Кузнец. Золотая Орлица

— Я решил, что потребую с тебя.

— И что же?

— Генератор. То самое средство добычи энергии из пространства — с подробным разъяснением всего, что с ним связано. Я так понял, сделать его первично можно и нас?

— Умно. Да, это возможно. Но я поставлю тебе условие. Два процента эффективности.

— Вот этого вашего балансира? Один.

— Два. Ну, полтора.

— Договорились. Пошли.

Спецэффектов при переходе не было. Две кровати в соседней комнате, тихое гудение "стасис-коконов", как она ухмыляясь их назвала.

— Ну что, соратничек, прокатимся?

— Что-то ты….

Мир померк.

Еще не открывая глаз, я почувствовал, что я где-то в другом месте. Было прохладно, мокро, тихо. Где-то пела птичка. Я открыл глаза. Вижу неплохо. Поднял руку — длинная, пальцы коротковаты. Грязнющая, ногти обломаны неровно. На руке рубаха, из грубой небеленой ткани — лен, что-ли? Подшито вручную. Чем так воняет?! Это от меня, я что обо…?!!

Вскакивать я не стал, но руку положил на лицо. Борода — редкая, поганенькая, судя по всему. То есть я где-то?

Я с трудом поднялся — мышцы были, крепкие как веревки — но какие-то странные. Склон, кустарник — внизу деревня. НИ ОДНОГО крупного здания. Церковка маленькая, дома под соломенными крышами — местами черепица. Где я? Средние века, как обещали, кажется. Твою мать, на что я согласился?! Как я на это вообще пошел?! Почему…

"Да, это была я."

— Дениз. Ах ты…!!!

"Даже не пытайся. Даже не пробуй мне мораль читать. "

— Что тебе НА САМОМ деле нужно от меня, сучья ты тварь?!

"Образ принятия решений. Мы не можем создать конструкцию, как вы не можете сделать нормальный каменный топор… Мы не могли и выучиться этому. Я, например, с трех до двадцати лет росла в вирт-капсуле. У нас нет даже навыков материального манипулирования — меня учили этому десять лет. Ты хоть представляешь сколько стоит тренировочный зал?"

Мать твою, как я вообще мог пропустить такую телегу — "Выучись для нас"! Что значит "выучись", если тебе даже не рассказывают чему… Господи, ах ты!!!!

"Да. Ты прав. Ты учишься — а я смогу получить образ инженерного мышления в примененной его части. Получить такое можно только в динамике. Получить и передать его для…"

— То есть сейчас ты по факту живешь во мне как…

"Знаешь, негативный образ мыслей и…"

— Охренеть, разговорчивые глисты пошли!!!

"ХВАТИТ уже поливать меня грязью! Если тебе так легче — валяй, но ты же от этого и пострадаешь. Сейчас у меня сил нет тебя стабилизировать. "

— Я тебя, паразит поганый, убью. Лопатой раздавлю как червяка!!!

"Давай. Когда вернемся — лично убей. Можешь бить. Можешь изнасиловать. Сопротивляться буду только по заказу. Валяй. Каждый процент мощности — это два миллиона человек. Это шанс нам вырваться из адской ловушки гравитационного тандема. И ДА — я пойду за это на все. Ты что, думаешь в такое дело пошлют того, кто хоть чуть-чуть засомневается, кто хоть что-то пожалеет? Я — спецназ. Я — надежда своего купола. Меня выбрали из пяти с лишком тысяч. В меня вложили двадцать семь жизней. ДВАДЦАТЬ СЕМЬ ЧЕЛОВЕК даже не появятся, чтобы ты на меня тут орал. Ты — наш шанс на жизнь, поганый — но шанс. Уж твоё презрение меня точно не остановит."

— Ни хрена ты не получишь. Сдохнешь без толку…

"Правда? Хочешь сказать, ты лично подохнешь от голода, но не сдвинешься с места? Ну-ну. У нас простой выбор: или я смогу тебе помочь, или я просто буду тихо сидеть."

— Состояние моей психоматрицы, нестабильность необходимая — это твоё вранье?!

"Нет. Просто дело не в передаче. Разумеется, неважно, что перегонять."

— Так ты дожидалась пока я ослабею?!

"Ну, не совсем — но человек, которого бросили, эмоционально очень нестабилен. И я могла понизить твою критичность. От себя замечу, даже в этом твоём состоянии мне было адски трудно. Да, я тебя обманула — иначе ты бы не поверил."

У меня не было слов.

"Но, обрати внимание, я тебя обманула — но не наврала. Один процент мощности в результате оптимизации твоим мышлением — и ты получишь все, что только пожелаешь. Мы и правда в районе 12-го века. Кажется, Франция."

Лично мне нечего обсуждать с глистами. Я встал (с трудом) и на ходу пытаясь привыкнуть к худому, нескладному и не сильно хорошо чувствующему себя телу, побрел вниз — к ручейку. Штаны стирать. Благо — босой, причем похоже почти всегда. Хоть не холодно.

Не интересно, что за тело тебе досталось?

Ага, спроси — и получи порцию вранья незабесплатно. В принципе — был слабоумный, доживший до юношеского возраста. Если наложить на это то, что я знаю о этой эпохе — семья его содержала по местным меркам состоятельная. Пошляюсь по деревне, позора не увеличит. Глядишь найдется родитель или родственник. С этого и начнем.

Прежде, чем идти куда-то "в люди", я поискал более-менее укромное место у ручья и стал стирать штаны. Заодно и сам хоть слегка помылся — тело мое было уже вполне взрослым и довольно грязным. Нет, не заросшим грязью — но липким. Наверное, и вонючим — но свой запах не чувствуешь… В смысле, на фоне, так сказать, основного источника вони. Мыла, жалко, нет. И холодно.

— Ах!! — раздалось из противоположных кустов. Опа. Я прикрылся штанами, и попытался что-то сказать молодой женщине, которую, похоже, смутил.

— Э-э-э… Puella nolite timere…

Язык почти не слушался. Да, похоже речью мой реципиент не баловался. Только пятки у девушки засверкали. Одета она была в блузку (как-то надо назвать этот вид рубахи?) и длинный домотканый сарафан, только с талией. Обуви не было.

"Твоя псевдолатынь тут не к месту. Слушай их речь, примерно недели за две наберешь словарь…"

Отвечать глисту — и не подумаю. Общайся со своими собратьями по подходу к жизни.

Входить в деревню пришлось в мокрых штанах. Надеюсь, меня не встретят вилами?

— Niflàs! Niflàs! — завопили сзади.

Я обернулся. Какая-то мелкая троица от пяти до восьми, наверное. Одета в рубахи, самый мелкий — только и в рубахе. Они шуганулись от меня, но быстро вернулись.

Niflàs… логически рассуждая, "дурачок", наверное?

Дети как-то споткнулись о мой взгляд. Э-э-э?.. "А чо я сделал?!" Попробовал улыбнуться — вообще сбежали. Это чего это? У меня неприятности? Я чего-то не отмыл? Я должен был что-то сказать?

Пошел дальше. В-основном, дома в деревне были каменные — но крыши из соломы, окна крошечные, затянутые мутной пленкой. Ну да, стекло денег стоит. Двери низкие, закрыты не везде — так что за порогом виден земляной пол. Небогато. Изгороди низкие, в-основном что-то вроде винограда. Кстати, виноградник на подходе я увидел только один, и плети там были какие-то мелкие. А так — нарезанные кусочки под пшеницей. Или ячменем.

Из-за изгороди что-то мелодично спросили. Я посмотрел туда, там обнаружилась тетка лет наверное тридцати. Спросила она мелодично — но я даже слов не разобрал. Она успокоительно улыбнулась. Я тоже попробовал робко улыбнуться. Она присмотрелась ко мне и ее улыбка увяла.

— Niflàs? — спросил я в попытке типа пошутить. Тетенька посмотрела на меня странно с увядающей улыбкой и отступила. Я развел руками и пошел вперед. М-да. У меня рога выросли? Или что?

"Чего она испугалась?"

Интересно, а мысли мои это существо не слышит, да? Будем пока так считать.

Единственное, что пришло мне в голову — для ориентации дойти до церкви. Я и пошел, ориентируясь на невысокий деревянный католический крест, но дойти никуда не успел — сначала я услышал шум, а потом из-за поворота на меня вывалилась активная толпа, размахивая какими-то тряпками, с крестом впереди, деревянной статуей — я с перепугу увидал даже ее скошенный нос и заметался глазами по сторонам.

Твою ж мать, как же это я так накосячил-то, что меня сразу жечь собрались?! Я дернулся вправо, влево — священник (по рясе судя) сделал мне страшные глаза и что-то молитвенно заорал. Я свалил все-таки налево, упал на колени и собрался выворачиваться. В ушах аж стучало, я уже набрал в грудь воздуха и…

Слава Богу, я не успел заорать благим матом "Pater noster, qui es in caelis…". Толпа со вздохами, ухмылками и уже поднадоевшим "дурачок" обогнула меня. Да, насчет "позора не увеличит" — в жизни всегда найдется место подвигу. Вот это я выдал — принял крестный ход "моление о полезном" за поход на деревенского дурачка… М-дя. Только штаны исгваздал заново. Отпустило меня не сразу, в ушах все еще бился пульс, и меня начало трясти.

Потихоньку встал, слегка отряхнулся и собрался присоединиться в хвост процессии — хоть пошляться по деревне, как меня хватко, ловко и привычно ухватили за ухо. Уй!!

Довольно высокая — всего на полголовы ниже меня — одетая в серое платье непривычного покроя, тоже босая женщина лет… По запястью прикидывая — сорока, а по лицу так и к семидесяти, глаза серые, волосы — каштановые, седые уже. Гневно покрикивая потащила меня куда-то. Ну — мать, соседка, тетка? Вообще, больно же! Но, наученный горьким опытом, я больше разговаривать не пытался, да от меня ничего и не требовалось.

* * *

Анри-убогий был для матушки Орели вечным горем. До двадцати весен все у нее складывалось, хвала Господу, хорошо.

Семейство ее было не особенно богатым, но и не бедным — надел имели свой. Было у неё шесть братьев и сестер и — милостив Господь! — прибрал Он к себе только двоих, в том году, когда случился град, побивший и виноградники, и посевы. Не тот град, после которого отец Николя перекрывал крышу на церкви новой черепицей и не угадал с волной, а тот во время которого посекло коров на верхнем пастбище.

Матушка её, Бригитта, как подобает, держала ее в строгости — но не в обиде. В деревне была известна она как хорошая ткачиха, и её выучила. Когда стала Орели в возраст входить, ткали они с матушкой вместе — и отец, договорившись с кузнецом, собрал ей собственный станок. В тот год удалось им продать полотно на ярмарке в городке, и вырученные деньги отец отдал за ней в приданое.

Далеко ходить да долго ждать не пришлось. Кузнец, присмотревшийся к ней, сговорил её за своего сына, ходившим в те поры у него молотобойцем. Деньги, все восемнадцать су и пять денье за полотно, остались, считай, в семье — кузнец как бы продал за них две сковороды да вилы — которые отец включил в её приданое. Почитай, что за полцены всю цену получили. Кузнец вдовел, так что вошла она в дом его да сына полноправной хозяйкой. И в первый же год — вспоминала она не без удовольствия — на рубахи да порты что мужа, что свекра ее многие не без зависти посмотрели, да.

Как подобает доброй жене, понесла она в первый же месяц, и благополучно разрешилась от бремени крепким и горластым мальчишкой. И в тот год не было в деревне женщины счастливее её: хозяйки богатого дома, жены будущего кузнеца, молодой матери.

Как ей потом отец Николя говорил, Господь знает, за какие грехи наказывает. Она молилась — но не послал ей Он такого разумения. Не сговорились с проезжими купцами кузнец сыном, а может и сговорились — да потом купцы платить пожалели (вся деревня знала — слово кузнеца покрепче его же железа будет!)… Побили их обоих, крепко побили. В тот день жалела она, что считался муж её парнем тихим — может, дрался бы больше, получше бы сладилось. Свекр её так и не оправился — помер. Мужа она за месяц выходила, да под корень его срубили, и деток её всех нерожденных вместе с тем.

Ну да — в горе и радости, сказано ли слово? Сказано. И она свою гордость имела. Может и зря — но во грехе жить Господь не велел.

Муж ей так-то ничего не сказал. Да только что там было спрашивать — через пять-то годков стало видно, что сыночек её Анри крепкий… да убогий. И тогда то видать стало, что ничего кузнец Тома не пропустил и не забыл. Ничем её не попрекнул, из дому её с сыном не выгнал, а она уж знала — на достаток его многие облизывались. И разговорчики про божье наказание быстро прекратил — как мельника в запруду кинул, под самый бережок — где грязи побольше, так все и закончилось.

Так и жили.

По годам двенадцати, когда бы уж в подмастерьях мальчишке ходить, стал его Тома-кузнец в кузню водить, да только толку, конечно, не видали. "Ы-ы-ы" да "Ы-ы-ы", вот и весь разговор. Мрачнее тучи кузнец возвращался, да видно судьба такая. Приставил его кое-как мехи качать, все помощь.

Года два назад прибился к кузне беглый. То-ли слуга, то-ли горожанин какой от долговой ямы сбёгший — Дидье. Какая-никакая, а все помощь. Тома не сказывал — но она ж не первый год жила, все ей сказали, всё рассказали — и что с мельничихой Дидье в две спинки играл, и с прочими виноград по зиме собирать ходил, а после интерес завел — дочку мясника. А девица ушлая, два месяца он за ней бегал — и поставила она ему условие, что, мол, пойдет в жены — как он себе кузню сделает… Ох, не дошло бы до беды. Всяко найдутся у нее монетки до прево обидчика дотащить — только ведь работника тем не вернешь.

— Матушка Орели, матушка Орели! — соседский постреленок подергал ее за рукав, отвлекая от благочестивого пения гимна. — А ваш Анри опять с кузни сбег, и смотрит не по таковски!!

Ах ты-ж, Господи, что же это делать-то?!

Но не попустила Дева Мария-заступница — и до выгона не дошли, как оказался перед всей процессией её дурачок. Подергался — да на обочине на колени упал. Хорошо еще, на дороге орать не начал!

Как дошла до него — взяла грех на душу, ухватила его, да потащила к работе. Пошел смирнехонько — даже и не стал ей, как бывалоче, руками-то махать. А смотрит как-то и правда не как всегда. Ох ты, святая Мария, что ж еще нам судьбина уготовила?

На душе у матушки Орели было неспокойно — что-то случилось, что убежал Анри. Дурачок-то мехи качать любил, не просто так побежал. Ой, не просто…

* * *

Меня снова вытащили за деревню, теперь по склону мы поднимались вверх — там оказалась вполне удобная тропинка. Что-то такое бурча под нос, больше уде не за ухо — просто шпыняя твердым кулаком в спину меня гнали куда-то вперед.

Тропинка оказалась не сильно длинной — и вывела нас к большому навесу, под которым было как-то тяп-ляп сложена пара стенок без окон. Первым делом я увидал у левой стенки его. С трубой, с мехами, с рабочим столом и углями. Горн!!!

У горна как-то вяло шевелился мужик — не очень высокий, в серых портах и кожаном фартуке. Жилистый, с длинными руками — весь в следах ожогов, въевшейся сажей. Неровно подрезанные волосы — кузнец. Лицо — жесткое, морщины резкие, смотрит мрачно.

— Тома!

Тетка всплеснула руками и бросилась к мужику что-то причитая. Повод был — у мужика была рассечена бровь и заплывал глаз. О как — это чего ж тут было? Мужик что-то буркнул, отмахнулся от нее как от мухи и зыркнул на меня. А потом и рявкнул — указывая на ручку мехов.

Что, покачать мехи? Да не вопрос. Что ж это вы, почтенный так нервически орете? Я взялся за полированную тысячами часов работы рукоять и, поглядывая на угли, стал качать мехи.

Алилуйя, братцы!! Вот это везение!!! Да я, оказывается, пристроен при кузнице! Ну, жизнь налаживается. Пока тетка с мужиком ворчали друг на друга, я осмотрелся. А где наковальня?! Горн — нормальный открытый горн, только неровный — кирпичи ручные и зольника нет. Клещи вижу, развешаны по правой стенке. Мехи есть. Мусор какой-то накидан… А наковальни нет. Я растерянно продолжил оглядываться. Из за тростниковой крыши было видно еще что-то вроде большой трубы, это точно не наковальня… Но на чем-то же ковать надо?!

Рядом с горном стоял нормальный такой гранитный булыжник, и воткнут был в этот бульник кусок железа. С примерно выровненным верхом. О-о-о. И как это работает?

"А где это мы? Иван, а ты мне как-то отвечать собираешься?"

Ну, не на этой неделе.

Постепенно угли раскалились и мужик закинул туда округлую крицу — небольшую, килограмма на три. Меня на помощь не позвал — стал расковывать ее сам. Медленно, но настойчиво. А что все сам-то, молотобойца какого завалящего не нашлось?…

* * *

Вечерять Тома пришёл как обычно. Умылся, утерся. Матушка вынесла им с Анри по миске с ячменной кашей, кувшин пива, краюху хлеба.

Ел Тома неспешно, её причитания вроде как и не слушал — но, съев половину, буркнул.

— Ушел Дидье.

— Так и чтоб ему пусто было, свинье неблагодарной! Да чтоб его…

— Перекупил для него мясник железо. Все перекупил, что мне везли.

Матушка сразу замолчала и села, как будто потеряла силы. Её не нужно было объяснять, что случилось.

Дорогая штука — железо. Вроде и не так много надо, а не уголья — не нажжешь в яме. Тома всегда еще по весне договаривался с проезжими торговцами, что привезут ему двести-триста фунтов в крицах. Мясник, перехватил торговцев ради будущего зятька. Знать, не только Дидье девка ухо жевала. Отдал ему железо караванщик — да и ушел.

Кто перед страдой продаст железо? Да и пока туда-сюда (А куда — туда? А мула-то, не то что лошади — где взять в страду?!), куда все пойдут? Может и поганые лемехи да вилы будет Дидье ковать, да только — вот они. И сколько искать? А только починкой — много ли заработаешь? Надолго ли запаса хватит?

О том еще старый кузнец думал. Что, мол, делать будем — коли доброго железа не укупим? Мало ли, война какая? Хаживал в парнях старый кузнец в дальние земли с торговцами. Где бывал — мало сказывал, но строил в свой последний год у кузни стенку хитрую, канаву копал. Да только не успел, и что делать — не рассказал. Хоть и купил камня диковинного целый воз, да особые мелкие камни за работу, бывало, брал. А Тома — куда бы пошел?

Покупали железо, как и все — хватало. Еще удивлялись, чего это старый чудит. А вот, оказалось, старик о другом думал — секретом сына защитить хотел. Да не сложилось. Не успел.

Вот и к ним пришло… Да, год они протянут. А потом? А Тома уже не молодой. И на следующий год денег на заказ железа уже не будет — да и проклятый мясник никуда ж не денется. Что ж это, Господи? За что ж это?