Между жизнями. Судмедэксперт о людях и профессии

«А вот эти люди иногда — большие затейники. Многие из них, конечно, заканчивают свою жизнь банально — в петле, прыгая с высоты или под поезд, режут себе вены или травятся лекарствами. Но некоторые, уже приняв решение уйти из жизни и осознав его, включают фантазию. По какой-то причине их совсем не устраивают проверенные поколениями способы самоубийства, и они вносят в них что-то свое, или даже изобретают собственные, уникальные. Например, во время моей интернатуры рабочий металлургического комбината написал записку, в которой рассказал о невозможности жить в одной стране с Гайдарами и Чубайсами, и каким-то образом прыгнул в расплавленный металл. Можете представить, что нам привезли на вскрытие? Кстати, именно люди этой, второй категории, оставляют предсмертные записки (хотя далеко не всегда). Иногда они довольно краткие и лаконичные, написанные непосредственно перед самоубийством, например: «В моей смерти виноват сын. Он меня избил до такой степени, что я не могу жить. Сожгите тело», а иногда — многостраничные послания, адресованные разным людям, с рассуждениями о смысле жизни и ее никчемности, с напутствиями родственникам».

«А вам предоставляют такие записки?» — уточнил я.

«Да что вы! — усмехнулся эксперт. — Нет, конечно. Мы узнаем об их содержании, если они вписаны в протокол осмотра трупа, или в том случае, когда на месте происшествия некачественно осмотрены карманы одежды погибшего, и такую записку находим уже мы в морге. Тогда записка упаковывается в конверт, опечатывается и передается следователю. Читать такие послания всегда интересно и немного жутко — ведь ты понимаешь: человек, писавший это, знал, что его ждет. Иногда он объясняет мотивы ухода из жизни, иногда ограничивается словами прощания. Кстати, в наше время предсмертная записка часто пишется не на бумаге, а на компьютере или на телефоне и отправляется электронным письмом или СМС-сообщением тому, кому адресована».

«Расскажите какие-нибудь интересные случаи самоубийств», — попросил я. Мне почему-то казалось, что и сам эксперт не против поделиться своими наблюдениями.

«Если вас интересует экзотика, то пожалуйста, — кивнул доктор. — Еще в относительно старой судебно-медицинской литературе описан оригинальный способ, которым мужчина лишил себя жизни. Для этого он сконструировал домашнюю гильотину — в инженерном плане довольно добротную. Он мастерил ее долгое время, проводил эксперименты на чурках, рассчитывал высоту, на которую следовало поднять нож для гарантированного отделения головы, и вес ножа, а также соорудил спусковой механизм, который можно было привести в действие, лежа на полу. Затея его увенчалась успехом: голова отделилась от тела за одно падение ножа. Я с подобными выдумками не встречался, но кое-что оригинальное и мне попадалось.

Один молодой мужчина внушил себе, что он ВИЧ-инфицирован. Многочисленные анализы, которые он сдавал по настоянию родственников, постоянно давали отрицательный результат, но нисколько не разубеждали его. Мнительность достигла максимального предела, боязнь смерти от СПИДа полностью завладела молодым человеком, и он принял решение не ждать позорного конца, а решить эту проблему кардинально и сразу. Для этого он взял электрический двужильный провод, один конец сунул в рот, другим обмотал половой член и воткнул провод в розетку. Почему был выбран именно такой способ — остается только догадываться. Если поиграть в психолога, то можно предположить, что свое якобы заражение ВИЧ-инфекцией он связывал с какой-то случайной сексуальной связью и решил наказать именно «виновника» своей беды. Применение электрического тока самоубийцами — не редкость, но для замыкания цепи они обычно используют руки или руку и ногу, а подобное расположение контактов я видел лишь однажды.

Еще к экзотике я отнес бы такой способ самоубийства, как перерезание себе горла. Бытует мнение, что сам человек неспособен сделать это. Однако будучи в возбужденном состоянии, самоубийца может перерезать себе горло бритвой или ножом от уха до уха так, что рана будет глубиной до позвоночника. Глядя на такую травму и не зная обстоятельств, можно легко заподозрить вместо суицида убийство, и только по некоторым незначительным признакам опытный эксперт отличит одно от другого. Хотя и эти признаки непостоянны. Например, почти в каждом случае самоубийства с применением острого предмета человек обнажает область тела, в которую наносит удар. Объясняется это просто: самоубийца должен видеть, куда вколоть нож, чтобы гарантированно попасть в жизненно важный орган, — как правило, в сердце. Кроме того, самоубийца очень редко наносит один удар, обычно он примеривается, делая несколько пробных поверхностных вколов — чтобы, во-первых, ощутить боль и смириться с нею, и, во-вторых, рассчитать силу удара. Так вот, однажды я столкнулся с нестандартным случаем. К нам доставили мужчину с ножом в груди; удар был нанесен через одежду и являлся единственным, попавшим прямо в сердце. Если бы не видеозапись с камеры видеонаблюдения, крайне трудно было бы квалифицировать этот случай по роду смерти. На кадрах хорошо просматривалось, как человек взял нож, прислонил острие к груди в проекции сердца, подошел к стене, уперся рукояткой ножа в стенку и как бы насадился на лезвие. Такие случаи бывают крайне редко.

Падение с большой высоты тоже можно разнообразить. Как-то раз к нам привезли труп молодого человека, который выпрыгнул из окна подъезда высотного дома. Из найденной в кармане его куртки записки следовало, что он долго выбирал место для самоубийства, проверял несколько адресов и в итоге остановился на этом. Причина самоубийства осталась неизвестной, но интересно было другое: молодой человек скотчем к своей шее прикрепил две большие петарды типа «римской свечи» и перед падением поджег фитили. Для чего он это сделал — неведомо, но летел он, по словам свидетелей, очень красиво, с красным и зеленым пламенем с двух сторон».

«А как вы думаете, — спросил я, — эти люди сумасшедшие?»

«Однозначно, какие-то психические изменения у них имеются. Можно понять неизлечимо больного раком, который испытывает невыносимые постоянные боли, не купируемые ничем, даже наркотическими анальгетиками. Такой человек уходит из жизни по объяснимой причине — он хочет избавиться от боли и применяет для этого обычные, распространенные способы. Другое дело — подобные примеры с фейерверком. Наверное, самоубийца пытается хотя бы так заявить о себе. Жаль этих людей — они при жизни были недооценены.

Люди же, действительно имеющие психические заболевания, иногда вытворяют с собой жуткие вещи — не только забивают гвозди в собственную голову, о чем я уже говорил, но и сжигают себя заживо, тампонируют себе дыхательные пути всякими тряпками… Больные».

«То есть вам их все-таки жалко?»

«Бывает и жалко. Бывает и смешно. Бывает и очень смешно, как в том случае падения с петардами. Санитары у нас весельчаки, выдвигали версии — одну другой забавнее. Наверное, это черный циничный юмор, но оправдывает нас то, что шутки эти произносятся определенными людьми и в определенном месте, в автобусе никто на эту тему шутить не станет».

«Вам не нравится черный юмор?» — удивился я.

«Ну почему же? Нравится, — улыбнулся доктор. — Мы можем в секционном зале даже, извините, поржать над некоторыми покойниками, вернее, над обстоятельствами их смерти. Как относиться к человеку, который решил застрелиться, приставил пистолет к подбородку снизу вверх и нажал на спусковой крючок, но в момент нажатия внезапно передумал, о чем сам потом признался на допросе? Рука дрогнула, и пуля снесла весь лицевой череп, почти не задев мозговой. Он даже не потерял сознание. Домашние, прибежав на выстрел, увидели такую картину: мужчина стоит на коленях посреди комнаты, вместо лица у него — кровавая каша, и такая же каша, состоящая из мягких тканей, отломков костей лицевого черепа, хрящей носа, глазных яблок и языка живописно размазана по потолку и стенам. Бедолагу доставили в больницу, где он через пару суток и скончался, успев, однако, дать какие-никакие показания. Естественно, что, узнав такие обстоятельства, мы в секционном зале смеялись. Но в морге этот смех органичен и как-то естественен. Если же черный юмор публичен и подается людьми, не имеющими к теме никакого отношения, то мне это не нравится, да и шутки эти в основном неостроумны и пошлы.

Но чаще всего жалко бывает живых. Расскажу один из самых страшных случаев в моей практике. В рабочем поселке убили целую семью — мать и двух девочек-погодок, семи и восьми лет. Семья собиралась покупать автомобиль, у них имелись деньги, и убийство было совершено явно по наводке, только вот убийцы не знали, что денег уже в квартире нет, их забрал отец для того, чтобы то ли в банк положить, то ли спрятать у знакомых, не важно. Девочек перед смертью пытали — наверное, чтобы мать указала на место, где деньги спрятаны. Словам женщины о том, что их в доме нет, не верили. У обеих девочек на головах были целлофановые пакеты, которые затягивали и отпускали много раз, на телах — множественные поверхностные ножевые раны. В конце концов, так ничего и не получив, всех троих зарезали. Можно представить себе весь ужас, который испытывала мать, видя, как медленно убивают ее маленьких детей. Но страшнее другое. Тела обнаружил муж женщины, отец девочек. Он рассказал, что когда зашел в квартиру (а уже опустились сумерки), подумал: зачем жена покрасила пол? Пол был ровного темно-красного цвета. И лишь потом, пройдя несколько шагов внутрь, он понял, что это не краска — он весь залит кровью. Я не хочу даже рассказывать о том, что с ним было, словами это не описать, но и забыть невозможно. Это к вопросу о смертной казни — я лично убил бы этих нелюдей, и рука бы не дрогнула».

Я молчал. Мне привиделась комната в квартире, на полу которой лежали три тела — женщина и двое детей, девочек. На одной из девочек был надет смешной желтый комбинезон с изображением довольного зайца, на другой — спортивный костюм серого цвета и розовые носочки. На головах у девочек — серые полупрозрачные целлофановые пакеты, затянутые узлом на шеях, одежда залита кровью, спортивная кофта на одной из них задралась, и на груди чернели множественные веретенообразные раны. Я подумал: что видели дети через мутный целлофан перед смертью? Наверняка, они видели свою мать, слышали ее крик и кричали сами, не в силах ничего изменить. В какой-то момент мне показалось, что я даже почувствовал запах крови.

«Кровь пахнет по-разному, — вдруг вставил эксперт. — Я могу по запаху отличить кровь, которая, например, шла носом, и кровь, которая излилась при ножевых или огнестрельных ранениях. Иногда даже на месте происшествия, еще не подходя к трупу, можно заподозрить насильственный характер смерти. Кроме того, по запаху крови бывает понятно, что человек в момент смерти был пьян. Кровь, в которой есть алкоголь, имеет тягучий, несколько сладковатый запах, который навсегда остается в памяти эксперта, как только он его для себя определит».

«А запах горького миндаля?» — почему-то вспомнил я рассказы Агаты Кристи.

«Да, такой запах присутствует при отравлении цианидами, синильной кислотой. По крайней мере, так пишут. Сам я никогда не встречался с подобными отравлениями. Знаете, это только в книгах людей травят какими-то хитрыми ядами, на самом же деле отравления почти всегда банальны: алкоголь, наркотики, медикаменты, угарный газ. Бывают, конечно, исключения — как-то к нам привезли мужчину, который на работе выпил концентрат для производства лимонада. Помните, были такие напитки на любой цвет, которые ничего общего не имели с настоящим лимонадом? Для их приготовления химический концентрат разбавляли водой и добавляли углекислый газ — дрянь редкостная, но в девяностых пили ее за милую душу. Так вот, мужчина этот, видимо, в похмелье, хватанул изрядную дозу такого концентрата и помер. Когда я его вскрыл, морг наполнился ароматом напитка «Буратино». Нет, не «Колокольчика»… — Эксперт вновь улыбнулся, уловив мои мысли. — И этот запах стоял в помещении несколько дней».

«Вы, наверное, после этого не можете пить лимонад?» — поинтересовался я, хотя почти наверняка знал ответ.

«Вот еще, — ответил доктор, — я не из тех, кто может находиться под впечатлением долгое время. Ну, выпил человек концентрат, ну умер — с кем не бывает».

«Я у вас еще хотел спросить о врачебных делах — вы же знаете, что в последние годы их стало много? Вам приходилось делать подобные экспертизы?» — спросил я.

«Конечно, приходилось. Я вам скажу вот что. По моим прикидкам, как минимум половины всех так называемых врачебных дел можно избежать одним простым способом».

«Каким же?»

«Все очень просто: врач должен сопереживать пациенту, сочувствовать ему, выступать в роли лекаря, а не медицинского работника. Половины всех тех дел, которые связаны с жалобами на врачей, не было бы, если бы врач вел себя как человек, а не как трамвайный хам. Люди в сложных ситуациях ищут в больницах помощи, которая заключается не только в таблетках и уколах, но и в добром слове, в человеколюбии».

«Опять это слово, — невольно подумал я. — Не слишком ли много значения придает этому доктор?»

«Да, именно, в человеколюбии, — продолжал эксперт. — К сожалению, врачи сейчас, после всех реформ, убивших медицину, не лечат, а оказывают медицинские услуги, которые не предусматривают таких мелочей, как сострадание и сочувствие. Нельзя сострадать за деньги, а бесплатно делать это почти разучились. Знаете, я, особенно в последние годы, нередко представлял себя в роли клинициста, ежедневно общающегося с пациентами, и думал, смогу ли выжить в условиях современной медицины. И понял: нет, не смогу. Или должен буду стать частью системы, что для меня неприемлемо. Читая показания потерпевших по таким делам, часто обращаешь внимание на то отчаяние, с которым люди пытаются достучаться до врача. Например, женщина просит врачей перевезти ее пожилую мать на лечение в областной город, где, по ее мнению, матери окажут более квалифицированную медицинскую помощь. Врачи отказываются это делать, понимая, что женщина нетранспортабельна, и вместо того чтобы объяснить все дочери, грубо просят ее не мешать им работать. Больная вскоре умирает, и исход этот был неизбежен в той ситуации, но дочь покойной подает в суд на больницу из-за неоказания медицинской помощи. Конечно, никакой судебной перспективы в данном случае нет, и врачи не виноваты в смерти женщины, но потребуются несколько месяцев напряженной работы судебно-медицинских экспертов, множественные консультации и помощь адвокатов для того, чтобы это установить. Не говоря уже об уничтоженных нервах дочери умершей. Если бы с самого начала врачи повели себя по-другому, не было бы ни иска, ни суда, ни всего остального.

Или другая история. Молодой человек поступает в больницу с жалобами на боли в животе, говорит, что болеет уже четыре дня, боли не проходят, а только усиливаются. Его обследуют, выставляют диагноз «острый аппендицит» — состояние, требующее экстренной операции, — и оставляют в палате почти на десять часов. Причину такой задержки операции установить так и не удалось. Все это время жена парня, подозревая, что диагноз серьезный, неоднократно просила врачей провести операцию, но слышала в ответ отказы и отговорки. Парня в итоге прооперировали, аппендицит оказался гангренозным, развился перитонит, лечение которого потребовало нескольких повторных операций, однако они не помогли, и пациент умер. Любой врач, даже не хирург, даже студент понимает, насколько опасно промедление с операцией при аппендиците. Почему в данном случае ее не делали — не понятно. Естественно, женщина подала в суд на больницу, и знаете, что самое интересное? Экспертиза не установила прямой вины врачей в смерти пациента».

«Как же так? — изумился я. — Ведь человека, так сказать, залечили. Вы же сами сказали, что он десять часов лежал в палате!»

«Верно. Но верно и то, что он четыре дня болел и не обращался за помощью. Скорее всего, гангренозный аппендицит развился именно в этот период, то есть имело место позднее обращение за помощью, и поэтому прямой причинно-следственной связи между неоказанием лечения и смертью пациента нет. А раз нет прямой связи, то нет и ответственности. По закону? Да. Справедливо? На мой взгляд, не очень. Не всем удается понять эти тонкости причинно-следственных связей, отсюда и мнение о «цеховом братстве» и о том, что эксперты «покрывают» врачей».

«А что, неужели не «покрывают»?» — не поверил я.

«Бывает, конечно, не без этого. Я знал одного эксперта, который работал в морге при одной из больниц. Естественно, в этот морг поступало много трупов из стационара. Так вот, одна из задач эксперта, который исследует труп из стационара, — это установить категорию расхождения диагнозов. Вы знаете, что это такое, или объяснить?» — поинтересовался эксперт.

Я понятия не имел, о чем идет речь, и объяснение последовало.

«Существуют два вида диагноза: кинический — то есть тот, который поставили больному в стационаре, и судебно-медицинский, или патологоанатомический, который выставляет эксперт или патологоанатом после вскрытия. Если эти два диагноза совпадают, то все прекрасно, грубо говоря, от чего лечили, от того и умер. А вот если не совпадают, то возникают сложности. Есть три категории расхождения диагнозов. Первая — это когда у врачей, например, просто нет времени на диагностику. Допустим, поступает больной по скорой. Врачи «Скорой помощи» по каким-то симптомам ставят диагноз «инсульт», больного привозят в больницу, успевают завести на него историю болезни, но этим все и заканчивается — человек вскоре умирает. На вскрытии оказывается, что у него был не инсульт, а черепно-мозговая травма, то есть налицо несовпадение клинического и судебно-медицинского диагнозов. Категория расхождения в данном случае первая, самая легкая, поскольку у врачей просто не было временной возможности поставить правильный диагноз. За расхождение первой категории почти не наказывают — врачи не виноваты. Бывает, что в медицинском учреждении нет врача определенной специальности, эта причина несовпадения диагнозов объективная, и в таком случае категория расхождения — вторая. Она уже серьезнее в плане последствий для больницы и для конкретного врача. И, наконец, расхождение третьей категории — те ситуации, когда врачи своими действиями или бездействием, грубо говоря, угробили пациента. Проморгали острое состояние, хотя имели все необходимое для спасения жизни, не обращали внимания на конкретные симптомы определенного заболевания, продолжая лечить от другого, и тому подобное. Расхождение третьей категории — это всегда скандал, разбор случая на самом высоком уровне, штрафы для больницы и врача, а иногда и уголовная ответственность.

Вернусь к своему коллеге, о котором рассказывал. Мне как-то для статьи понадобились примеры случаев расхождения диагнозов третьей категории. Я обратился к нему с просьбой подкинуть мне пару-тройку подобных историй, но выяснилось, что у него таких расхождений не имеется. Я очень удивился, потому что это невозможно — расхождение третьей категории встречается во всех странах мира, от этого никуда не деться. Как же так, говорю, ведь расхождения третьей категории бывают? Бывают, ответил мне мой знакомый, но я их вытягиваю до второй. Делал ли он это из добрых побуждений или за какое-то приятное вознаграждение — не знаю, врать не буду. В любом случае цеховая солидарность, конечно, тут имела место».

«А много ли по статистике таких расхождений — третьей категории?» — спросил я.

«Ну, что такое «много» или «мало»? Третья категория, конечно, встречается гораздо реже, чем первая и вторая. Другое дело, что люди помнят эти ситуации из-за того, что они получают широкий резонанс в обществе».

«И вам приходилось когда-нибудь менять категорию расхождения?»

«Нет, никогда. Я, знаете ли, очень строг в таких случаях. Я категорически против «покрывания» врачей и считаю, что они должны нести полную ответственность за то, что произошло по их вине. Правда, у нас слишком мягко относятся к подобным фактам. Само медицинское сообщество предпочитает смягчить ситуацию, не применять строгих мер к врачу, хотя нередко встречаются примеры откровенной халтуры, смысл которой один — как можно больше хапнуть денег с больного. Врач не лечит — он оказывает медицинскую услугу. И сейчас ему вообще не выгодно, чтобы больной выздоравливал, он должен постоянно болеть и, соответственно, обращаться за медицинской помощью. Это касается, конечно, не всех докторов, но большого их числа, особенно терапевтического направления. Для меня это — одна из самых больных тем в современной медицине.

Расскажу еще одну историю. Однажды я исследовал труп женщины средних лет, и вначале причина ее смерти была более или менее понятна: в обеих паховых областях у нее имелись классические наркоманские «колодцы». При наружном осмотре я обнаружил линейный послеоперационный рубец, который располагался в проекции позвоночного столба. Так же обращала на себя внимание выраженная бледность кожного покрова, чего у наркоманов, умерших от отравления наркотиками, никогда не бывает. Меня это сразу насторожило, потому что у людей, имеющих какую-то зависимость (алкоголиков, наркоманов), чаще, чем у других, наблюдаются всякие повреждения, в том числе и внутренних органов, например, разрывы печени или брыжейки кишечника — драки в их среде не редкость. Так вот, сперва все выглядело как обычно: в голове никакой патологии не было, но признаки малокровия стали еще очевиднее. Брюшная полость тоже оказалась спокойной, а вот в левой плевральной полости я нашел около двух литров жидкой крови. В подобной ситуации нужно разобраться, где находится источник кровотечения. Вариантов немного: травма органа или сосуда либо их болезненный патологический процесс. Бывают, конечно, какие-то казуистические случаи, но встречаются они крайне редко. Однако тут был именно такой. Довольно быстро я убедился в том, что травму можно исключить. Но откуда тогда кровь? Такое большое ее количество может поступить только из крупного сосуда, как правило, из аорты, а отсутствие в крови сгустков указывало на то, что кровопотеря произошла довольно быстро. При кровотечении из легкого, например, такой картины никогда не будет. Стал искать дальше и нашел аневризму грудной аорты. Аневризма — это такое локальное выпячивание стенки сосуда, которое происходит чаще всего по причине ее болезненного изменения, часто при атеросклеротическом поражении. Но в данном случае речь не шла об атеросклерозе — умершая была в возрасте, в котором атеросклероз, если и имеется, то не достигает выраженной стадии. У молодых случаются аневризмы аорты сифилитического происхождения, но у них иная локализация — они обычно располагаются в дуге аорты, а не в грудном отделе. Но, как я вам говорил раньше, чудес на свете не бывает. На передней поверхности одного из грудных позвонков я наткнулся на нечто острое. Очистив это нечто от мягких тканей, я обнаружил острый конец металлического шурупа, который примерно на один сантиметр выступал над костью. С другой стороны этого же позвонка обнаружился второй такой же шуруп, выступающий на высоту около трех миллиметров. Именно в проекции первого шурупа на задней стенке аневризмы было небольшое отверстие, из которого, по всей видимости, и текла кровь. Отсепарировав мягкие ткани с задней поверхности груди, я обнаружил, что два смежных грудных позвонка скреплены друг с другом посредством металлических штанг, которые, в свою очередь, зафиксированы на позвонках шурупами. Очевидно, какое-то время назад женщине была проведена операция по фиксации позвонков, при этом один из шурупов вошел в позвонок не под прямым углом, как положено, а отклонился несколько в сторону и, если можно так сказать, вкрутился, в аорту, одновременно закрыв собою сделанное отверстие. Целостность сосудистой стенки была нарушена, и под давлением крови начала формироваться аневризма, которая, достигнув критического размера, разорвалась в месте травмирования, что и вызвало кровопотерю и смерть».

«То есть виноваты врачи?»

«Ну, методика операции была однозначно нарушена, и, конечно, при соблюдении операционного стандарта ничего подобного не произошло бы».

«И чем эта история закончилась для врача?»

«А ничем, — усмехнулся эксперт. — Мы же сами не имеем права напрямую запрашивать медицинские документы из поликлиники или больницы, а действуем только через правоохранительные органы. Так и в этот раз: я послал несколько запросов с просьбой предоставить мне такие документы, хотя бы для того, чтобы узнать, в какой больнице была проведена операция. Но ответа не получил — органам, судя по всему, проще закрыть глаза на произошедшее. Я с удовольствием сделал бы доклад на клинико-анатомической конференции для врачей — чтобы предостеречь их в дальнейшем от подобных ошибок. Но, увы, врачи, которые проводили операцию, наверняка даже не догадываются о ее исходе».

Заметив мой удивленный взгляд, эксперт продолжал:

«А чего вы удивляетесь? Такова реальность. Лучше вообще не болеть».

«То есть, по-вашему, лучше умирать молодым?»

«Это смотря для кого. Да и возраст тут не имеет большого значения. Родственникам легче, когда человек умирает долго и они успевают смириться с его скорым уходом и даже привыкнуть к этому факту. Смерть воспринимается ими как явление, безусловно, печальное, но ожидаемое, и горе их не столь тяжело, нежели вызванное внезапной смертью. А для человека, наоборот, лучше и удобнее умереть скоропостижно, без мучений и осознания неизбежного конца. Но этим награждается не каждый».

«А вы сами думали о том, как умрете?» — спросил я.

«Думать на эту тему — занятие неблагодарное и бесполезное. Один человек, размышляет об этом постоянно и живет долго, а другой… — эксперт посмотрел на меня внимательно и как-то торжественно, — совершенно не задумывается над этим и умирает в расцвете сил и карьеры. За многие годы работы с мертвыми людьми я понял, что смерть, какая бы она ни была, отвратительна. Красивой смерти, такой, как иногда описывают в книгах: «она лежала в гробу как живая», «она будто спала», «на щеках играл румянец», — не бывает. Вместе с тем, смерть неизбежна, непредотвратима, и от осознания этого факта можно сойти с ума. Но человек устроен так, что подавляющую часть его времени не занимают мысли о смерти, и это правильно. Надо жить, надо оставить что-то после себя.

Я, конечно, думал о своей смерти, но все мои размышления всегда сводились к одному: я не хочу знать, как и когда умру, но когда это случится, я постараюсь вести себя достойно. Надеюсь, что не доставлю родственникам больших хлопот своим уходом, во всяком случае, мне этого не хотелось бы.

А вы когда-нибудь представляли себе, как умрете?» — вдруг спросил эксперт.

Я задумался. Разве что в раннем детстве, будучи обиженным на родителей, я воображал себя лежащим в гробу в окружении безутешных родных и, как бы смотря на все это со стороны, спрашивал родителей: «Ну что, довольны? А вы меня ругали…»

«Нет, я как-то не касался этой темы. Впрочем, раз вы спросили… наверное, я хотел бы умереть в своей постели в окружении родственников, лет в сто».

«Скучно, банально и, самое главное, неосуществимо, — покачал головой эксперт. — Важно ведь то, как вы жили, а не сколько. Обратите внимание: подавляющее большинство великих и просто знаменитых людей умерли, не дожив до ста лет, да и смерть их не была связана с постепенным старческим угасанием. И наоборот, миллионы никому не известных людей, представителей так называемой «серой массы», умирают в своих постелях в почтенном возрасте. Случаи, когда человек живет ярко и долго, редки. Однако ведь далеко не каждый из нас амбициозен и желает добиться чего-то большого, оригинального и неповторимого. Многие просто плывут по течению, живут потому, что живут, и не способны на Поступки».

«То есть вы на стороне того сокола?» — съехидничал я.

«Из той сказки, которую Пугачев рассказывал Гриневу? — спросил эксперт, обнаруживая знакомство с прозой Пушкина. — Да, наверное. Скорее всего, да. Меня только немного пугает тот факт, что время бежит слишком быстро, и можно не успеть сделать что-то «соколиное». К тому же жизнь или, вернее, тот, кто всем рулит, ироничен: только ты расправил крылья и сложил в своей голове план покорения мира, как вдруг — раз и, например, саркома».

«Уже во второй раз он цитирует Воланда», — подумал я.

«…Да, да, саркома, товарищ Воланд и в этом был прав. И какое уж тут покорение мира, если в голове мысли совсем другого рода: как лечиться, стоит ли лечиться, что будет с твоей семьей, сколько осталось жить… И начинает человек мотаться по больницам, а дальше — операции, химиотерапия, потом народные средства, настойки, травки, заговоры и всякие другие бесполезные вещи. Я привел саркому просто как пример, на самом деле хватает причин, по которым в относительно молодом возрасте можно сыграть в ящик. Впрочем, не нам выбирать, когда и как умереть. Самоубийц я не беру в расчет».

«Скажите, — решился я на вопрос, который никак не мог нормально сформулировать, — а люди вашей специальности — верующие?»

Мой собеседник как-то тихо улыбнулся и внимательно посмотрел на меня. Тот изучающий взгляд исчез. Я вдруг увидел и даже почувствовал какую-то глубокую сочувствующую печаль, исходящую от этих глаз, как будто доктор хотел мне в чем-то помочь, но не мог этого сделать. Я не понимал, с чем связаны эти мои мысли, и боялся понять. Мои первоначальные планы разговорить эксперта, расположить его к себе и потом напроситься к нему на работу вдруг показались мне смешными и глупыми. Человек, который смотрел на меня, абсолютно точно, что называется, «видел меня насквозь», и даже мои вопросы он знал заранее. Внезапно я ощутил себя голым перед ним. Чувство громадной усталости начало постепенно охватывать меня, начиная с ног, которые почему-то стали тяжелыми и холодными, и поднимаясь к коленям и выше, к животу, к груди; сердце как будто замерло, и в этот момент эксперт ответил.

«Знаете, нельзя до поры до времени влезть в голову к другому человеку. Мои коллеги — обычные люди. Таких было много и вокруг вас, вы общались с ними, спорили, соглашались или нет, вместе работали, выпивали, может быть, строили планы, занимались любовью… Я думаю, что верующим в той или иной степени является каждый, только вера у всех разная. Согласитесь, что демонстрировать какие-то религиозные действия, соблюдать обряды — не всегда означает верить. И наоборот, человек, публично отрицающий все вышеперечисленное, возможно, искренне верит, только по-своему. Вы же спрашиваете не о каком-то религиозном поведении людей, а, наверное, подразумеваете веру искреннюю?»

Я попытался кивнуть, но эксперт уже продолжал:

«Могу сказать только за себя. В доме у моей бабушки, на кухне, висела икона вроде бы Казанской Божьей Матери. Самая обычная, напечатанная на бумаге и выцветшая от времени. Я ее почти не замечал и никогда не спрашивал у бабушки ни о ней, ни о религии вообще. Иногда я видел, как бабушка произносила про себя молитву, и в эти редкие моменты мне почему-то даже становилось страшно. В семье мы о Боге не говорили, и я рос самым обычным советским ребенком, воспитанным книгами и полностью арелигиозным. Желания понять веру и приобщиться к ней у меня никогда не возникало, хотя я и был крещен во младенчестве по настоянию бабушки. Позже, в перестроечные времена стало модно быть «верующим» человеком, вчерашние атеисты, партийные работники потянулись в храмы, принялись публично креститься и всячески демонстрировать свою принадлежность к определенным конфессиям. Мне это казалось лицемерием, я всегда думал, что в вере самое главное — искренность. Вместе с этим я начал понимать, что человек по своей природе — существо слабое и нуждается в Боге, в чем-то или ком-то, кто сильнее и умнее его. Я захотел больше узнать о религии. За те годы, что прошли с того момента, я перечитал много литературы, Библию, Коран в трех переводах, хадисы, побывал в разных странах на службах в православных, католических, индуистских, буддийских храмах, в мечетях, разговаривал со священнослужителями — представителями различных конфессий. Я до сих пор пытаюсь многое понять и до сих пор не понимаю. Одно я знаю наверняка, и в этом, несомненно, сыграла роль моя работа: душа существует. А раз есть душа, то, следовательно, с концом биологической жизни жизнь сама по себе не заканчивается, начинается другая форма существования. Помните, я говорил о том, что эксперт в своей работе находится между двумя жизнями — этой, земной, и той, которая будет?»

Я вздрогнул. Именно это я хотел обсудить напоследок.

«Так и получается, — продолжал эксперт. — Звучит, конечно, примитивно, но я думаю, что именно в тот момент, когда я и мои коллеги работают в секционном зале, душа умершего человека находится в этом «между».

«Вы были свидетелем чего-то такого, что позволило вам так думать?» — осторожно поинтересовался я, уже зная ответ.

Опять этот печальный и пронизывающий взгляд.

«Вам я расскажу, — чуть помедлив, ответил доктор. — Обычно я не говорю о таких вещах, хотя вопросы типа вашего задают мне постоянно. Ну да ладно… Я никогда не был склонен к мистике и не относил себя к людям, тонко чувствующим. Наоборот, когда я слышал или читал о разного рода паранормальных явлениях, мне становилось смешно. Но после нескольких лет работы я стал чувствовать и замечать некоторые вещи, которых прежде не замечал. Эти ощущения возникали сами по себе, без каких-то предварительных мыслей или разговоров, неожиданно и даже сперва неприятно для меня, отрицающего возможность какого-либо контакта между этим и тем миром.

Началось все однажды утром. Придя на работу, еще не раздевшись, я зашел в секционный зал забрать направления на вскрытие. Эти направления оставляли на подоконнике ночные санитары, которые принимали трупы и убирали их в холодильную камеру. Санитары работали давно и понимали, что в первую очередь я всегда буду исследовать случаи убийств и травм, потому что именно они всегда интересуют сотрудников правоохранительных органов. Исходя из этого, они обычно заранее клали таких покойников на секционный стол, чтобы сэкономить утреннее время. Так было и в этом случае: на одном из столов лежало тело молодой женщины в форменной одежде сотрудника одного из банков. Сам по себе факт нахождения трупа на столе говорил о том, что это не скоропостижная смерть, а кое-что похуже. И действительно, на груди у женщины я увидел две раны — на первый взгляд, огнестрельные, что впоследствии подтвердилось. Подойдя к трупу, я внезапно испытал удивление и недоумение. Эти чувства оказались настолько сильны и настолько не относились ко мне, что я был поражен. Я, несомненно, ощущал то, что ощущала эта женщина в последние секунды своей жизни. Смерть для нее стала неожиданностью, и убийцу своего она наверняка знала. Я поспешил выйти из секционной. Ошарашенность от реалистичности своих, вернее, чужих, эмоций, которые прошли через меня, постепенно проходила. Позже от работников полиции я узнал обстоятельства убийства. Женщина на самом деле работала в банке. Накануне она рассталась со своим молодым человеком, и расставание произошло по ее инициативе. Вечером следующего дня покинутый молодой человек пришел в банк и с порога дважды выстрелил в грудь бывшей благоверной, после чего сдался полиции. По словам свидетелей, женщина успела только удивленно вскрикнуть, смерть наступила на месте происшествия. Я никому не рассказывал об этой истории, но много думал, вспоминая те свои ощущения. На следующий день и позже ничего подобного не происходило, хотя я вскрывал и убийства, и много других травм, так что постепенно события того утра позабылись. Но этот случай был не последний».

Эксперт замолчал. Я смотрел на его лицо, которое стало каким-то тяжелым, и понял: все, что говорит этот человек, — чистая правда. Желание съехидничать на тему общения с душами куда-то подевалось, и я просто спросил:

«Не последний?»

«Да. Через несколько месяцев история повторилась. На столе лежал труп человека, погибшего на пожаре. Тело представляло собой черно-коричневую головешку, включающую в себя только туловище, конечности и голова были полностью обуглены. Подойдя к столу, я почувствовал панику, исходящую от тела, непонимание и неприятие погибшим человеком того факта, что физически его уже нет. Казалось, что необычное волнение бывшего человека летало вокруг стола, в воздухе даже словно возникали нечеткие контуры человеческого тела. Ощущение присутствия рядом кого-то еще и понимание, что этот «кто-то» — этот самый покойник, было совершенно реальным, и я ни на миг не усомнился в этом. Интересно, что при этом я не испытывал никакого страха — только потрясение от того, что я могу это воспринимать. Были и другие истории. Например, однажды, войдя в секционный зал, я увидел там своего коллегу, который читал направительные документы на труп, лежащий на столе. В этих документах ничего конкретного не содержалось — обычная писанина ни о чем: «Труп обнаружен по такому-то адресу… На трупе надето…» и тому подобное. В таких случаях эксперт идет на вскрытие «вслепую», и только опытные врачи могут по незначительным мелким наружным признакам предположить ту или иную причину смерти. Перекинувшись парой слов с коллегой, я уже собрался направиться к своему столу, но внезапно почувствовал боль в груди, в проекции сердца. Я очень хорошо помню эту боль: она была острая настолько, что у меня перехватило дыхание, а в глазах замелькали черные точки. Вместе с этим появилось стойкое, вполне определенное понимание того, что это не моя боль, что с моим сердцем все в порядке. Неприятные ощущения быстро прекратились, но я уже понял их происхождение. «У покойника твоего инфаркт миокарда, скорее всего, с разрывом сердца», — сказал я коллеге. Так и оказалось. Довольно трудно было потом объяснить, как я еще до вскрытия узнал причину смерти, пришлось сослаться на простое угадывание — в это людям проще поверить.

Несколько раз нечто подобное происходило с другими экспертами. Помню, когда случилась экстремальная ситуация, и нам пришлось работать по много часов каждый день в очень сложных условиях, ко мне с интервалом в несколько дней подошли двое экспертов, которые — я это точно знал — не были склонны к мистике, не отличались религиозностью и вообще не верили во всякие сверхъестественные вещи. Эти эксперты имели вредную привычку — они курили, и курить ходили не на улицу (для этого пришлось бы переодеваться, проделывать долгий путь внутри здания, а потом прятаться в кустах), а в подвал — туда, куда приезжают машины трупоперевозки и где находились помещения для хранения трупов. Оба они, независимо друг от друга, рассказывали почти одинаковые истории: они шли по подвальному коридору к несанкционированной «курилке» с одним желанием — покурить, никаких других мыслей в голове не держа. По мере приближения к камерам, в которых лежали останки (накануне произошла катастрофа с большим количеством погибших, и именно их мы исследовали так интенсивно), они постепенно начинали испытывать страх, который, нарастая, становился нестерпимым. Никаких причин для его возникновения эксперты не видели, он просто появлялся, и дойти до своей цели они оба не смогли и почти побежали назад, боясь оглянуться. Испытанный ужас был реальным, почти физическим настолько, что невозможно было списать его на усталость, вызванную тяжелой многодневной работой. Кто-то скажет, конечно, что причина такого психотического состояния именно в переутомлении, однако, по-моему, психоз тут не причем. Между нашей жизнью и той, другой, иногда возникают мостики, которые используют некоторые люди, весьма немногие; большинство же воспринимают их как некие «странности» и особого внимания на них не обращают. Люди, которые могут и умеют пользоваться этими мостиками, никогда не выделяются из толпы, предпочитая тихое незаметное существование, — просто так спокойнее и лучше для всех остальных».

Эксперт опять посмотрел на меня каким-то странным, сочувствующим взглядом и добавил:

«Даже вам, в вашей ситуации, я не могу рассказать всего, тем более что вы, надеюсь, сами узнаете много чего интересного. Однако мне пора заканчивать. Все, что должен был сделать, я сделал. Не скрою, мне хотелось бы поговорить с вами при других обстоятельствах, но судьба распорядилась иначе. Люди вообще недооценивают влияние судьбы на жизнь человека. Наивный homo sapiens уверен, что он живет эту жизнь так, как сам хочет, что он сам управляет ею, но это не так. Вы в скором времени убедитесь в том, что человек — это не только оболочка из костей и мягких тканей. Желаю вам счастливого пути, а там как пойдет».

Я не совсем понял смысл его последней фразы. Но когда он замолчал, я ясно услышал другие голоса, принадлежащие мужчинам и женщинам. Слов я не различал, но тон разговоров был вполне определим — серьезные нотки чередовались с веселыми, иногда даже со смехом, временами в голосах чувствовались озабоченность и сосредоточенность, а порой кто-то начинал бубнить или резко вскрикивал. В этом общем гуле раздавались звоны, бряканье, шум воды, шорох целлофановых пакетов. Я, может быть, впервые с начала разговора с экспертом захотел посмотреть, что происходит вокруг, но не смог повернуть головы. Я не чувствовал ни шеи, ни остального тела; мало того, я вдруг понял, что в глаза мне светит яркая лампа, состоящая из трех круглых светильников, в одном из которых треснуло стекло. Этот свет лишал меня возможности разглядеть что-либо. Какое-то время он продолжал слепить меня, потом стал постепенно, как в кинотеатре перед сеансом, гаснуть. Вместе с ним затихали и звуки, и последним, что я услышал, был молодецкий баритон, обращенный явно не ко мне: «Ну что, доктор, вы все?», а также ответ, произнесенный тем самым голосом, ниже среднего тембра, немного с хрипотцой, которая появляется у людей, вынужденных много говорить: «Да, можно зашивать».

Заключение

Был разгар рабочего дня. В секционном зале на шести столах кипела работа. Санитары привозили не вскрытые трупы, зашивали уже вскрытые, мыли столы, увозили тела в холодильные камеры, эксперты надиктовывали описания наружного и внутреннего исследований лаборантам, которые набивали текст на компьютерах. Постоянное движение в зале, гул многих голосов, стук каталок, звяканье инструментов, шум воды, которой мыли покойников и столы, визг пилы, распиливающей черепа, полезные и не очень разговоры, анекдоты, щелканье фотоаппаратов, шелест бумажных пакетов, в которые санитары упаковывали одежду умерших, беготня лаборантов (они собирали и относили анализы в специальный ящик для последующей отправки в лаборатории), периодические телефонные треньканья (хотя телефоны и запрещено было проносить в секционный зал, большинство этот запрет игнорировало) — все это создавало такую атмосферу бурления жизни, которую не могли испортить даже шесть покойников, лежащих в этот момент на металлических столах.

Случайному человеку, зашедшему с улицы, эта атмосфера могла показаться странной и даже кощунственной. Смерть, по мнению большинства обывателей, подразумевает торжественную тишину, а не скабрезные анекдоты санитаров или заигрывания эксперта с лаборанткой. Однако, присмотревшись, такой зритель увидел бы отлаженный до автоматизма процесс, каждый из участников которого выполнял свою работу четко, по возможности быстро и аккуратно. Кажущаяся небрежность действий на самом деле являлась динамическим стереотипом, а побочные разговоры и шутки — своего рода психологической защитой. Ну и что, что на столах покойники, — остальные-то живы! Каждый сотрудник морга прекрасно понимал, где он находится, и тем не менее относился к своим занятиям исключительно как к работе и никак иначе. Эти люди не придавали большого значения неприятным запахам или тому, как совершенно не эстетично выглядят грубые повреждения тела, предпочитая думать не о смерти, а о жизни.

«Ну что, доктор, вы все?» — весело спросил эксперта санитар, на голове которого была медицинская шапочка, расцвеченная яркими утятами. Санитары, как люди творческие, презирали одноразовые шапочки и предпочитали им свои, которые носили кто на манер фуражки, кто на манер берета. У парня, задавшего вопрос, кроме симпатичной шапочки имелись еще огромная серьга в ухе и множественные татуировки, которые располагались даже на затылке, точно под хвостом одного из утят.

«Да, можно зашивать», — ответил эксперт.

«Отлично, — отозвался санитар. — Был у нас как-то давно один доктор, так он, когда заканчивал вскрытие, говорил: «Я кончил, уберите за мной».

Эксперт улыбнулся. Ему нравились такие разговорчики и шутки на грани пошлости в паузах между вскрытиями, когда можно было просто посмеяться. Он помог санитару переложить органокомплекс в целлофановый пакет и поместить его обратно в тело, собрал свои инструменты, помыл их, после чего вымыл за собой ту часть стола, на которой работал, — он не любил оставлять грязным рабочее место.

«Ольга, поехали со мной в Таиланд, — занимаясь трупом, обратился разговорчивый санитар к девушке-лаборанту. — Возьмем тайскую девочку, отдохнем». «Зачем же нам девочка?» — поддержала игру лаборантка. «Как это зачем? — как будто искренне удивился санитар. — Будет исполнять все наши желания, заплатим ей маленько, и все». Разговор в подобном стиле продолжался еще какое-то время, а затем санитар вновь обратился к эксперту, указывая на труп, голову которого он в этот момент зашивал. Голова при каждом затягивании нитки дергалась в его руках, открытые глаза смотрели в потолок. «А чего случилось-то? Молодой, вроде».

«Автотравма, — отозвался эксперт. — Ехал не пристегнутым, столкнулся с другой машиной, ударился грудью о руль — разрыв сердца».

«То-то я смотрю, повреждений почти нет, — удивился санитар. — А пристегнутый выжил бы?»

«Однозначно, да. Самое смешное, что я его знал. Не лично, но по телефону общались, и ехал он ко мне. Это известный блогер и журналист, мы с ним договорились об интервью, и он спешил на эту встречу. Так и не встретились».

«О как! — удивился санитар. — Судьба!»

Судьба… В последнее время эксперт думал об этом все чаще и чаще. «Судьба играет человеком, а человек играет на трубе», — почему-то снова вспомнился ему «Золотой теленок». На выходе из секционного зала он оглянулся. Санитар уже зашил тело, ходил между столами и выкрикивал голосом продавца в «Макдональдсе»: «Свободная касса!», предлагая свои услуги остальным. Другие санитары привозили и отвозили трупы, эксперты вскрывали, лаборанты печатали, жизнь кипела.

Эксперты-танатологи работают на потоке, часто в очень некомфортных, а порой и во вредных условиях; они вынуждены вскрывать по сорок и больше трупов в месяц, видят смерть иногда в самом неприглядном ее проявлении, и особенно тяжело, когда это касается детей или когда люди гибнут массово; одновременно они сталкиваются с представителями правоохранительных органов, после общения с которыми можно потерять веру в человечество… «Эти доктора совершают хронический подвиг», — вдруг подумал эксперт.

Их работа незаметна для окружающих, для высокого начальства, для Минздрава, их как будто не существует. Вспоминают об их существовании только в случаях резонансных преступлений, «врачебных дел», массовых катастроф, но довольно быстро забывают до следующей подобной ситуации. Хронический подвиг — явление, непонятное людям. Все врачебные специальности, безусловно, ценны, однако судебно-медицинские эксперты — уникальная категория докторов, от них зависит судьба не одного человека, а многих, порой очень многих. На 150 миллионов жителей страны экспертов — всего-то несколько тысяч, и эти несколько тысяч, ввиду особой специфики работы, вполне достойны особенных льгот и высокой заработной платы, такой, которая не зависела бы от количества вскрытых трупов.

Эксперт мысленно улыбнулся. Мечты, мечты… У самого выхода из секционного зала — там, где стояли желтые пластиковые контейнеры с надписями «Отходы класса Б», — он снял с себя фартук, одноразовый халат, маску, шапочку и бахилы, поместил все это в контейнер, примерно на треть заполненный дезинфицирующим раствором, потом взял пластиковую палку, стоящую тут же, и палкой утопил одежду в растворе, как положено по инструкции. После этого он вышел в предсекционную, тщательно умылся, несколько раз вымыл руки, вытер их бумажным полотенцем и обработал специальными средствами, флаконы с которыми стояли тут же, на раковине. Жидкости эти неприятно пахли нагретой резиной, но руки обрабатывали хорошо и не сушили кожу.

В коридоре эксперт увидел каталку, вывезенную санитарами из секционной. На ней лежало зашитое, уже помытое тело несчастного журналиста. Глаза его теперь были закрыты, руки скрещены на груди. «Неплохо будет смотреться в гробу, даже грим особый не понадобится», — мелькнуло в голове у эксперта. Он в последний раз посмотрел на покойника, с которым работал последние три часа. «Где же ты теперь? — подумал он. — Еще тут или уже…» Пройдя по коридору, вдоль ряда таких же каталок с лежащими на них уже вскрытыми и зашитыми телами, он поднялся по лестнице на третий этаж, вошел в свой кабинет, опустился в кресло и машинально еще раз обработал руки дезинфицирующим спреем, после чего нанес питательный крем и стал тщательно втирать его. Чистота — залог здоровья. В давние времена, когда эксперты получали по двадцать граммов спирта на каждый исследуемый труп, у него под рабочим столом стояло литров двадцать этой «жидкой зарплаты». Она копилась, так как спирт эксперт не употреблял, а руки обрабатывать им было неприятно — очень уж сушил кожу. Каждое утро начиналось с того, что доктор тщательно вытирал спиртом рабочий стол, компьютер и все остальное — это был своеобразный ритуал. Теперь вместо спирта выдают дезрастворы… Да и правильно, со спиртом всегда возникали проблемы: двадцать граммов — это не двадцать миллилитров, приходилось долго пересчитывать, отмеривать нужное количество, заполнять журнал учета, да еще следить, чтобы не оставался излишек, иначе после возможной проверки можно было огрести неприятностей. То ли дело растворы — получил флакон, расписался в получении, и шабаш.

Размышляя таким образом, эксперт спустился на первый этаж, купил в кофейном автомате кофе, поднялся с ним в кабинет и включил компьютер. На столе рядом с компьютером лежали стопки незаконченных экспертиз, полученные сегодня из лабораторий результаты анализов, еще не разложенные по отдельным номерам, правила, приказы и другие нормативные документы, используемые экспертом в работе; здесь же находились стойка с различными канцелярскими принадлежностями и цветы. Цветы (предпочтение отдавалось тем, у которых были большие и широкие листья) как-то успокаивающе действовали на доктора. В одном из цветочных горшков лежал, чуть присыпанный землей, пластмассовый череп — деталь какого-то детского конструктора, неизвестно откуда взявшийся здесь. Когда-то, когда эксперт работал в небольшом уральском городке, у него на столе тоже стояло много цветов. Однажды зимой в морг привезли труп мужчины, выкопанный в поле; он пролежал там несколько месяцев и был найден благодаря явке с повинной замученного совестью селянина. Примерзшая к трупу земля в морге оттаяла, и находчивые лаборантки засыпали ее в цветочные горшки, после чего растения стали особенно буйно зеленеть и цвести.

Попивая кофе, эксперт открыл на мониторе текст исследования трупа журналиста. Пробежав его глазами, он опять отметил про себя глупость тех обстоятельств, при которых наступила смерть. Не пристегнутый ремень безопасности, случайное столкновение на небольшой скорости, даже не по вине журналиста, удар грудью о руль, разрыв сердца. Кроме маленькой ссадины на груди, ни одного наружного повреждения. Будь ремень пристегнут, водитель отделался бы тем же, чем, по версии газеты «Станок», отделался Остап Бендер после того, как попал под лошадь, — легким испугом. Но ремень пристегнут не был. Что это? Судьба? Случайность? Можно ли вообще говорить о случайности, когда речь идет о смерти? Ведь этот человек, журналист, неоднократно бывал в таких ситуациях, в которых запросто мог погибнуть, но этого не происходило. Почему, зачем ему нужно было умереть именно сейчас и именно при таких глупейших обстоятельствах? Ведь должен же быть в этой смерти, как и в тысячах других подобных, какой-то смысл? Если есть смысл в жизни, то должен быть смысл и в смерти?

Эксперт еще раз перечитал судебно-медицинский диагноз: «Закрытая травма груди: ссадина на передней поверхности груди, кровоизлияния в мягкие ткани передней поверхности груди, поперечный перелом тела грудины, линейный разрыв левого желудочка сердца». За почти двадцать лет своей работы он видел множество автотравм: травма внутри салона водителя и пассажира, наезд на пешехода, переезд через пешехода, даже выпадение из движущегося автомобиля. Как правило, автотравма сопровождается множественными тяжелыми повреждениями, переломами костей скелета, разрывами внутренних органов, иногда отрывами частей тела, при переезде нередко происходит перемещение внутренних органов и выпадение их через естественные отверстия организма. Но встречаются и такие, нетипичные травмы: не пристегнутый водитель сталкивается с чем-то, ударяется о руль, и в некоторых случаях, особенно если сердце в этот момент находится в стадии диастолы (то есть наполнено кровью), происходит его разрыв. Реже вместе с сердцем разрывается легкое, но общим для этого вида травмы (и смерти) является то, что ее можно было бы избежать. Что может быть проще — сесть и пристегнуть ремень? Всего один щелчок — и ты зафиксирован на этом свете.

В самой смерти нет ничего необычного. Каждого ждет конец земного существования, все люди, окружающие любого из нас, умрут. Вопрос не в этом.

Эксперта всегда волновало отсутствие в некоторых людях инстинкта самосохранения. Не в боевых условиях, не ради высокой цели, когда этот инстинкт пропадает, а в обычной, бытовой жизни. Бережное отношение к себе — это то, чему не надо учиться, это должно быть в крови. Когда-то давно, еще будучи студентом, эксперт приятельствовал с однокурсником, у которого была плохая наследственность, связанная с ишемической болезнью сердца, — и мать, и отец его умерли в довольно молодом возрасте от инфаркта миокарда. Паренек курил как паровоз, выпивал и не обращал никакого внимания на то, что ему говорили окружающие. Ничем нельзя было объяснить тот факт, что будущий врач, прекрасно представлявший себе, какую роль никотин и алкоголь играют в развитии инфаркта миокарда, совершенно себя не берег. Окончив институт и устроившись работать в солидное медицинское учреждение — в этом возрасте, казалось бы, уже пора перебеситься, — он продолжал выпивать и курить и очень удивился, когда в 42 года прямо на работе (что его и спасло) потерял сознание и с обширным инфарктом попал в реанимацию. После долгого периода реабилитации он получил группу инвалидности и был вынужден уйти из профессии. Курить он, конечно, бросил, но дело уже было сделано…