Двойной карамболь

Костя позвонил через месяц и сказал, что я был прав — придется идти. Он пригласил меня в горы, но я отказался, побаиваясь все испортить. В середине мая он получил первый отпуск, набил рюкзак в расчете провести на Массиве дней десять. С первого июня у него была оплаченная путевка в дом отдыха.

Маршрут не удался — не повезло с погодой. В те дни даже в городе сбило дождями цвет фруктовых деревьев. Горы завалило снегом.

Костя застрял под перевалом и, проваливаясь по грудь, рискуя попасть под лавину, еле выбрался из ущелья. Вернулся он измученный, но повеселевший, будто там, в снегах, сбросил тяготивший груз.

Прошло лето. Я несколько раз собирался позвонить ему, но по разным причинам откладывал встречу. Потом стало не до того.

Был промозглый ноябрьский день. Утром выпал сырой снег, а к вечеру город размесил его в коричневую слякоть. Я шел на работу мимо рынка и чуть не споткнулся об обрубок человеческого тела, пристегнутый к тележке на шарикоподшипниках.

Безногий путался в толпе зевак, обступивших наперсточников, шныряя среди штанин и мокрых сапог. Из-под ворота его грязной рубахи торчала трубка, к которой время от времени он прикладывал горящую сигарету и через сморщенный пластик выпускал струю дыма.

Я хотел проскользнуть мимо, даже спрятал лицо за воротником пальто и надвинул шерстяную шапочку на глаза. И все же он узнал меня. Схватил за полу, громко и скандально застучал по тележке деревяшкой, которой отталкивался от земли. Не поднимая головы, я вытащил из кармана «честно» заработанную полусотню, он выхватил ее у меня из руки, оттолкнулся рывком короткого тела, тележка загрохотала подшипниками, скатываясь по грязному асфальту. И вдруг, как насаженный на стержень, он резко обернулся, подмигнул и беззвучно прошлепал иссохшими губами:

— Живем, парень!

Я стоял в людском потоке, растерянный, испуганный, как много лет назад, когда был зажат шеренгами надвигавшихся автомобилей и вилкой трамваев, мчавшихся навстречу друг другу. Ясно вспомнилось, как с другой стороны рельсов неловко метнулся мужик с тяжелой челюстью и, оторвавшись от земли, грузно ударил меня телом, как я, дрожа, обхватив бетонный столб между путей, а по канавке у моих ног потек кровавый ручей, над которым клубился жирный пар.

Прошла зима, и Варнаков позвонил сам: у него опять началась болезнь, та, что и год назад. «Не пошел в свое время спасти друга, теперь будет ходить каждый год, спасая себя!» — раздраженно думал я, не зная как помочь ему.

Так и вышло. Несколько лет подряд происходило одно и то же: Варнаков уходил к перевалу, через который когда-то беспрепятственно прошел с исчезнувшим другом. Он все делал как надо, вставал и собирался ночью. При хорошей луне выходил еще до рассвета.

Пересекал ледник и шел к основному подъему крутого кулуара; нарастало жутковатое ощущение, что кто-то там, за вершинами, взводил курки гигантских дробовиков. Костя поднимался выше, до рубежа, к которому перевал позволил приблизиться в прошлый раз — раздавался грохот: вниз летели камни и лед, фуркая, их обломки проносились совсем рядом. Он уворачивался от смертельных ударов, не раз пытался и под камнепадом подниматься вверх. Но рано или поздно не выдерживал, подставлял камнепаду незащищенную спину и бежал вниз, хотя это было еще опасней, чем стоять на месте.

За последние годы он даже привык к этим обстрелам. Здравый смысл заставлял отступать, и Варнаков спускался к покинутой стоянке, приходил в себя, возвращался домой, выбирая обратный маршрут посложнее, вымещая злость на попутных вершинах и перевалах. Все они позволяли взять себя, и только Массив не принимал.

Но возвращался он поздоровевшим, думая, что исцелился навсегда и рассказывал о своих похождениях только следующей весной, когда начинал чувствовать приближение очередного приступа.

— Что бы ты там ни думал по своей профессии, — говорил мне, — но после маршрута остается чувство, будто Массив пытается от меня чего-то добиться, как дрессировщик от зверя: а я не пойму чего.

В прошлом году он снова собирался на очередной маршрут, укладывая снаряжение. Вдруг полоска света с лестничной площадки бесшумно пронизала прихожую и цепочка цветных карабинов, среди разбросанного альпинистского снаряжения, засияла радугой. В дверном проеме появился Ленька. Рот его раскрылся от проглоченного слова, руки непроизвольно потянулись к цепочке. Длинный и жидкий, как полугодовалый дог, юнец сглотнув слюну и жалобно проскулил:

— Дядь Коть, возьми меня с собой!

— Молод еще, — не оборачиваясь, ответил Костя. — Вот следующей весной, если закончишь школу без троек…

Ленькины глаза помутнели от обиды. Условие было невыполнимым для закоренелого троечника. И вдруг приснилось Варнакову, что он поднимается на перевал вместе с племянником. И полегчало на несколько дней.

Я знал, что Костя любит своего племянника как младшего брата. И Ленька, выросший без отца, всю свою тягу к взрослому мужчине отдал деду и «дяде Коте». Разница в их возрасте была всего-то лет в десять, потому и дядей Ленька называл Костю шутя.

Когда я услышал, что Варнаков берет с собой в горы племянника, мне стало немного не по себе. Я встретился с ним перед маршрутом, еще не задал ни одного вопроса, а он стал жаловаться и оправдываться, что мать с сестрой пристали: своди да своди в горы. Ленька и самовольно может уйти, если захочет — разве в горах у него может быть друг надежней родного дядьки?

Я кивал, соглашался, исподтишка заглядывая в его глаза. Не страх был в них, там мельтешил ужас. Костя смотрел мимо и еще отчаянней доказывал мне, что не мог не согласился взять племянника. Я же опять не имел ни времени, ни желания идти с ними и молчал, с жутковатым любопытством ожидая развязки. Дома открыл наугад настольную книгу и прочитал: «Грех она лишь один совершила, а после зло одно новым злом исправляла!» «О Медее? Или обо мне? Или о Варнакове?» — подумал с неприятным предчувствием, откладывая книгу в сторону.

* * *

Вдалеке ненавязчиво рокотала река, робко попискивали комары над головой. Дождь то тарабанил по тенту, то стихал. Мокрый ветер цеплялся за вершины промозглых елей. Варнаков наглухо застегнул вход в палатку, смакуя миг, когда ляжет и радостно уснет, как всегда засыпал в горах на пути к Массиву.

За палаткой слышны были потрескивание костра, смех, бренчание гитары. Это плотогоны расположились рядом. Два раза они подходили и приглашали к своему костру, но Костя, надеясь уснуть, отказался.

Ленька тоже не пошел, пока он был образцово дисциплинирован.

— Спишь?

— Не спится. Комары пищат, — пробубнил племянник и выбрался из спального мешка.

— Сходи к плотогонам, — добродушно разрешил Варнаков. И добавил строже: — Но в четыре подъем. Завтра весь день ишачить.

Ленька покладисто вздохнул, стал натягивать ботинки. Палатка содрогалась от его неловких движений. По воплям и хохоту у костра Варнаков понял, что племянника приняли в компанию без проволочек.

Но уснуть ему не удавалось: мешали плотогоны. Кто-то бубнил, неинтересно рассказывая известные горные байки Дождь все так же постукивал по тенту мелкими зарядами. Совсем рядом прочавкали чьи-то ботинки, задели растяжку, палатка дернулась.

Ленька чертыхнулся.

— Дядь Коть! Пойдем к ним. Все равно не спишь! Пойдем, а?

Одному не то.

Варнаков поворчал, но стал собираться, удивляясь своей покладистости. Он обулся, накинул штормовку и направился к костру.

Ленька полез в палатку, предусмотрительно сунул в карман горсть карамелек, прихватил две кружки.

Было самое время для историй странных, для историй страшных.

Подойдя к костру, Варнаков догадался по притихшему кругу возле огня, по монотонному голосу, что в компании та самая атмосфера, и поэтому постарался подойти тише, не нарушить ее. — …а турист слышит: кто-то ходит, — говорил парень с густой бородой, из которой торчал лишь облупившийся нос, блестели глаза, вытаращенные от поддельного страха. — Думает: может, кто из наших возвращается? Только собрался, значит, спросить. А тут под полог просовывается огромная рука — черная, вся в ссадинах, царапинах — и давай нащупывать застежки, открывать вход… Палатка распахивается, а там…

Варнаков подошел вплотную к плотогонам, хотел незаметно протиснуться к костру. Одна из девчонок обернулась… Затем даже уши заложило от визга. Бородатый откинулся назад, в щетине блеснули зубы.

В следующий миг промозглый воздух дрогнул от хохота. Рассказчик, схватившись за живот, ритмично откидывался и сгибался к огню, рискуя опалить бороду.

Варнаков сел, будто ничего не случилось, налил чай в кружку, отхлебнул, спросил насмешливо:

— Как через пороги пойдете, если от людей шарахаетесь?

И Ленька за спиной, смелый от незнания жизни, язвительно хихикнул:

— А они с завязанными глазами…

Ему, конечно, добродушно простили шутку. Хоть и утверждал, что ему восемнадцать и ростом с каланчу, на мордяшке написано — школяр!

Стих хохот. Молча пили чай и слушали рокот реки. Потом плотогоны пели под гитару. И это надоело. Бородатый все приставал к девчоночке, пытаясь насильно рассказать ей страшную историю. Она повизгивала, затыкая уши ладошками. Варнаков хотел уже незаметно уйти. Но девушка кивнула в его сторону:

— И не страшно, и не страшно! Вот пришел парень, сначала испугалась, теперь вижу — хороший человек. И не боюсь!

Другая девушка, постарше, не участвовала в бестолковом разговоре. Она смотрела на пламя, тихо выводила носом мотив пропетых песен. Варнаков давно обратил на нее внимание. Она встрепенулась, будто только сейчас услышала бородатого, и обратилась к сидящему рядом парню:

— Коля, расскажи-ка лучше, как мы встретили Белого альпиниста?! На Массиве. Не так уж далеко отсюда.

Сырая земля и раскаленные угли костра качнулись под Варнаковым.

— Какой из меня рассказчик? — промямлил парень с обветренной и чисто выбритой физиономией. — Ну, пришли. Троечный перевал там, спускаемся… Ну, ледник, моренное озеро. Место сухое, поставили палатку. Полдень. Думали полудневку сделать, а с утра восхождение по двоечке. А там, как раз на пути, трещина. Дай, думаю, сходим налегке на ледник, посмотрим, как через нее перебираться.

Мы с Антохой пошли, и Анютка, — кивнул на соседку, — не захотела одна в лагере оставаться. Слышали, как лавина сошла, но не видели… Спускаемся — нет палатки. Снесло в озеро. А сами — в чем были, в том и остались, даже без свитеров. Только у Антохи коробок спичек.

Коля замолчал, уставившись в костер, поморщился, вспоминая.

— Ни веревки, ни кошек — троечкой обратно не подняться. Есть два простеньких перевала, так это три дня ходу без продуктов, без теплой одежды. А что делать? Пошли, лишь бы не сидеть. А идти можно только в сумерках — на солнце отсыпались, ночь выживали. Все, думаю, крышка! Через два дня, чуть подъемчик — сердце заходится…

Опять замолчал Коля. Обычно пережитые трудности запоминаются ярче, веселей. Из этого парня и вправду рассказчик был никудышный или было что-то, что ему не хотелось вспоминать. Блики пламени старили и без того испорченное ветрами и солнцем лицо, превращая его в печальную маску. Девушка нетерпеливо передернула плечиками, продолжила рассказ сама:

— Днем солнце пригрело и вышли мы на такое место, где отдохнуть можно: ручеек, травка. Легли. Кто уснул, кто задремал. Я открываю глаза: какой-то парень разжигает примус. Посмотрел на меня, протянул кружку с чаем, а она горячая. Я потрогала и не беру, думаю, сон.

— Нет, это же надо! — оживился Коля. — Вот уж действительно: когда уходит последняя надежда — приходит странный человек. А может, он и не человек? — удивленно пожал плечами. — Давно это было.

— Вот так! Пришел, накормил. Провел нас через скальную гряду — напрямик. И знаете, без страховки, забрался по стенке, нас на своей веревке вытащил. А с другой стороны тропа по ущелью и даже вдали автотрасса виднеется. Мы еще и отдышаться не успели, а он ушел — спешил куда-то. Даже имя не спросили — не принято как-то расспрашивать, а сам не сказал.

У костра притихли. Девушка улыбнулась:

— Вот и вся история.

Варнаков спросил, членораздельно выговаривая слова:

— Парень высокий, светлые волосы, а брови темные?

— Да, знаете, что-то такое… Давно эта было… А вы его тоже встречали?

Варнаков не ответил, и снова спросил, ткнув себя пальцем в грудь напротив сердца:

— Вот здесь вытатуирован эдельвейс?

Коля пожал плечами, мотнул головой — не помнил.

— Что-то такое было, — наморщила высокий лоб девушка: — Я, помню, подумала: такое интеллигентное лицо — и татуировка… Что-то в нем было, что не вязалось… У него штормовка выгорела на солнце до белизны. Поэтому мы его так и назвали. Какие волосы, не помню.

Пожалуй, светлые… Вы его тоже встречали?

— Да, кажется! — буркнул Варнаков под любопытными взглядами притихших плотогонов. — Ленька, двенадцатый час уже, нам пора.

Ленька скорчил кислую мину, но пошел следом. И у костра ветерком прошелестел неодобрительный ропот. Нехорошо поступил Варнаков: надо было хоть как-то разрядить любопытство, придумать что-нибудь.

Они ушли. Был дождь или не было — облако залегло своим мягким боком в ущелье, и в воздухе, как гнус, висела влага.

— Так кто это? Дядь Коть? — не выдержал племянник, укладываясь на свое место. — Профессионал-спасатель?

Варнаков долго не отвечал, ворочаясь в остывшем спальнике. А когда пауза невежливо затянулась, сказал:

— Нет никаких ни черных, ни белых, это только символы удач, неудач. Мифы.

— Ничо себе мифы, если ты и рост и цвет волос знаешь, — возмущенно заворчал Ленька. — Вечно что-то скрываешь.

— Был у меня друг, каждое лето на Массиве пропадал. Наверно, его и встретили плотогоны, — притворно зевнул Костя.

Разбудить Леньку на рассвете не удалось. Но зато с восходом солнца племянник оживился, и даже слишком: набил свой рюкзак под завязку — затолкал все самое тяжелое. Чертыхнувшись, Варнаков согласился, только палатку не отдал.

— Не люблю, когда мешок упирается в позвоночник. Так мне легче.

Погода почти не менялась: в воздухе висела невидимая влага, рои мошек вился над головой. Они уходили все дальше от стоянки, ноги мокли в сырой траве. Костя вышел вперед, чтобы хоть немного сбить влагу с кустов и уберечь Леньку. Вдруг сзади раздался гулкий шлепок и утробный выдох. Варнаков обернулся: из грязной жижи торчали ботинки, рюкзак и два огромных Ленькиных глаза.

— Чо балдеешь? — обиженно прогнусавил он, поднялся и пошел к реке ополоснуть еще минуту назад яркий ветрозащитный костюм.

Варнаков расстегнул его рюкзак, вытащил мешок с железом, а заодно облегчил груз на пару банок тушенки. С полчаса племянник тащился следом молча, потом вырвался вперед и запел. Остановился он у прижима. Пришлось обходить его поверху, продираясь сквозь кустарник. Сырые ветки цеплялись за одежду, хвоя и колючки сыпались за ворот.

Варнаков вспомнил, что Алтай не любил лес. При таких вот переходах по чащобе злился, спешил, ворчал: «Этот лес, как город, сделать против тебя ничего не может и изводит по мелочам колючками, пакостями. То ли дело горы?! Благородство! Если и убьют, то поджентльменски — раз и нету! Умирая, уважать будешь…» Вот и ручей, бурным водопадом падающий в реку.

— Кажется, зря мы шли по этой стороне, — вглядываясь вперед, сказал Варнаков.

Выше слияния ручья и речки виднелась натянутая через русло веревка. Варнаков не предполагал, что она останется здесь с прошлого года. Но странное дело, провисшая середина веревки моталась в буруне, как леска с попавшей на крючок рыбиной. «Пожалуй, дерево зацепилось, — подумал Варнаков. — Веревка пригодилась бы, чтобы сократить обратный путь. Значит, придется освобождать ее и натягивать заново».

Он еще раз бросил взгляд на бурун и вздрогнул: из пены высунулась человеческая рука, затем показалась голова и снова все ушло под воду. Сбросив рюкзак, Костя побежал к веревке. Согнувшись, пролез под нее, уперся руками в валун у кромки берега, распрямился, подрагивая от натуги. Провисшая часть поднялась из воды, тяжело вытаскивая безвольное тело. Ленька не растерялся, подпер веревку жердью. Варнаков вынырнул из-под нее, на ходу растирая плечо, выкинул из рюкзака репшнур, отцепил от связки пару карабинов.

Парень на веревке, кажется, был жив: потянулась вверх рука… мотнулась голова. Хотя, клокочущий бурун мог шевелить тело.

— Придется тебе лезть к нему, — жестко сказал Варнаков. Ленька чуть побледнел. Застегивая на его груди страховочный пояс. Костя подбадривал племянника: — Не бойся, я тебя в любом случае удержу и вытащу, разве что искупаешься…

— Да не очкую я, — покраснел Ленька. — А если это мертвец, трогать его — бр-р!

— Ничего, он там на ремне висит. Попробуешь рукой — если ремень по веревке скользит — защелкнешь на нем карабин. Вот он, с правого бока. Потом я потащу тебя обратно, а ты выпускай вот этот репшнур — все понял? Если ремень зацепился — тогда хуже: обвяжешь его под мышками репом — только крепко, ремень перережешь. Нож — вот! Ну, давай, не дрейфь!

Варнаков шлепком закинул ноги племянника на веревку, сам закрепился. Все можно было сделать быстрей, но он перестраховывался втрое: все-таки племянник совсем мальчишка.

Ленька быстро продвигался вперед, бурун слегка доставал волной его спину. Вот он подполз к ремню, смело дернул его на себя. Тело в воде качнулось, ремень продвинулся. Порядок!

Ленька закричал сквозь грохот реки. По его лицу Костя понял — жив утопленник! Потянул на себя репшнур, и Ленька, отплевываясь от захлестывающих волн на провисшей от тяжести двух тел веревке, заскользил ногами вперед к берегу.

Парня вырвало у воды. Варнаковы выволокли его наверх, на пологое место, положили под лиственницей на почти сухую хвою. Костя начал разводить костер.

— Ну, ты, чучело, — услышал за спиной насмешливый голос племянника. — Как зовут-то?

— Сеня, — громко икая, пробормотал «утопленник». — Семен.

— Вставай, Сеня, суши одежду, и будем тебя драть! — Ленька шлепнул по своей ладони чужим широким ремнем. Варнаков, раздувая огонь, прикрикнул:

— Оставь парня! Наломай сушняка да выжми одежду.

Ленька послушно бросил ремень и полез под ближнее дерево, затрещал, захрустел там сухими ветками.