выйти уже из этого погреба, но силы оставили его, и он, не выдержав перевозбуждения, на время словно выпал из реальности. Потерял сознание.

Тамаре вскоре наскучило сидеть на крыльце, и она встала, чтобы размяться. Даже сделала несколько наклонов и приседаний. Усмехнулась, представив себе, что сказали бы ее коллеги и подружки, если бы увидели ее здесь скучающей в этом мертвом и таком неприятном месте. И вряд ли она смогла бы им объяснить, как могла повестись на эту странную идею, которую Карташов назвал красивым и солнечным словом «пикник». Где пикник, какой пикник? Вранье все это. Только идиоты устраивают пикник в таких богом забытых местах. Вот ведь увлекся этой дурацкой усадьбой! И ведь искренне человек верит в то, что этот богатенький Гринберг купится на его увещевания по поводу благородности проекта. Да плевать он хотел на дом своего предка. Подумаешь, из графьев вышел. У них там, в Европе, свой взгляд на деньги и на то, как лучше их потратить. Да они и не тратят, а вкладывают. А что может принести ему, Гринбергу, это вложение? Ну абсолютно же ничего! Даже душе не станет весело от того, что он реанимировал эти фамильные развалины. Ладно бы эта усадьба хоть каким-то боком приносила доход. Даже если забубенить здесь роскошную гостиницу и оснастить ее всем необходимым и современным, ну просто гостиница-музей. И что? Кто будет здесь жить? Если бы Волга была рядом, для рыбалки, к примеру, а она вон где: несколько километров до берега. Нет, можно, конечно, доехать до Волги на машине, чтобы закинуть удочку. Но ведь проще снять номер в какой-нибудь дешевой гостинице или просто взять комнату у какой-нибудь бабульки, что живет в частном доме неподалеку от реки. То есть гостиницу строить тут — дело неблагодарное и неприбыльное.

Что еще можно сделать? Музыкальный салон? Театр? Нет, ничего, кроме музея не получится. А Василий хочет уговорить Гринберга еще и парк разбить! Розы посадить! Вообще у Васи крыша поехала… Это сколько же денег надо, чтобы лес вырубить. И как жаль, что сам Василий не понимает, что все его фантазии — просто утопия, полный бред! Эх, фантазер!

Она не понимала одного — откуда в ней эти теплые чувства к нему? Причем с каждым днем он, как человек, нравился ей все больше и больше. В последнее время она и как мужчину его стала воспринимать иначе, больше не представляла вместо него в постели каких-то киношных красавцев. Конечно, он был надежен, чего нельзя было сказать о других мужчинах, которых она знала. Обходителен, заботлив. И, размышляя о своих чувствах к нему, она приходила к выводу, что, несмотря на всю бредовость его увлечения, она начала вдруг уважать его именно за его настойчивость и упертость, вот за эту самую усадьбу! Ведь не корысти ради он все это делал! Ему важно восстановить красоту!

Вот так, подогревая свое чувство к нему подобными мыслями, она вдруг поняла, что успела даже за то время, что не видит его, соскучиться по нему.

— Ау, Василий! — сложив ладони рупором, позвала она, обращаясь куда-то внутрь тихой и мертвой усадьбы. — Ау!

Но ей никто не ответил. Она улыбнулась. Надо же, как увлекся, даже не слышит ее.

Она достала телефон, чтобы посмотреть, который час, и с удивлением обнаружила, что Василий скрылся в развалинах почти час назад!

Что он может там так долго делать?

Страх ледяной змеей прополз по ее затылку, заставив волосы пошевелиться… А что, если он ее здесь бросил? Что, если каким-то невероятным образом узнал (или ему кто сказал) о том, как они со Станкевичем, главным хирургом, как-то целовались на корпоративе? Оба были пьяные, веселые. Но она была уверена, что их никто не видел. К тому же это было сто лет назад. Да и что особенного в поцелуях? Так, развлеклись, расслабились. На следующий день оба не могли смотреть в глаза друг другу. Ладно бы там чем-то другим занимались и их застукали. Ничего подобного не было, да и не могло быть.

И Тамара медленно двинулась в глубь усадьбы. Странно, но неприятный запах сырости и плесени улетучился. Словно Василий своим присутствием разогнал всю горькую вонь, или же солнце немного прогрело стены, подсушило.

— Вася-а-а-а!

Тамара теперь уже заволновалась по-настоящему и, забыв о своих страхах и какой-то неприязни к этому месту, бросилась искать Василия. Если поначалу она ходила медленно, стараясь не запачкать свои новые белые балетки с шелковым бантом и не споткнуться о камни и кирпичи, то потом уже просто носилась по комнатам, каким-то кладовкам и даже поднималась по шатким и таким ненадежным лестницам, желая только одного — найти Василия.

Нет, он не мог бросить ее, это невозможно. С ним что-то случилось! Может, инфаркт? Он уже не так молод. Да и что она вообще знает о нем? О его болячках? Да ничего!

— Вася, Васенька, ну где же ты?! Вася-а-а-а!

Ее крик перешел в хрип, но она все равно продолжала звать его.

Она забралась на второй этаж, рискуя проломить хрупкую лестницу и вообще погибнуть!

Снова вернулась к парадному крыльцу в надежде, что Василий уже вышел и теперь ищет ее. Но нет, его нигде не было. И тогда она побежала в другую сторону, влево, где проход к комнатам был завален кусками обрушившейся стены. Она не помнила, как карабкалась по ним, царапая ноги и больно ударяясь коленями и локтями об острые обломки кирпичных развалин. Наконец, преодолев это препятствие, она нырнула под арку в какую-то большую и светлую от высоких и узких окон комнату, которая вполне могла служить спальней, увидела в самом углу ее сооружение из прогнивших балок, поднырнула под них, надеясь, что там будет дверь в другую комнату, и тут же потеряла твердость под ногами и сорвалась куда-то вниз…

17. Лина Круль

Когда человек не знает, как ему поступить, то чаще всего он полагается на свою интуицию или даже на инстинкт самосохранения. Я же, стоя под дверью Льва Гурвича, в облаке из шифона и духов, с ярко накрашенными губами и полными растерянности и ужаса глазами, совершенно не была готова к встрече.

Просидев неопределенное время в кафе напротив его дома и дожидаясь его, я продумывала разные варианты нашего знакомства, нашей первой встречи. Но ни один вариант не был приемлем. Изображать из себя восторженную дурочку, помешавшуюся на его акварелях, у меня просто не хватит сил. Признаться ему в любви, как к мужчине, тоже. Оставалось только сделать вид, что я перепутала адрес и что записку оставила совершенно другому человеку. Конечно, если он умный и опытный в общении с девушками, то быстро меня раскусит и первым делом потащит в постель. Если болезненно скромный и нерешительный молодой человек, то после нескольких ободряющих фраз пригласит к себе — успокоить, напоить и накормить. Третий тип молодого человека (никакой, обыкновенный, предсказуемый, «мышь-моль-серость») был уж точно не применим к Льву Гурвичу хотя бы потому, что он был талантливым художником, к тому же в его жилах текла кровь его знаменитого отца. Однако будь он все же копией своего отца, человека, ставящего себя на несколько голов выше других, яркого, харизматичного и влиятельного, то вряд ли он послушался бы своей матери и уже подростком начал бы наводить мосты к своему папашке, предал бы мать и поднырнул под его теплое и жирное крыло — переехал бы к нему, стал бы частью его жизни. Но он родился другим, материнские гены перевесили.

Словом, внутреннее чувство подсказывало мне, что Лев Гурвич — человек мягкий, уступчивый и что с ним можно будет договориться.

Я позвонила. Дверь открыли почти сразу, словно меня ждали. Да и как не ждать девушку после такой записки. Хотя, конечно, он мог бы ждать и кого-то другого.

Передо мной стоял высокий светловолосый молодой мужчина с румянцем во всю щеку. Он улыбался, но улыбка была словно приклеена к печальному лицу. Ну конечно, с чего бы ему радоваться, когда такая прелестная девушка явно ошиблась адресом и вырядилась уж точно не для него.

Я стояла и смотрела на него, делая вид, что никак не пойму, что происходит и кого я вижу перед собой. Я и брови хмурила, и лоб морщила, и губу прикусывала.

— Я здесь записку оставила? Или?..

— Здесь. Вот она, — и он извлек из кармана джинсов мою записку.

Я зачем-то развернула ее и прочла, решив для себя немного потянуть время и дождаться момента, когда Гурвич сам предпримет первый шаг и что-то скажет. Возможно, даст и определение случившемуся: обыкновенное недоразумение!

«Привет, мой дорогой! Ну вот я тебя и нашла. К сожалению, не застала. Но дождись меня, я скоро приду. Твоя Лина».

Мы стояли и смотрели друг на друга какое-то время молча. Возможно, Лева думал о том, как бы меня задержать, что бы такое придумать, я же, растеряв еще в Марксе, у Дождева, весь свой талант мошенницы и лгуньи, определенно не знала, что мне делать. И когда я решила уже развернуться и просто уйти, вдруг услышала:

— Вашего «дорогого» случайно зовут не Лев? — И здесь Гурвич так мило улыбнулся, и такие чудесные ямочки появились на его щеках, что меня отпустило.

— Не помню, может, и так… — улыбнулась я ему в ответ.

— Но уж вас-то точно зовут Лина…

— Да, меня зовут Лина, — на мгновенье задумавшись, солгала я, готовая продолжать это делать ровно столько, сколько понадобится для безопасности Ульрики.

— Может, вас проводить туда, где живет ваш приятель? Ну а если передумали, то можете зайти ко мне… — Он был сама неуверенность.

Не знай я ничего о Леве, ни за что не зашла бы. Мало ли каких извращенцев повсюду. Но мне просто необходимо было туда попасть, в его квартиру и, хотя бы на время, в его жизнь.

— А вы не маньяк? — Я разглядывала ямочки на его щеках.

— Думаю, нет, но полагаю, что в каждом человеке есть что-то от маньяка, от мании… Мания величия, мания преследования… Ох, кажется я напугал вас! Я не маньяк, не убийца, я — художник!

И тут я, совершенно выпав из намеченного ранее собственного сценария, достала телефон, где хранила снимки его акварелей, и показала один:

— Это ваша работа?

Лицо Левы стало вмиг серьезным, он распахнул дверь и скомандовал:

— Заходите!

Я вошла, и сразу в мои легкие проникли крепкие запахи скипидара, растворителя, сухого дерева. Все стены были увешаны масляными работами Левы. Конечно, акварель — это лишь одна сторона его творчества, на Крымском же Валу предпочтение отдают маслу. Меня окружали натюрморты и пейзажи, яркие, сочные, полные света и жизни.

— Спасибо, что не прогнали, — сказала я, ласково взглянув на Гурвича.

— Пожалуйста, вот сюда… Конечно, у меня здесь не убрано, мама в отъезде, вернее, она вообще уехала, бросила меня, — он дурашливо улыбнулся. — Словом, это даже не то, что беспорядок, это вот так я живу. Только в маминой комнате порядок и, может, еще пахнет духами, ну, или в кухне, когда она еще не уехала, вся посуда была чистая… А сейчас… Представляете, мне лень даже поставить тарелку в посудомоечную машину! Садитесь!

Он предложил мне сесть на диванчик в большой комнате, вдоль которого тянулся журнальный стол, покрытый белой бумагой в кофейных пятнах и крошках. Сам Лева взял стул и сел напротив меня.

— Это я купила ваши акварели, Лева…

— Да я уж понял… Кофе?

— Нет, что вы, уже вечер. Я вечером не пью кофе.

— Тогда вино?

— Можно.

Он принес вина, разлил по фужерам.

— Вот только не поверю, что такая девушка, как вы, нашла меня исключительно из-за моих акварелей. Признайтесь, это же мой отец вас ко мне прислал, да? Типа организовал знакомство?

Вот это поворот! Вот это да! Ну просто подарок судьбы какой-то!

— …Сказал вам, чтобы вы оделись как бунинская барышня, закутались в шелка и придумали что-нибудь эдакое, чтобы зацепить меня, да? Должно быть, вы дочка какого-нибудь папиного друга…

Я сделала большой глоток вина. «Лева, у меня подругу убили, и вот, чтобы отомстить за ее смерть, я должна раздобыть деньги, и в этом мне может помочь твой отец…»

Вот интересно, как бы он отреагировал, если бы я произнесла это вслух?

На его фразу о бунинской барышне я не ответила. Просто похлопала ладонью по дивану, приглашая Леву сесть рядом. Как профессиональная соблазнительница.

— Понятное дело, что я здесь не случайно… — призналась я, и он, сев совсем близко, осторожно посмотрел мне в глаза. Думаю, одна из догадок начала возбуждать его — а что, если отец в качестве подарка прислал к нему проститутку?

Я усмехнулась. Сначала переспала со следователем, теперь вот собираюсь сделать это с этим большим мальчиком, которого намереваюсь использовать. Сколько еще граней мне предстоит перешагнуть, пока я не дойду до своей цели? И когда, в какой момент моя душа начала грубеть, покрываться панцирем, а сердце превращаться в камень? Должно быть, тогда, когда я увидела почти отделившуюся от шеи голову Лины, ее лицо, залитое кровью, прикрытые глаза… Что нас не убивает, то делает сильнее. Так, кажется, говорят?

— Что вам нужно? Хотя нет, не так… Что с вами случилось? Вы бы видели себя, на вас же лица нет!

Он даже отодвинулся от меня, чтобы ему было хорошо видно мое лицо. Мы сидели с ним в уютной, освещенной настенным фонариком комнате, на столе переливалось всеми оттенками бордового вино в тонких фужерах.

— Я думала, что у меня получится, но нет… Ничего не получается. Сначала хотела подружиться с вами с помощью ваших акварелей, подумала, что это будет верный ход. Но потом, когда купила ваши работы и разглядела их, то поняла, что они на самом деле хороши, и что вы человек талантливый, и будет просто гнусно, когда все закончится и вы поймете, что я вас просто использовала.

Он вдруг взял мои руки в свои. Свет фонарика отражался в его блестящих глазах. Он был похож на человека, готового принять самую ужасную новость, вплоть до признания в совершенном преступлении, и сразу же простить человека, который этим поделился. Только взамен на что?

— А вы используйте меня, используйте… — он сильно волновался, по вискам его заструился пот. — Лина…

Вот они, инстинкты. Это не у меня, а у него, у Левы, начали просыпаться эти самые инстинкты, вернее, один и самый, пожалуй, мощный, древний инстинкт. Еще несколько минут, и он уже не сможет совладать со своими желаниями и повалит меня на кровать. И случится повторение старого, как мир, сценария. Как с Дождевым. Неужели это мужчины зачастую воспринимают как плату, подарок, вознаграждение?

Я спросила себя, смогу ли я это не пропускать через себя, а просто сразу забыть, чтобы никогда и не вспоминать об этом? Чтобы не саднило, не кровоточило, не упрекало? У меня было мало мужчин, и всех их я, воспитанная на семейных традициях, всегда, с первого дня, воспринимала как потенциальных мужей. Жалко, что не получилось с замужеством, что все мои кандидаты оказались несерьезными, предателями, мошенниками и так далее. И мне бы уже научиться видеть в каждом мужчине источник зла, но, видимо, не такими уж и глубокими оказались сердечные раны, раз я снова вернулась к своим фантазиям и надеждам.

И вдруг меня снова накрыла черная душная туча, предвестница обморока. Я закрыла глаза и увидела залитую солнцем земляничную поляну и Лину, которая, щурясь от золотого сияния, собирает губами красные сладкие ягодки и улыбается… Лина, моя Лина, лежит в земле, и это просто чудовищно! Я должна, должна найти этого Рокота и разорвать его!

Я поймала момент, когда мозг Левы отключился, уступив место какой-то просто ураганной страсти, желанию, и, откинувшись на спинку дивана, закрыла глаза, давая ему понять, что все можно…

Все случилось так сумбурно, как-то нелепо, быстро, стыдно, что спустя время, когда я снова сидела на прежнем месте с фужером в руке, а Лева, устроившись на ковре у моих ног, целовал мои колени под шуршащей мятой юбкой, мы оба почувствовали себя преступниками. Я — потому что соблазнила его, он — потому что набросился на незнакомую девушку и взял ее, как животное.

— Скажи… Ты теперь напишешь заявление в полицию, да? — спросил он убитым голосом, и я не обиделась, нет. В последнее время происходило так много подобных случаев, когда девушки провоцировали парней, чтобы потом, выставив себя на весь свет изнасилованными, прославиться на каком-нибудь шоу или просто заработать деньги. У Левы была причина подозревать меня. Он понял уже, что я пришла к нему не просто так, что мне от него что-то нужно. Теперь же, удовлетворив свое желание, он посчитал, что заслужил наказание, казнь.

— Нет, никогда. Даже не думай об этом. Хочешь, мы вместе пойдем в душ, и ты убедишься, что я смою все следы.

— Да, хочу… — произнес он неуверенно. Он был похож на мальчика, который украл у друга велосипед, разбил его и теперь не знал, как ему поступить, чтобы заслужить прощение.

В душ я пошла одна, Лева, явно не привыкший к подобным совместным купаниям, скорее всего, стеснявшийся своей наготы (хотя был прекрасно сложен!), дожидался меня в комнате. Я вышла к нему закутанная в длинный мужской махровый халат.

— Теперь твоя очередь, — сказала я. — Иди, не бойся. Когда ты вернешься, я буду здесь. Обещаю тебе.

Я прочла его страхи — он вернулся очень быстро. Увидев меня на диване, не мог скрыть своей радости — я не ушла! Я ему не приснилась! Я не ночной кошмар, который упрячет его за решетку.

Если бы не дело, которое привело меня к Леве, то остаток вечера и ночь могли хотя бы на время сделать меня счастливой. Уж не знаю почему, но рядом с Левой я почувствовала себя в безопасности. Я, все последние дни находившаяся в нервной лихорадке, смогла расслабиться.

Лева, все еще продолжая смущаться, предложил нам перейти в спальню, где мы расположились на широкой кровати. Лампу не зажигали, свет с улицы делал комнату светлой, голубой, с движущимися по стенам тенями. Я лежала на его плече и думала о том, что мужчина все-таки просто создан для того, чтобы успокаивать женщину вот так, держа ее в объятьях. Что никакие слова не способны согреть по-настоящему, успокоить. Только губы к губам, руки к рукам, прикосновение к коже, одно дыхание на двоих…

— У тебя было мало девушек, — сказала я, вспоминая своих куда более опытных партнеров, о которых хотелось забыть вообще навсегда. Лева по сравнению с ними был какой-то искренний в каждом своем движении, каждом поцелуе. Нежный, ласковый, пусть пока и неопытный, но такой милый (а в перспективе, я сумела это разглядеть, заботливый муж и хороший отец), он, к сожалению, никогда не станет моим мужем, уж отец его позаботится, чтобы он достался девушке из его круга. Кто я и кто он? Ко мне со временем снова прилепится какой-нибудь мутный тип… Это уж судьба.

Вот такие идиотские мысли меня посетили в самый нежный и проникновенный момент нашей близости, и я, чувствуя тепло обнимающего меня Левы, старалась запомнить это чувство, это счастье, которое, я была уверена, пройдет мимо меня.

Пора было уходить. Но дело не было сделано. Я не продвинулась ни на сантиметр, разве что к самому Леве стала ближе.

— Может, тебе деньги нужны? — Не глядя мне в глаза, зарывшись лицом в мои волосы, на ухо тихо, страшно смущаясь, но все-таки не теряя надежды узнать истинную причину моего появления здесь, прошептал он.

Я села на постели, нащупала выключатель бра, вспыхнул свет, и я увидела растрепанную голову Левы, перепуганный взгляд.

— Мне нужны не деньги, мне нужен твой отец, Лева… — И не давая ему возможности перебить меня, закрыла ему ладонью рот: — Мою подругу убили. Прямо на моих глазах. Хочу найти убийцу и отомстить. Но для этого нужны деньги, много денег. У меня есть очень дорогая вещь, и мне надо ее продать. Боюсь продешевить, боюсь, что меня ограбят или тоже убьют. Знаю, что твой отец может дать хорошую цену, но он не примет меня, девушку с улицы, вот поэтому я здесь…

— О, господи… — Лева откинулся на подушки и закрыл лицо руками. — Уф… Я уже не знал, что и подумать. Да без проблем, Лина! Я сделаю для тебя все, что нужно!!! И ты поступила правильно! Уж я-то знаю своего отца… Точно не принял бы, даже по телефону не стал бы разговаривать.

Он вдруг бросился ко мне и обнял крепко. Я видела, что и его теперь отпустило. Он понял меня, простил и успокоился. Один бог знает, какие предположения он строил, вероятно, одно страшнее другого. Правда же оказалась самой безобидной.

— Говорить в подобной ситуации слова благодарности не принято, я понимаю… — Он принялся целовать мои руки, палец за пальцем. — Но я все равно скажу. Лина, я так рад, так счастлив, что ты здесь… Я бы полжизни отдал, чтобы ты всегда была здесь, чтобы твоя голова лежала на этой подушке, а еще лучше — на моем плече.

Как же странно устроены мужчины! Получив женщину, насладившись ею, они либо проникаются к ней любовью, либо презирают ее, либо ненавидят. Казалось бы, примерно одна же физическая схема, а какое разное восприятие.

Вот Дождев, он тоже был благодарен мне за любовь, за то неодиночество, что случилось между нами ночью. И признайся я ему прямо тогда, в перерывах между объятьями, что меня зовут не Лина, а Таня, что я вообще лгунья и мошенница, да что там, предположим, убийца (!), он все равно не остановился бы и был благодарен мне вплоть до последней минуты близости, до последнего содрогания…

— Как это случилось? Это здесь, в Москве? — Лева нежно поцеловал меня в уголки губ, затем еще и еще. — Я никому не скажу, обещаю. Я вообще умею хранить тайны.

— Нет, это случилось далеко отсюда…

И я, спрятавшись в надежных руках Левы, не выдержала и разрыдалась.

18. Дождев

Мне надо было раньше догадаться обо всем, что произошло в лесу. Или хотя бы определить степень стресса, шока, который пережила Лина и который подтолкнул ее действовать именно так, как она и поступила. Если бы не Рокот и труп Михи, я бы, может, и засомневался, кто именно виновен в смерти племянницы Ирмы.

Ведь все с самого начала свидетельствовало о том, что в лесу произошло что-то страшное, посерьезнее нападения Рокота на Лину (Таню), да и то немногое, что было им украдено из машины, не стоило всего этого представления, что она мне устроила. Другая бы на ее месте (не будь убитой подружки, конечно) радовалась тому, что вообще осталась жива. И первое, что сделала бы, это постаралась как можно быстрее покинуть место преступления, позвонила бы кому-то из близких с просьбой перевести деньги на дорогу, и все, вперед, в Москву! Вернее, назад — домой!

Лина же разыскала меня, чтобы я помог ей найти Рокота. Зная его методы, можно только предположить, что он сделал с несчастной Линой Круль. Безжалостный мясник с острым ножом — он наверняка полоснул ее по горлу или вспорол живот. Вот почему моя Лина (Таня)… (Все-таки Таня!) Вот почему ее глаза так горели, когда она просила меня найти этого Рокота, и чтобы его наказали. Хотя что-то подсказывает мне, что в душе она хотела не просто, чтобы его посадили, она бы сочла это слишком мягким наказанием. Она жаждет мести. И хотя сама толком не знает, как именно может ему отомстить, но просто переполнена этим чувством! Внутри ее уже поселился убийца, и неизвестно, как долго этот огонь, это желание его физического устранения будет жить в ней. И сколько непростительных ошибок она сможет совершить, пока не приблизится к своей цели. Страшно представить себе, что может случиться с ней самой, найди она его. И кто тогда позаботится о маленькой девочке, дочери Лины Круль?

Я вернулся в свой кабинет, чувствуя и себя преступником. Профессиональный долг велел мне немедленно начать действовать. Ведь я обнаружил захоронение, а это значит, что там труп. А если кто-то другой обнаружит его? К примеру, та парочка, что приехала на такси, чтобы устроить пикник?

И словно в подтверждение моих слов, в кабинет быстрым шагом вошел Вадим Лавров.

— Тебе еще не звонили? — спросил он, запыхавшись, встал как-то дерзко напротив меня и уперся пальцами в столешницу. Брови его были нахмурены, взгляд встревоженный, даже испуганный. — Ты чего молчишь?