Стану рыжей и мертвой, как ты

— Значит, все в порядке?

— Да, если, конечно, вообще можно назвать порядком ту кашу, что я заварила. Дима, ты прости меня, что ввязала тебя во все это… Я запуталась, мне было очень трудно.

Яркая, как вспышка, мысль пронеслась в голове. А что, если наш с ним разговор записывается?

— Да ладно… Люди должны помогать друг другу. Как дочка?

Я почувствовала, как лицо мое начинает гореть, просто пламенеть от стыда.

— Все нормально.

— Ну, тогда ладно. Ты это… если тебе понадобится моя помощь, звони, я приеду.

По щекам моим потекли слезы. Какая же я дрянь! Почему сразу не доверилась ему и не рассказала правду?!

— Ты это серьезно?

— А что, похоже, что я шучу? Уверен, что я тебе еще пригожусь.

Я судорожно вздохнула.

— Хорошо, спасибо тебе. Да ты и просто так можешь приехать.

Я произнесла это не из вежливости. Просто представила себе, что он здесь, рядом со мной, и что готов взять на себя часть моих проблем. Неужели такое вообще возможно?

— Я приеду. Вот найду Рокота и приеду. Обещаю тебе.

— Спасибо, Дима. А ты… ты прости меня… Сам знаешь за что.

— Хорошо. Все. Пока. Мне пора. Я еще позвоню.

И он отключил телефон.

Уж не знаю почему, но после разговора с Дождевым мне стало как-то легче на душе. Даже если предположить, что он раскусил меня, понял, что я не Лина, но все равно позвонил и не угрожал, в любом случае мне стало легче. Ничего, если мне повезет и я улажу все свои дела, то сама приеду к Дождеву и все расскажу.

Вот с этими мыслями я и отправилась к Гурвичу. Такси доставило меня прямо к его дому. Сын известного московского коллекционера и ювелира жил на Краснодонской, в обычной многоэтажке. В интервью Гурвич-старший так и сказал, что, мол, будь его бывшая жена, мать Левы, более сговорчивой и готовой пойти на компромисс ради сына, Лева мог бы жить на Тверской, да и вообще жизнь бы его сложилась иначе, и образование он мог бы получить в каком-нибудь престижном заграничном вузе. Но сложилось все так, как сложилось, и он рад, что хотя бы сейчас, когда сын уже взрослый, им удалось найти общий язык и что он сделает для Левы все, чтобы приблизить его к себе, вернуть. И что у него в отношении сына далеко идущие планы.

Вот эта информация показалась мне самой ценной, и именно на ней я и строила свой грандиозный план. Ведь то, чем я владела и что собиралась продать, я должна была предложить человеку в высшей степени порядочному, к тому же эксперту в своей области. Мне важно было, чтобы Гурвич-старший произвел правильную оценку и дал хорошую цену. Но приди я с улицы, меня могли бы легко обмануть или же вообще не подпустить к себе. Другое дело, если меня познакомит с ним его родной сын.

Словом, мне предстояло соблазнить Льва Гурвича. Мне казалось тогда, что близость — это как раз тот беспроигрышный способ расположить к себе молодого мужчину настолько, насколько это только возможно. Акварелист, тонко чувствующий красоту, романтик — таким я представляла себе Льва. А потому, чтобы произвести на него впечатление, я должна была выглядеть соответствующим образом. Широкая саржевая юбка, прозрачная кружевная блузка на пуговках, светлая шифоновая шаль на плечах, тонкие каблучки. Ну и живописный беспорядок из пышных волос. Плюс яркая помада и цветочные духи. Такую — рисовать и рисовать, любить и любить…

Я имела самое смутное представление о том, как заполучу Леву. Главное — решила ему понравиться. Немного легкой рассеянности и легкомыслия — и дело в шляпе. Что мною двигало тогда? Исключительно отчаяние. Я была словно во сне, когда давила на кнопку звонка его квартиры. Так, понятно, его нет дома. И где его только носит? В переходе его нет, дома тоже.

Я решила написать ему самую интригующую записку на свете. «Привет, мой дорогой! Ну вот я тебя и нашла. К сожалению, не застала. Но дождись меня, я скоро приду. Твоя Лина».

Пусть ломает голову, кто такая Лина.

Мне тогда даже в голову не могло прийти, что Лева мог быть уже занят! Да что там — женат (хотя такой информации в интернете я о нем не нашла)! В сущности, я могла бы сильно подпортить ему жизнь. Но что-то подсказывало мне, что он свободен.

«Я еще вернусь», — сказала я, засовывая записку в дверь. И словно эхом прозвучало где-то в голове похожее обещание, данное мной другому человеку и в другом месте. А в лицо пахнуло запахом хвои…

«Я еще вернусь. Слышишь?…»

14. Лев Гурвич

В ресторане было мало посетителей, и я сразу увидел сидящего в углу на кожаном диванчике отца. Увидев меня, он привстал со своего места и радостно поприветствовал, замахал руками. Сидящая за соседним столиком пара экстравагантно одетых молодых людей проводила меня любопытным взглядом. Отец бросил на них радостный взгляд, мол, вот, смотрите, кто пришел! Возможно, они были знакомы. В этом ресторане, как я слышал, не бывало случайных людей. Это был элитный ресторан с хорошей кухней и завидной историей посещений известными людьми.

— Ну, привет, сын!

Отец, во всем светлом, как и я, розовощекий и красивый, встал и крепко обнял меня. Я уткнулся лицом в его пиджак, на мгновенье почувствовал себя маленьким мальчиком. Я, конечно, не очень-то верил во все эти истории про кровь, что родные люди как-то особенно чувствуют друг друга, тем более что видел немало примеров настоящих близких отношений между людьми, связанными не кровью, а, к примеру, одним подъездом или местом работы, случайным знакомством в поезде или на отдыхе. Да мало ли ситуаций, когда люди, встречаясь взглядом или обмолвившись словом, понимают, что интересны друг другу. А потом эту дружбу проносят через всю жизнь.

Возможно, если бы мой отец был неинтересен мне и не вызывал во мне восхищения как личность, да я бы вообще не испытывал желания общаться с ним. И дело даже не в том, что его портреты можно было часто увидеть на страницах глянцевых журналов и дружбой с ним дорожили многие известные люди Москвы. Будь он букой, неразговорчивым снобом или ледышкой, я бы вообще сторонился его. Но, к счастью, он был человеком, приятным в общении, обладал чудесным чувством юмора, и, главное, он был талантлив! Да, конечно, большинство людей знали его как коллекционера старинных драгоценностей, как эксперта в своей области, как удачливого дельца. Но не все знали, что он и сам — талантливый ювелир, работающий в сугубо «ботаническом» стиле, что было мне особенно близко. Я видел на страницах интернета довольно много фотографий его изделий. Конечно, он подражал Фаберже, это было явно, но что же в этом плохого? Напротив, я восхищался его работами, считая их настоящими шедеврами ювелирного искусства. Что может быть краше броши, выполненной из золота, эмали и крупного жемчуга и представляющей собой веточку ландыша? Или платинового браслета из многочисленных маленьких бабочек, усыпанных бриллиантами? Или перстня в форме майского жука, держащего в лапках крупный бриллиант в форме капли росы?

— Ну, рассказывай, сын, как дела?

Он сидел передо мной, сияющий от радости, и разглядывал меня так, как если бы мы не виделись лет двадцать! Когда-нибудь я буду точной его копией, подумалось мне. Мы с ним были удивительно похожи.

— Па, да все нормально. Просто мама уехала в Крым, думаю, она выходит замуж… И мне стало как-то очень уж грустно…

Вот не хотел же говорить ему правду, зачем сказал? Зачем признался, что мне плохо, что я скучаю, что мне холодно на душе?

— Замуж? Вот как? — Брови его взлетели вверх, он на мгновенье замер, словно решая, как ему отреагировать на эту новость. — Так она что, насовсем уехала?

Я в двух словах описал ему ситуацию, показал даже фотографии, что получил от мамы.

— Гостиница, говоришь? Что ж, хорошо. Я даже рад за нее. Может, теперь она сможет позволить себе наслаждаться жизнью… Твоя мама, она ведь довольно сложный человек. Гордая. А кому она нужна, эта гордость? Ведь это по ее вине или капризу, называй, как хочешь, ты в детстве недоедал…

— Па, ну не надо!

— Хорошо, не буду. Твоя мать — великая женщина. А я просто прохлопал свое счастье, прошляпил… Но теперь-то что уж об этом говорить? Главное, что она родила мне сына, и вот теперь ты здесь, со мной, и мы с тобой… родные люди!

Ну, до родных людей, подумал я, нам с тобой еще далеко. Но подружиться надо бы. Ох, как надо.

Мы заказали окрошку и шашлык из ягненка. Поначалу разговор шел ни о чем, какие-то дежурные фразы, подбадривания с его стороны, мол, все будет хорошо, научишься, сын, жить самостоятельно. И, словно до него постепенно начал доходить смысл произошедшей перемены в моей жизни, он как-то ловко свел наш разговор к его увещеваниям немедленно воспользоваться тем, что матушка теперь далеко, и что теперь я могу свободно заняться, наконец, личной жизнью. Я даже предположил, что он в какой-то момент вспомнил свою молодость и все преимущества самостоятельной жизни молодого человека, переполненного кипящими гормонами. На мою голову посыпались вопросы: есть ли у меня девушка, как я вообще решаю подобные «любовные», как он выразился, вопросы. После чего, окончательно вжившись в роль папаши, Гурвич-старший, подняв кверху указательный палец, тихо, чтобы нас не услышали посетители за соседним столиком, вдруг начал предостерегать меня от необдуманной женитьбы.

— Пап, да какая женитьба?! О чем ты говоришь? У меня вообще девушки нет! Можно сказать, что и не было…

Ну не рассказывать же ему о двух проститутках, которых мы с приятелем как-то вызвали на дом (родители моего друга были в отъезде, и квартира была свободна) и с которыми у нас так ничего и не получилось, потому что девушки вместо того, чтобы научить нас, невинных, любовной науке, принялись вдруг безудержно хохотать, чем все и испортили. Должно быть, мы с моим другом в своих страхах и растерянности просто очень смешно выглядели.

После невнятного разговора о любви и девушках отец начал расспрашивать меня о том, хорошо ли продаются мои картины, не могу ли я показать ему фотографии своих картин. Я нашел в своем телефоне нужную ссылку с моими снимками, и мой отец углубился в изучение моих работ.

После нескольких довольно жестких замечаний он в целом оценил мое творчество «на троечку», но сказал, что у меня есть потенциал и что он хотел бы предложить мне поработать вместе с ним. Еще отправляясь на встречу, я уже знал, что именно может предложить мне мой отец в плане работы, которая могла бы сблизить нас, подружить — попробовать меня в качестве дизайнера ювелирных изделий. Цветочки, птички — его интересовала так называемая ботаническая живопись.

Говорить на эту тему мне было куда приятнее, чем о женщинах. Я — неплохой рисовальщик (чего не скажешь о других моих способностях), и рисунков цветов и растений у меня было довольно много, а потому, просто разговаривая с отцом о гарнитуре из белого золота и александритов, основанных на цветах лиловой сирени, я уже почти видел, как это можно сделать, в моей голове начали рождаться десятки эскизов на эту тему.

Мы уже допивали кофе, когда я получил сообщение с одного из интернет-порталов для художников, где разместил на продажу несколько своих работ — неизвестное мне лицо купило все пять акварелей! И хотя я выставлял их за сущие копейки, все равно — мне было очень приятно.

— Прикинь, почти все мои акварели кто-то купил… — Я не мог не похвастаться перед отцом. Меня просто распирало от радости.

— Отлично! Когда-нибудь ты приедешь ко мне в гости, и мы с тобой недельку-другую проведем вместе. Думаю, нам с тобой будет о чем поговорить…

Мне показалось, или он таким вот образом намекнул мне о том, что гордится мной? Ну, или, во всяком случае, не стыдится меня? Или просто ему приятно, что у нас с ним так много общего, что мы с ним — художники, люди творческие, интересные.

Мы с отцом тепло попрощались, он, нисколько не стесняясь посетителей ресторана, среди которых наверняка были его знакомые, обнял меня и похлопал по плечу.

— Я рад, очень рад, что мы с тобой встретились. Думаю, ты теперь знаешь, чем тебе заниматься, как что-нибудь сделаешь, присылай мне фотографии своих работ, а там, глядишь, и приедешь ко мне, и мы с тобой начнем по-настоящему работать! Еще я сам покажу тебе свои работы, да и вообще, у меня дома много чего интересного. Ну все, Левушка, пока! Мой водитель отвезет тебя домой.

Я вышел из ресторана, думаю, красный, как помидор, сытый и довольный нашей встречей. Отец остался в ресторане, он увидел каких-то знакомых и пересел к ним за стол.

Аркадий помахал мне из машины, я сел, и мы поехали. Поднимаясь к себе, я испытывал приятное чувство удовлетворения самим собой. Я не разочаровал моего отца — вот что радовало меня. А еще я понял, что он собирается плотно общаться со мной, возможно, работать вместе. Может, со временем он посвятит меня в свои дела или сделает своей правой рукой. Я знал, что отец в силу своей профессии и своего статуса просто не может позволить себе быть доверчивым — его квартира больше похожа на музей с филиалом банка, в котором хранятся сокровища. Конечно, часть драгоценностей хранится в настоящем банке, но трудно представить себе, сколько настоящих сокровищ он держит в своих квартирных сейфах. Мама рассказывала, что он ни за что не впустит в дом постороннего человека и что встретиться с ним человеку, для него постороннему, новому, практически невозможно. Он действует исключительно через самых близких, доверенных лиц. Быть может, когда-нибудь и я стану его самым близким, родным ему человеком.

Выйдя из лифта, я был очень удивлен, когда увидел в дверях записку. Не помню, чтобы когда-нибудь мне кто-то что-то писал. Да и вообще, какие могут быть записки в наше мобильное и интернетовское время. Я развернул листок и прочел: «Привет, мой дорогой! Ну вот я тебя и нашла. К сожалению, не застала. Но дождись меня, я скоро приду. Твоя Лина».

Я оглянулся, сам не знаю почему. Лина. У меня не было знакомых по имени Лина. Пожав плечами, я отпер дверь и вошел в квартиру.

Вечер обещал быть любопытным.

15. Дождев

Мне показалось, что даже мой телефон нагрелся после разговора с Линой. Да, думаю, я так и буду теперь ее всегда воспринимать — как Лину. И даже сейчас, когда я знаю, что ее зовут Таня. Возможно, не возьми она трубку, или же, если бы оказалось, что ее телефон отключен, я изменил бы свое отношение к ней и заставил бы себя называть ее именно Таней, в душе считая, что она преступница. Но мое счастье заключалось как раз в том, что она ответила на мой звонок. Она не пряталась от меня, она была открыта для меня. И я был уверен, что появись я перед ней в Москве, вот просто как снег на голову, она не стала бы прятаться от меня или избегать встреч, и это давало мне надежду на то, что я все-таки в ней не ошибся, да что там, я готов был и дальше оправдывать все ее поступки, какими бы странными и попахивающими криминалом они ни были. Похоже, говорил я себе, я влюбился. Что ж, пусть. Конечно, я был заинтригован, очарован ею, она была для меня интересна невероятно. Возможно, не будь она так молода и красива, ничего бы и не случилось. Но ведь случилось. Все случилось! Я даже простил ее за ее полупрозрачный шантаж. И я верил, верил, что все, что она сделала, и даже то, что она скрыла от меня, делалось ради маленькой девочки, дочки ее подруги. Она спешила к ней, но прежде, чем отправиться домой, постаралась сделать все возможное, чтобы выяснить до конца имя преступника, который чуть не лишил ее жизни.

Однако главный вопрос — куда делась сама Лина — занимал меня больше всего. Вот только сконцентрироваться на нем у меня не получалось. Я выяснил, что машина, которую мы с Вадимом обследовали, действительно принадлежала Лине Круль. И Лина, то есть Таня, словно примерив на себя Лину и став на время ею, сказала, что это ее машина. К тому же соседка сообщила, что у Тани были светлые волосы, а у моей Лины волосы были каштановые, да и пахло от них аммиаком, я сразу же обратил на это внимание. Она покрасила волосы, причем незадолго до того, как пришла знакомиться со мной. Схема вырисовывалась простая, незатейливая, как в книжных криминальных романах — девушка Таня решила на время стать Линой Круль. Вопрос: зачем? Версий было несколько, одна страшнее другой. Первая — Таня с Линой поссорились, и Лина уехала в Москву самостоятельно, сначала добравшись до областного центра на автобусе или такси, а потом на поезде. Причину ссоры вычислить, предположить было очень трудно, практически невозможно. Вторая — Лины нет в живых, Таня ее убила, чтобы завладеть наследством. Версия невероятная, если учесть, что я сблизился с Линой (Таней) и испытывал к ней самые теплые чувства. То есть я не верил или мне просто не хотелось верить, что она способна на убийство. Третья версия представлялась мне наиболее вероятной — Рокот напал в лесу на них двоих, убил Лину, а Тане удалось сбежать, или же он ее просто не заметил. И теперь Таня хочет отыскать убийцу своей подруги, и чтобы узнать его имя, она находит меня и просит, чтобы я помог ей в этом. Возможно, она наивно полагает, что может реально приблизиться к убийце, чтобы посмотреть ему в глаза и отомстить, реально отомстить. Вот почему она была вся на нервах и готова была даже переспать со следователем, чтобы только добиться своей цели. И она добивается ее, узнает, что Лину убил именно Рокотов. Ей очень важно знать его имя, чтобы не ошибиться, не промахнуться и не убить (почему бы и нет? я помню блеск в ее глазах!) другого невиновного человека. Вот для чего ей понадобились отпечатки его пальцев в машине. И сама не хотела засветиться в этом деле, чтобы поскорее вернуться в Москву, к дочке Лины.

Моя мысль работала теперь только в этом, показавшемся мне наиболее правильным направлении. Почему Таня (Лина) так спешила домой? Почему покрасила волосы? Потому что, только став на время Линой, она может, во-первых, спокойно гнать машину подруги, пользуясь ее документами, во-вторых, какое-то время никому не сообщать о смерти Лины, чтобы девочку не забрали в детский дом, интернат…

Но где тогда тело Лины?!

И я отправился в тот роковой лес. По дороге я вспоминал все подробности нашей встречи с Линой, выражение ее лица, взгляды, голос, какие-то детали. Что меня сразу смутило? Способ, который она выбрала, чтобы познакомиться со мной. Такую странную и хрупкую схему мог придумать человек, находящийся в растерянности и полном отчаянии. Она нашла меня в интернете, почитала кое-что обо мне, наверняка долго вглядывалась в мой портрет, чтобы определить, что я за человек и можно ли мне довериться. Быть может, если бы она выяснила, что я женат, то есть ко мне в дом вот так просто ввалиться нельзя, то, может, подкарауливала бы меня в каком-нибудь другом месте.

После выпитого ночью с Вадимом голова болела, да и настроение было отвратительным. Новой информации о местонахождении Рокота не поступало, он как в воду канул. Все остальные дела я пока что отложил, потому что все мысли были заняты двумя подругами.

И чем больше я приближался к лесу, к тому месту, где помимо нападения на Лину (или Таню) Рокот добил своего подельника Миху, тем больше становилось уверенности в том, что Лины Круль уже нет в живых. Будь она жива, может, и ее подруга не выглядела такой изможденной, с мертвым взглядом красивых карих глаз. И не тряслась бы, не стучала губами. Я же все это видел, но списывал на стресс после встречи с Рокотом.

«Я хочу, чтобы этого Рокота или как его там… поймали и посадили в тюрьму. Если это действительно Рокот…»

Вот-вот, если это действительно Рокот.

Я вышел из машины примерно в том месте, где недавно стоял «Фольксваген» Лины. Было теплое и солнечное июньское утро. Роса блестела на траве и цветах. Красивейшее место. Прямо под ногами я увидел заросли земляники, наклонился и сорвал гроздь красных душистых ягодок. Какие же они были сладкие и ароматные! И как приятно хрустели семена на зубах.

Я двинулся вдоль кромки леса к опушке. Высокие стебли полевых цветов касались кончиков моих пальцев. Чудесное разнотравье, какая радость для глаз! И надо же было этому смердящему животному Рокоту забраться именно сюда, в этот рай! Его место точно в преисподней!

Мне не хотелось думать о том, что Лина (она же Таня, черт возьми!) оставила тело подруги где-то здесь, в лесу или на земляничной поляне. Нет-нет, если она отправилась вместе с ней в такое далекое путешествие, только чтобы отдать дань тете, да к тому же еще так переживала о ее дочке, то не может такого случиться, что она вот так возьмет и оставит тело подруги разлагаться на солнце. К тому же она сама заманила, можно сказать, нас с Вадимом сюда, в лес, поэтому не стала бы рисковать тем, что мы можем его здесь обнаружить. Но она могла похоронить ее. Хотя, думая об этом, я вообще не мог представить себе Лину с лопатой в руках, копающую могилу. Где бы она взяла лопату? Да и вообще, это такое сложное дело — копать землю!

И тут вспомнил, как она выглядела тогда, вечером, когда я так обрадовался ее возвращению, потому что не был уверен, что вообще увижу ее. Это была наша вторая ночь. У нее лицо было землистого цвета, волосы растрепаны, одежда в пыли… Она выглядела так, словно… Она сразу же бросилась в ванную комнату. Где она была весь день? Что делала?

…Я шагал, щурясь от слепящего солнца, и пытался представить себе, где она могла бы купить лопату, какое-нибудь одеяло, чтобы завернуть тело подруги. Иногда просто машинально я жестоко срывал «с мясом» кустики земляники, жевал их вместе с листьями… Я был зол, и зол прежде всего на себя, на свою близорукость и слабость. Я так расчувствовался, разнежился в ее присутствии, что совсем потерял бдительность, да что там — мозги! Я ненавидел себя!

В себя я пришел, когда услышал шум подъезжающей машины. Обернувшись, я увидел, что это местное такси. Я завернул в лес и уже наблюдал оттуда.

Из машины вышли двое — мужчина и женщина. Мужчина нес корзину для пикника, женщина, похоже, плед. На женщине было нарядное желтое платье, мужчина был одет в спортивный синий костюм. Такси уехало. Парочка отправилась в мою сторону, то есть на большую земляничную поляну.

Я, чтобы не привлекать к себе внимания, продолжил свое восхождение к тому месту, откуда открывался вид на город, но шел уже лесом, пытаясь абстрагироваться и представить себе, где бы я закопал тело. Ясно, что не на поляне. Но и не в глубине леса, потому что там можно потеряться. Если я не ошибся в Лине, и она, нормальный и адекватный человек, попавший в сложнейшую ситуацию, решила похоронить подругу с тем, чтобы потом когда-нибудь вернуться за ней, чтобы перезахоронить (о чем я вообще думал как о каком-то противоестественном и нереальном плане), то место надо было выбрать запоминающееся и вместе с тем такое, где могилу можно прикрыть ветками. Иначе земляной холм со свежей землей сразу бросится в глаза тем, кто окажется в этом месте.

Быть может, я, так ничего и не обнаружив, вернулся бы обратно в машину, если бы уже на самой опушке, в тени огромной сосны, росшей чуть в стороне от леса, не заметил небольшое голубое пятно в траве. Цветов такого оттенка здесь не росло, в основном цветы были желтого, розового и белого цвета. Я прибавил ходу, потому что как-то сразу определил, что это: такого лилового оттенка тонкие силиконовые перчатки всегда в большом количестве закупались моей бывшей женой, которая абсолютно все, начиная от уборки и кончая замесом теста, делала в этих перчатках. Она покупала их в аптеке на рынке. Мысль моя заработала, выдавая мне возможный маршрут Лины: лес, рынок, аптека, лес. На рынке она и лопату купила, и одеяло, в которое завернула труп.

Я вышел из леса, оглянулся — парочки с корзинкой для пикника нигде не было. Должно быть, они, заметив мою машину на обочине, решили переместиться на другую поляну или расположились неподалеку в зарослях дикой смородины.

Я приблизился к сосне, наклонился, чтобы разглядеть лиловое пятно. Да, это была силиконовая перчатка, застрявшая в траве. Я, достав из кармана и надев свою «дежурную» белую хирургическую перчатку, поднял ее. Лиловая улика была порвана.

Я поднялся и теперь стоял напротив сосны, испытывая странное чувство победителя. Да, я победил все свои сомнения и нерешительность, как бы больно мне ни было, и теперь стоял с порванной перчаткой в руке и четко видел перед собой заваленный большими сосновыми ветками холмик. Слева, из густых, прилегающих к лесу зарослей смородины, торчал едва заметный свежеструганый черенок лопаты. Новой лопаты. Она копала в темноте. Устала, бросила лопату и забыла про перчатку.

Я мог бы схватить лопату и начать копать, предварительно расчистив могилу. Но не стал.

Вздохнув, достал телефон, собираясь позвонить ей. Лине-Тане. На языке вертелось: «Я ее нашел».

Но вместо этого я спрятал перчатку в карман, взял лопату и быстрым шагом пошел к машине.

16. Германский след

Тамара не обладала той степенью воображения, которое помогло бы ей увидеть усадьбу в том первозданном, роскошном виде, какой кружил голову Василию Карташову. Она шла за Василием по лесу, спотыкаясь в своих балетках и постоянно отряхивая подол своего свежевыглаженного желтого платья с пышной юбкой от какого-то застрявшего в складках хлопковой ткани лесного мусора, хвойных иголок и просто пыли. Совсем не так она представляла себе это место. Ей казалось, что усадьба расположена все же поближе к поляне, где можно было устроить пикник, расстелив на траве плед и разложив еду. Однако за время, прошедшее с того момента, как в этом огромном доме умерла жизнь, вокруг него успели вырасти огромные сосны. И это просто чудо, что сохранилась хоть и еле приметная, но все же дорога, мягкая от рыжего полуистлевшего хвойного слоя.

Поначалу они и шли по этой дороге, которая тянулась от шоссе, среди цветущего луга, к лесу, а потом должна была привести прямиком к развалинам усадьбы. Но и Василий, и Тамара, как оказалось, не могли спокойно пройти мимо первых, еще маленьких, сливочного цвета маслят! Их блестящие рыжие шляпки с налипшей на них хвоей так и заманивали в лес, все дальше и дальше от дороги. Вот так в корзине для пикника появились крепенькие, молочной спелости, пахучие грибы.

— Вот она, я вижу ее! — вдруг вскричала Тамара, когда, подняв голову от россыпи маслят, увидела между стволами сосен словно призрак огромной бело-голубой усадьбы Прозоровых. Конечно, она бывала здесь и раньше, но всегда, дойдя до крыльца, поворачивала обратно. Боялась заходить внутрь, считая, что там на каждом шагу можно наткнуться на человеческие экскременты.

На этот раз Василий собирался показать ей все то, что уцелело внутри, — бальную залу, комнаты, коридоры, лестницы.

Василий моментально оказался рядом с Тамарой, обнял ее и, как-то театрально выкинув вперед правую руку, обвел ею пространство, вот, мол, дорогая, смотри, любуйся на эту красоту.

— Скажи, потрясающе?! А если прищурить глаза и постараться не видеть каких-то пятен на фасаде, облупившихся колонн и всего того, что с ней сделало беспощадное время, то она покажется тебе просто грандиозной, потрясающей, настоящим дворцом!!!

Тамара прищурилась. Да, действительно, когда-то, в прошлом веке, много поколений назад, здесь действительно было красиво, и в этой усадьбе кипела или, скорее всего, медленно и со вкусом протекала жизнь. Тогда ведь и темп жизни был другой, неторопливый.

— Вокруг усадьбы был разбит парк, повсюду росли розы, я же видел гравюры и акварельные наброски неизвестного крепостного художника, работавшего на графа. Кстати говоря… Ну, Томочка, пойдем же скорее… — Василий взял ее за руку. — Так вот. Что я хотел сказать-то? Ах да! Розы! Представляешь, до сих пор вокруг усадьбы густо растет шиповник — это графские розы так одичали и превратились в шиповник. Да ты сама сейчас все увидишь!

Когда Тамара приблизилась к усадьбе, ей показалось, что она видит перед собой гигантский разложившийся труп какого-то космического животного. Колонны представились ей ногами, а куполообразная крыша-козырек парадного крыльца — верхней, с затейливой попоной, частью его головы. И внутри все внутренности останков этого монстра отливали перламутровой голубизной тлена. И какое-то зловоние, замешанное на сырости и запахе плесени, ударило в нос.

— Вася, я не пойду туда… Пожалуйста…

— Ну, ладно, как хочешь! Оставайся здесь. Вон можешь постелить плед на ступеньку, садись, слушай пение птиц и нюхай аромат шиповника. Только в несколько слоев сложи плед, чтобы ничего себе не застудить, — произнес он слова заботы, чувствуя себя настоящим мужчиной и даже позволив себе поиграть в супруга. — А мне нужно тут все поснимать.

В отличие от Тамары, он находился в радостном, возбужденном состоянии от встречи со своей мечтой. И если Тамару мутило от запаха плесени, то Василий не замечал его и наслаждался ароматом шиповника и свежим, настоянным на хвое воздухом. Он был счастлив, входя под высокие своды бального зала, да что там — он слышал музыку, какую-то мазурку или вальс…

Немного придя в себя, он достал фотоаппарат и принялся искать наиболее выгодные ракурсы для снимков, откуда части усадьбы представлялись более привлекательными, живописными, ярко подсвеченными солнечными лучами. Понятное дело, что в кадры не войдут совсем уж явные следы разрушения. Гринберг, приехав сюда, и сам все увидит. Сейчас же надо сделать все возможное, чтобы он, разглядывая фотографии, все больше и больше влюблялся в дом своих предков. И чтобы у него появился такой здоровый зуд навести здесь порядок, восстановить стены, покрасить их, облицевать мрамором колонны, укрепить балки, отремонтировать крышу, восстановить красоту величественной лестницы, вырубить лес и разбить парк!

Конечно, все эти работы стоят огромных денег, даже страшно предположить, в какую сумму ему может обойтись все это. Но если у человека есть деньги, причем большие деньги, так почему бы не пустить их на такое благородное дело? Да если бы сам Василий выиграл миллионы, он буквально все, до копеечки, потратил бы на усадьбу! И это при том, что он не потомок Прозоровых, а просто скромный музейный работник.

Василий так увлекся съемкой, что добрался до самых дальних уголков усадьбы, попал в какие-то явно хозяйственного толка помещения, возможно, кухню, потому что в самом углу стояла разрушенная огромная печь с дымоходом. Здесь запекали поросят и жарили рябчиков, готовили кулебяки и квасили капусту с брусникой, пекли блины и заваривали чай. Конечно, ничего не осталось от старинной утвари, ни одной кастрюли или котелка, ни одного половника. Но все равно здесь сохранялся какой-то дух старины, сытой и богатой жизни.