Между жизнями. Судмедэксперт о людях и профессии

«Вы сейчас совершаете одну из самых распространенных логических ошибок. Запомните: «после чего-то» не всегда означает «вследствие чего-то». Человек после побоев может умереть не из-за побоев, а, например, от острой сердечной недостаточности, от кровоизлияния в мозг нетравматической природы и так далее. Именно поэтому и важно установить причину смерти».

«Понятно. Так от чего он умер?»

«Там все оказалось не однозначно. Во-первых, у мужчины была черепно-мозговая травма, во-вторых, обширные кровоизлияния в подкожно-жировую клетчатку ягодиц и бедер. Означало это то, что его били по заднице и задней поверхности бедер — в соответствии с инструкциями, — а также, возможно, по голове, что запрещено. Правда, я сам был свидетелем того, как заключенные, будучи в сильном нервном возбуждении, бились головой об окружающие предметы, да так сильно, что отбивали металлические ручки от сейфов. Именно черепно-мозговая травма и спасла сотрудников колонии. Я мог бы объединить ее и массивные кровоизлияния, которые сопровождались кровопотерей, в одну травму, и это означало бы, что мужчину убили. Однако, я «похоронил» его только от черепно-мозговой травмы. Во-первых, она была серьезная, а во-вторых, я все-таки сомневался в том, что такое объединение целесообразно. Диагноз «черепно-мозговая травма» допускал возможность причинения повреждений в результате падения самого заключенного или в результате ударов о предметы. Большего и не требовалось — данные о том, что заключенный падал, в деле имелись. Сейчас я думаю, что если бы тогда представители администрации не приехали ко мне, я объединил бы повреждения. Но что сделано, то сделано. Кстати, кроме устной благодарности, никаких материальных вознаграждений я не получил».

«А второй случай? Вы сказали, что их было два».

«А второй случай, точнее, первый по хронологии, произошел буквально спустя пару месяцев с начала работы. Начальник мой был, как обычно, где-то на рыбалке, а ко мне приехали знакомые менты с просьбой. Они хотели, чтобы у их умершего коллеги не обнаружилось алкоголя в крови. Объяснялось это обычными причинами: семья умершего не получит страховку, дети останутся голодными и тому подобное. Я спросил, почему они уверены в том, что алкоголь в крови есть, и они дали мне понять: он там точно есть, и потому в долгу они не останутся. Я пообещал что-то придумать (ради голодных детей-то). Вечером мне позвонил начальник и поинтересовался, что интересного произошло в его отсутствие. Услышав мой стройный рассказ о бедных сотрудниках милиции, о голодных детях и о маячившей благодарности, а также о путях реализации моего гениального плана (я планировал отправить на химическое исследование кровь от другого, заведомо трезвого трупа), он мне очень доходчиво все объяснил. Он рассказал, что проверить подлинность крови — раз плюнуть, что чистая кровь будет выглядеть очень странно, ведь этот человек наверняка бухал в компании, при свидетелях, и если запахнет «жареным», менты первые подставят меня и глазом не моргнут. Я не спал всю ночь, а наутро, чуть свет, помчался в морг, позвонил ментам и сообщил, что наша сделка отменяется. Потом приехал начальник, и я еще раз получил «вдувание». С того момента у меня и мысли не возникало о том, чтобы где-то нарушить правила, несмотря ни на какие знакомства…

Санитарами у нас, как я уже говорил, работали двое — Нина Васильевна, женщина сорока восьми лет, и ее сын. Обязанности свои они выполняли качественно и быстро, обучали меня обращаться с пилой (а она здесь, в отличие от Челябинского Бюро, была электрическая), однако я это так и не освоил, предпочитая ножовку. Прошло чуть более полугода с момента моего устройства в морг, и произошла трагедия — Нина Васильевна умерла. Прямо на рабочем месте. И это был первый раз, когда я видел смерть человека очень близко. Все случилось рано утром, еще до начала работы. Мы с начальником сидели в кабинете, пили чай, обсуждали поступивших покойников. Вошла Нина Васильевна, попросила таблетку, пояснив, что болит сердце. Лаборантки дали ей какой-то анальгетик, после чего она ушла, а минут через десять к нам забежала санитарка из патанатомии и сказала, что Нине Васильевне плохо. Обнаружили мы ее в комнате санитаров, она была уже почти без сознания и только хваталась рукой за грудь. Скорая приехала быстро, сняли ЭКГ (там явно угадывался инфаркт миокарда), минут пятнадцать оказывали помощь на месте, после чего решили везти в реанимацию — благо, морг располагался на территории больницы и ехать требовалось недалеко. Когда выносили носилки, кто-то обратил внимание на то, что выносят ногами вперед, а это плохая примета. После того как машина уехала, я сказал начальнику: «Теперь предстоит долгое лечение и потом еще не менее года реабилитации», на что опытный доктор со вздохом ответил: «Дай Бог, чтобы выжила…» Буквально минут через пять нам сообщили, что Нина Васильевна умерла в машине. Реанимационные мероприятия эффекта не дали. Как я сейчас понимаю, скорее всего, произошел острый инфаркт миокарда с разрывом сердца, шансов выжить не было никаких.

Повторюсь, я впервые видел смерть так близко. Знаете, среди вопросов, которые мне обычно задают, есть один самый популярный: «Вам не страшно работать с трупами?» Отвечу и вам: в мертвых людях нет ничего страшного. Даже если на теле имеются множественные грубые повреждения, даже если труп гнилой или объеденный животными, все это — ничто по сравнению с тем моментом, когда живой человек становится неживым. Хотя моментом это назвать сложно, мгновенной смерти практически не бывает, всегда концу предшествует агония, переход из одного состояния в другое — если хотите, из одной жизни в другую. Вот этот переход отвратителен и страшен, именно тогда ты понимаешь: все суета по сравнению с тем, что определяет твое существование. Человек сейчас живой, он ходит, разговаривает, пьет чай, дает или выполняет поручения, строит планы на день или на год и уж точно не планирует умереть, но кто-то или что-то решает за него — и вот он уже не есть, а был. Судебно-медицинский эксперт в своей работе находится между этими двумя жизнями — этой, земной, и той, которая будет».

«Однако, — подумал я. — Стоит вернуться к этой теме позже. Эксперт, который верит в загробную жизнь…» Пока же меня заинтересовало другое.

«Вы сейчас упомянули примету: мол, выносить больного ногами вперед — это плохо. Вы что, верите в них?»

«Приходится верить, — без тени улыбки ответил доктор. — Они заставляют в себя верить. Это необъяснимо и это невозможно назвать простым совпадением. Например, нельзя эксперту, который дежурит, желать спокойного дежурства — ему обязательно придется ехать в такую даль или на такой сложный труп, что прокатается всю ночь. А если на вскрытии обнаружилось какое-то заболевание, явившееся причиной смерти (например, инсульт), то обязательно в ближайшее время точно такое же заболевание выявится у другого покойника. Или вот еще: если вскрыть все трупы, поступившие в морг, то на следующий день могут вообще никого не привезти, но если оставить один не вскрытый (как говорили санитары — «на развод»), то на следующий день обязательно будет много покойников. Работает всегда. Что это, по-вашему?»

«Совпадение, конечно», — ответил я.

«Видите, и вы не верите. Тем не менее, это не совпадение, это что-то еще. Может быть, потому, что судебно-медицинский эксперт должен обращать внимание на любые мелочи, мы и замечаем то, что не замечают другие. Рассказать вам, как одна мелочь помогла однажды раскрыть преступление?»

Я кивнул.

«Случилось это, когда я уже лет пять работал «по-взрослому». В составе следственно-оперативной группы я был вызван на труп, точнее, на место происшествия. Как оказалось, у оперов появилась информация, будто в одном частном доме пару дней назад мужчина убил свою жену — он сам проболтался об этом, будучи пьяным, своим друзьям, один из которых оказался милицейским «барабаном». Чтобы не ездить дважды, решили сразу взять меня — одновременно и убийцу задержать, и труп описать. Приехали мы в отдаленный рабочий поселок, там — частный дом, довольно большой огород, хозяйство. Мужичонка хиленький, но упертый: мол, никого не убивал, жена уехала к родственникам, куда конкретно — не сказала, и когда вернется, он не знает. Осмотрели дом — все чисто, никаких следов крови или чего-то подозрительного. Что делать? Мужичок начал негодовать и возмущаться, собравшийся около дома народ уже стал посмеиваться над нами. Уезжать с позором? А вдруг «барабан» и впрямь ошибся — мало ли чего по пьяни не почудится? В эти минуты «сомнений и тягостных раздумий» я обратил внимание на следы свиней, которых было много в огороде; хаотичные у дома, они выстраивались в четкую тропинку, ведущую в конец огорода к зарослям бурьяна. Я сказал следователю: «Пусть свиней выпустит, есть мысль». Опираясь на деревенский опыт, я понимал, что свиньи никогда без основательной причины не будут ходить куда-то всей толпой. Они разбредаются по огороду, роются в земле, вырывают корешки, валяются в земле — словом, ведут себя по-свински. Хозяин дома уперся: мол, поздно уже, поросята погуляли, спать хотят, однако в итоге подчинился. Как я и предполагал, хрюшки сразу весело побежали по тропинке в явно знакомом им направлении. Мы — за ними. И в зарослях бурьяна обнаружили едва прикопанный труп женщины, уже наполовину съеденный свиньями. Найти труп наугад было практически невозможно. Поняв, что все пропало, мужчина сознался в том, что зарезал жену и планировал уничтожить труп, скормив его поросятам. Если бы мы в тот вечер уехали, думаю, он просто перепрятал бы тело, и никогда никто его не нашел бы».

«Занятная история. В одном американском фильме я видел что-то подобное. Там владелец фермы избавлялся от трупов своих жертв, скармливая их свиньям. Жутко все это».

«С точки зрения того, у кого есть задача избавиться от тела, ничего жуткого нет, все самое страшное уже произошло — человек убит. А дальше убийца, оценив ситуацию, рассчитав все возможные риски, определив плюсы и минусы того или иного способа, принимает решение замести следы. Нет тела — нет дела, и в этом устойчивом выражении есть доля правды. Народ у нас в этом смысле грамотный и потому изобретательный. Случай со свиньями не самый интересный. Например, одна женщина убивала своих новорожденных детей, а трупы прятала в навозную грядку. Вам, городскому жителю, вряд ли известно это сельское огородное сооружение. Делается грядка так: укладывается коровий навоз в виде прямоугольника на земле, высотой около метра, во время укладки по контуру утрамбовывается ногами; потом в середине грядки делается несколько лунок, которые заполняются землей, и в землю высаживаются огурцы или перец. Навоз, постепенно перегнивая, держит тепло, которое необходимо для роста растений, а по осени получившийся перегной разбрасывается по огороду в качестве удобрения. Вот та женщина и прятала тела в такую грядку. К осени от тела оставался только скелет, который она зарывала тут же, в огороде. Если бы она сама не созналась в нескольких убийствах, останки так никогда и не нашли бы. В девяностые годы, бывало, тело убитого заливали бетоном или замуровывали в стену или пол. Кстати, упорно ходят слухи, что и на стройках больших домов в случае гибели рабочего-нелегала его тело тоже по-тихому становится частью фундамента или стены, дабы избежать проблем. Хотя, думаю, это всего лишь байки». — Эксперт подмигнул, давая понять, что байки они, конечно, байки, но и доля правды в них есть.

«Однажды, — продолжал доктор, — мы выехали на вызов в поисках тела человека, который был убит несколькими днями ранее, в частном доме. Подозреваемый косвенно подтвердил свою причастность к убийству, но прямо не сознавался, видимо, оставляя себе шанс для маневра. Искали мы тело долго и безрезультатно. Все то время, что мы бегали по дому и по участку, за нами с интересом наблюдали два огромных алабая, которые размещались в загончике, обтянутом сеткой-рабицей. Не помню уже, что меня натолкнуло на мысль проверить их миски: то ли их довольные морды, то ли отчаяние от безуспешных поисков, но в мисках я нашел фрагменты костей, очень похожих на человеческие. Следователь изъял и миски, и еду, и даже собачьи какашки, в которых, кстати, тоже были обнаружены фрагменты человеческих костей и мягких тканей.

А случай, когда муж растворил тело убитой им жены в ванне! Если бы не волосы, найденные в «колене» (они предательски пристали к его стенкам), и не генетическая экспертиза, то преступление осталось бы нераскрытым. На фоне такой человеческой изобретательности даже как-то неудобно рассказывать о банальных расчленениях. Помню историю, произошедшую в первый год моей работы, — это была моя первая «расчлененка». Тогда в разных частях города стали находить части тела молодой женщины, расфасованные по полиэтиленовым пакетам. Расчленили ее ножом, посмертно. Причину смерти установили не сразу, а когда нашли торс — на передней поверхности груди имелись несколько колото-резаных ран, явно прижизненного происхождения. На частях тела обнаружились некоторые особые приметы, по которым «потеряшку» и вычислили, однако голова долгое время не находилась. Как это часто бывает, голову и не отыскали бы, если бы не взяли злодея. Убийца сам указал колодец, в который скинул ее. Голову привезли в морг для опознания. Показывали мы ее на подоконнике, укрытую простынями так, что было видно одно лицо. Оказалось, что девушка работала на трассе проституткой, хотя и числилась формально в кооперативе «Сосулька». Убил же ее клиент, решивший, что цена за любовь завышена».

«А встречались ли вам необычные причины смерти?» — поинтересовался я.

«Причины смерти всегда обычные. Необычными могут быть обстоятельства наступления смерти. Я вам уже говорил, что не всегда «после чего-то» означает «вследствие чего-то». Например, человек стреляет себе в голову из самодельного пистолета, находят его мертвым. Всем ясно, что смерть наступила от огнестрельного ранения. Но нет, не от него».

«Простите, правильно я понял: человек стрелял себе в голову из пистолета и причина смерти — не огнестрельное ранение?» — изумился я.

«Абсолютно верно. Вы мыслите как все люди, для которых обстоятельства определяют исход. Но я не зря упомянул, что пистолет самодельный. Убойная сила слабенькая, да и рука в последний момент дрогнула, пуля пробила верхнюю челюсть, попала в полость рта, оттуда — в гортань и в голосовую щель, где и застряла, перекрыв доступ воздуха. Смерть наступила от механической асфиксии, то есть от удушья.

Или вот еще припоминаю. Однажды привезли к нам покойника. На направительных документах стояла пометка службы трупоперевозки — «ДТП». Такие пометки всегда делаются для того, чтобы утром эксперт, распределяющий работу, мог легче ориентироваться и не читать каждый протокол осмотра или направление. Санитары при перевозке трупов ставят отметки: «СК» — если человек умер скоропостижно, «ЖД» — если погиб в результате железнодорожной травмы, «АВТО» — понятно, «ГН» или «НГ» — если тело гнилое или с начальными гнилостными изменениями, «ПОЖ» — если с пожара, «ОГН», «РУБ», «КОЛ-РЕЗ» — если покойник с огнестрельными, рублеными или колото-резаными повреждениями, и тому подобное. Так вот, в этом случае стояла маркировка «ДТП», что означало гибель человека в результате дорожно-транспортного происшествия. В направительных документах было указано, что мужчина ехал в открытом кузове грузового автомобиля и выпал из него. Смотрю на труп: он весь, с головы до ног, покрыт влажной грязью (на дворе — весна). Осматриваю: все кости на ощупь целые, крови нигде нет. Аккуратно отмыл грязь — ни одного повреждения на теле. Как по-вашему, отчего наступила смерть?»

Я задумался.

«Судя по всему, не от ДТП?»

«Именно. Мужчина упал лицом в грязевую лужу, а так как был пьяненький, то просто утонул. То есть при, казалось бы, очевидных обстоятельствах смерть наступила от утопления.

Или другой пример: двое собутыльников что-то не поделили между собой, началась драка, один другому навалял по роже, а наутро этого другого нашли мертвым. Первого товарища закрыли, он сознался в убийстве, то есть причинении тяжких телесных повреждений, повлекших смерть. Все ведь очевидно: имелся и конфликт, и повреждения на лице у покойника. Однако на вскрытии оказалось, что все повреждения, несмотря на их множественность, поверхностные и не находятся в причинно-следственной связи со смертью, которая наступила от острого отравления алкоголем. Такие случаи очень любят сотрудники правоохранительных органов — мало того, что не нужно возбуждать и расследовать дело об убийстве, так еще появляется возможность обзавестись «барабаном».

«Вы уже использовали это слово, — вставил я. — Что оно означает?»

«Простите, я забыл, что вы не в теме. «Барабаном» называют человека, который сливает некоторую информацию операм. У каждого опытного опера их много, и часто благодаря им раскрываются преступления. Заинтересовать же их просто: как правило, это люди, попавшиеся на каких-то мелких преступлениях, на которые опера закрывают глаза ради выгоды. В моем примере вербовка такого «барабана» выглядит так: получив признание первого участника драки и узнав от эксперта, что второй собутыльник умер не от травмы, опер приходит в камеру и начинает разговор по душам. Хороший опер — высококлассный психолог, он сразу видит, будет ли конкретный человек стучать или нет. Если задержанный не отпетый уголовник, а то, что произошло, — случайность, если у него есть работа и семья и если он не хочет в тюрьму, можно считать, что он уже попался. «Ну что ж, — начинает разговор опер, — вскрытие проведено. Черепно-мозговая у твоего дружка, как и ожидалось. Светит тебе лет пять минимум». Уже этого достаточно для того, чтобы у «убийцы» опустились руки. «Вот ведь как несправедливо, — продолжает опер. — Ты парень в целом неплохой, дети у тебя, семья, работа, бухаешь не часто, не хулиган. А убитый, наоборот, негодяй по жизни — и сидел, и привлекался административно не раз. И из-за такого недостойного субъекта тебе срок мотать». Собеседник соглашается, осознавая несправедливость бытия и свою горькую участь. Тут опер может сделать паузу на сутки-другие, дав возможность задержанному прочувствовать весь драматизм ситуации, а может сразу начать разговор по существу. Сделав вид, что в нем борются жажда справедливости и необходимость соблюдать закон, он, наконец, говорит: «Впрочем, я могу замять это дело — взамен на небольшую услугу с твоей стороны. Нужно просто периодически снабжать меня сведениями о том, что говорят люди вокруг тебя: вдруг пройдет информация, будто кто-то украл, убил или наркотиками торганул и тому подобное. Идет?» Конечно, человек соглашается. Закон в таком случае не нарушается, поскольку преступления не было. Смущают моральные аспекты такой вербовки, однако так ли они важны, когда речь идет о раскрытии преступлений».

«Понятно. Но ведь некоторую информацию опера могут использовать в личных целях?»

«Наверное, — доктор пожал плечами. — Видимо, такое бывает, если верить сериалам типа «Глухарь», но я довольно тесно общаюсь с операми в течение многих лет и никогда не замечал в их действиях ничего криминального. Правда, люди — всегда люди, со своими плюсами и минусами. Важно, чего больше. Знаете, когда я начинал работать, отношения между операми и вообще ментами были не в пример лучше, чем сейчас. Они могли не дружить, но при этом все понимали, что заняты одним делом — раскрывают преступления, каждый на своем уровне. Если же дружба завязывалась между экспертом и опером, то многие вопросы решались значительно проще».

«Например?» — спросил я.

«Например, в любом обществе есть так называемые беспредельщики, которые систематически хулиганят, нарушают правила человеческого общежития, делают жизнь других людей невыносимой. Управы на них мало — бюрократическая машина закона, которая к тому же движется медленно, запускается, лишь когда они совершат какое-то преступление. Но можно было просто попросить оперов поговорить с человеком. Они вывозили хулигана в лес и доходчиво объясняли ему, как нужно вести себя с уважаемой публикой. После такого разговора все проблемы, как правило, прекращались. Да, это незаконно, но с таким человеком все иные формы общения бесполезны. Среди моих близких друзей есть несколько оперов, и все они достойные люди. Конечно, я не исключаю: какие-то грешки за ними наверняка водятся, но идеальных людей в принципе нет на свете, а уж в этой системе тем более. Зато я неоднократно видел, с каким человеческим сочувствием они относились к потерпевшим, насколько грамотно вели расследования, помогали другим неофициально, без огласки. При этом к преступникам у них было отношение однозначное, и если они и применяли физическую силу, то всегда по-человечески оправданно».

«Доктор, вы меня удивляете. Вы допускаете избиение задержанных, я правильно понял? А как же клятва Гиппократа?»

«Ну, во-первых, сам я никого никогда не бил — это что касается клятвы Гиппократа. А во-вторых, я категорически против беспредела, кто бы его ни учинял. Нельзя из человека выбивать показания, нельзя просто так мутузить задержанных, нельзя издеваться над людьми. Садист, получающий удовольствие от избиения человека, подлежит изоляции. Но есть персонажи — как правило, асоциальные типы, — не признающие никаких человеческих правил, с которыми просто не получается по-другому, они не способны понять нормального отношения и воспринимают его как слабость. Не признавать этого факта — значит смотреть на мир через розовые очки. Я вам даже так скажу: я на законодательном уровне ввел бы телесные наказания для населения за некоторые преступления. Поверьте, это не варварство — наоборот, это разговор с преступником на его языке. Противники такого рода наказания утверждают, что толку от порки нет. Возможно, для самого преступника и нет, но для десятков потенциальных нарушителей закона публичная порка — очень доходчивый способ профилактики.

Я вам расскажу интересную историю. У меня был друг (он уже умер) — о таких говорят «честный мент». Однажды мы с ним выехали на труп какого-то алкоголика в неблагополучный район города (хотя там все районы были неблагополучные). После осмотра тела опера начали искать свидетелей, брать с них объяснения, тем же занимался и мой товарищ, несмотря на то, что находился уже в должности заместителя начальника УВД. Один из местных жителей, в прошлом, судя по всему, неоднократно сидевший, стал вести себя плохо: грубил на ровном месте, не отвечал на вопросы, угрожал сотрудникам — короче, строил из себя крутого дядьку. На все увещевания милиционеров гражданин реагировал странно — он думал, что за их попытками наладить с ним нормальный диалог кроется страх перед ним. Что должны были сделать сотрудники в этом случае? Увести его в УВД? Посадить на пятнадцать суток? Какой в этом смысл? На этого типа все указанные меры не оказали бы никакого воздействия. Но зато подействовал «лечебный» удар по печени, который нанес мой друг. Вы не можете даже представить себе, насколько один удар может преобразить человека! Куда делась вся крутость, куда исчезли наглость и мат? Товарищ заговорил вежливо и учтиво, на вопросы отвечал по существу и после беседы был отпущен восвояси. Так что телесные наказания необходимы некоторым категориям граждан».

«Может быть, вы и смертную казнь допускаете?» — поинтересовался я, хотя уже знал ответ.

«Не только допускаю, но и считаю, что она должна быть обязательной при некоторых преступлениях. Я вижу в ваших глазах вопросы и даже догадываюсь, о чем они. Да, есть риск осуждения невиновного, да, формально, человек убивающий преступника-убийцу, сам становится убийцей. Но я выступаю за применение смертной казни только в абсолютно доказанных случаях, и не надо твердить, будто таких случаев нет. Сегодня существует множество способов доказать причастность того или иного человека. Самый простой пример — запись преступления на камеру внешнего наблюдения, не говоря уж о генетической экспертизе и тому подобном. Во всех сомнительных ситуациях смертная казнь просто откладывается на неопределенный срок. А по поводу убийцы… Попробуйте объяснить родителям девочки, которую изнасиловали и убили, что смертная казнь негуманна. Для них негуманно — знать, что их дочь лежит в могиле, а убийцу кормят за их, в том числе, счет. Вот и вся справедливость».

«И вы смогли бы…» — начал я.

«Да, смог бы. И множество людей смогли бы выступить в роли Правосудия, совершив казнь преступника».

«Но вы же врач», — заметил я.

«Поэтому я применял бы максимально гуманный способ казни — выстрел в затылок. Кстати, делать это можно вообще без ведома преступника, например, во сне».

Я молчал. Наш разговор зашел явно не туда, куда я планировал, мы начали погружаться в социальные проблемы мироустройства. «Так и до политики недалеко», — подумал я. Еще с юности я понял, что самые непродуктивные разговоры, которые нередко заканчиваются ссорой и даже дракой, — это разговоры о религии и о политике. «Надо менять тему», — решил я. Тем более что усиливалось ощущение, будто это мой собеседник изучает меня, а не наоборот. Опять заболело в груди.

Молчание прервал сам эксперт.

«А все-таки легкие человека, который курил двадцать лет, выглядят ужасно, — почему-то сказал он. — Отвратительное зрелище».

«Кстати, я неоднократно слышал о том, что у жителя мегаполиса легкие выглядят так же, как у курильщика. Это правда?»

«Вот вы родились и выросли в большом городе, — опять скорее утвердительно, чем вопросительно произнес эксперт. — Как вы думаете, где воздух более загрязнен: здесь или в городе, в котором расположено множество заводов — металлургических, кузнечно-прессовых, тракторных, трубопрокатных, да еще несколько ТЭЦ? Несомненно, во втором. Однако и там, где люди не только дышат продуктами цивилизации, но и работают на упомянутых предприятиях, я не встречал таких легких, какие бывают у курильщиков. В городке, в котором я остался после интернатуры, почти половина населения трудилась на угольных шахтах. Но даже у шахтеров легкие в лучшем состоянии. Средства индивидуальной защиты они используют не всегда, предпочитая дышать пылью, нежели преть в респираторах, и тем не менее таких залежей сажи, как при активном курении, в легких нет. Разговоры же о мегаполисе и легких городского жителя — вообще бред сивой кобылы. Сами представьте, есть ли разница: дышать самым грязным городским воздухом, в котором дым и другие вредные вещества представлены в разбавленном виде, или дышать чистым дымом от сгораемого табака? Так что для меня этот вопрос закрыт, да и для вас уже тоже.

Кстати, — продолжил мой собеседник, словно не желая отвечать на мой вопросительный взгляд относительно последней фразы, — наличие в городке угольных шахт добавляло моей работе разнообразия. Шахтный травматизм встречается далеко не везде, а мне удалось видеть и исследовать этот вид травмы. Люди в шахте могут погибнуть от разных причин, которые в большинстве своем связаны или с нарушением правил техники безопасности, или с износом оборудования. Шахтеры в забое каждый день рискуют жизнью, они понимают, что при таком уровне безопасности, какой остался в шахте со времен царя Гороха, им ничто не гарантировано. Может быть, по этой причине некоторые шахтеры умудрялись принимать для храбрости прямо на рабочем месте. В какой-то степени их можно понять: осознание того, что над тобой — сотни метров земли, давит на психику, создавая постоянный стресс. Я общался с горняками, которые смогли выбраться на поверхность после взрыва метана, унесшего жизни нескольких человек. Это был настоящий ад: оглушенные, они в полнейшей темноте, без какой-либо связи, наудачу, наощупь пробирались по горизонтальному уровню к заброшенному шурфу, нашли его и после еще долго карабкались наверх. Погибших после взрыва привозили к нам — со множественными переломами и ожогами; некоторые погибли от механической асфиксии вследствие закрытия просвета дыхательных путей грунтом, то есть после взрыва человек остался жив, но, засыпанный землей и песком, задохнулся. Страшное дело.

Расскажу вам пару курьезов, связанных с шахтами. В одном случае мужчина, бывший шахтер, напился в хлам, пробрался на территорию шахты в поисках металла, который можно было сдать, и провалился в старый шурф глубиной в несколько сотен метров. Его давно никто не использовал, дожди размыли стены, из которых в просвет шурфа торчали старые металлические балки, крупные камни, фрагменты каких-то металлических тросов. И человек, пока летел вниз, неоднократно бился обо все это хозяйство. Могу сказать, что тело, перееханное поездом, выглядит гораздо лучше, нежели та привезенная в морг голая бесформенная масса, покрытая лишь грязью и угольной пылью (пока мужчина летел, одежда цеплялась за выступающие предметы и снималась). В этой массе не нашлось ни одной целой кости, мышцы были размяты, перекручены и разорваны, кожа растянута и тоже с разрывами. Многие годы спустя я видел последствия прямого столкновения пассажирского самолета со скалой во время испытательного полета. Так вот, из-за сильнейшего удара в комбинезонах пилотов осталась только кожа, она снялась, как чулок, а скелет с мягкими тканями по инерции был выброшен наружу. Пожалуй, эти две ситуации можно сопоставить по эффектности повреждений.

А второй случай произошел в частном доме, где был обнаружен труп подростка, на первый взгляд, не имеющий повреждений. На вскрытии, однако, выявилась черепно-мозговая травма с местом приложения в височной области. Как потом оказалось, случился семейный конфликт, во время которого отец снял с ноги тапок и запустил им в сына. Тапок этот был сделан из ленты, по которой уголь поднимался из шахты наверх, и весил килограмма полтора. Традиции изготовления таких вещей уходили корнями в глубокое прошлое, и некоторые потомственные шахтеры предпочитали самодельную домашнюю обувь покупной. Тапок попал прямо в висок ребенку, и тот умер на месте».

«А вам самому случалось бывать в шахте?» — поинтересовался я.

«В определенный период жизни я очень хотел это сделать, мне было любопытно испытать все то, что испытывает горнорабочий под землей. Но после одной истории такое желание исчезло напрочь. Как-то нас вызвали на шахту, где в забое умер человек, правда, от естественных причин. Поднимали тело на моих глазах, и вот тогда я увидел этот механизм, который опускает людей и возвращает их наверх; казалось, что ему лет сто, и, наверное, так оно и было. Конструкция хрипела, скрипела, хлюпала, и складывалось ощущение, что она вот-вот развалится на части. Я ярко представил себе, что будет, если эта штуковина сломается где-нибудь внизу, и желание спускаться в забой испарилось. Отчаянные это люди — шахтеры, владеющие «внеземной и самою земною из профессий», как пел Высоцкий. Уголь, конечно, добывают и открытым способом, но шахты до сих пор существуют, и в них работают живые люди, чей труд, казалось бы, такой неквалифицированный в плане образования, тем не менее, достоин уважения».

«А “Саламандеры” вам купить все-таки удалось?» — вспомнил я.

«Намекаете на сумму заработка? — доктор усмехнулся. — Удалось, но не сразу, и не “Саламандеры”. Я знал, что при моргах есть свои, местные ритуальные конторы, которые отстегивают какие-то деньги экспертам. И в нашем отделении такая контора имелась, правда, получать что-то от нее я стал через несколько месяцев после начала работы. Начальник, видимо, присматривался ко мне, и только когда понял, что я нормальный человек, рассказал мне о ситуации с ритуальными деньгами. Я уже говорил о Челябинском Бюро, где врачи раз или два в неделю выполняли санитарские обязанности, чтобы заработать, — все это было легально, врачей официально оформляли на какие-то должности в похоронной конторе и платили им «белую» зарплату. Мой начальник справедливо считал, что «надевать трусы на трупы» — дело, недостойное специалиста с высшим образованием, и в нашем отделении всю эту работу выполняли санитары. Однако с каждого выданного для захоронения трупа мы получали определенный процент, а так как количество выдаваемых трупов и стоимость услуг были всегда разные (последняя зависела от того, что заказывали родственники: если, к примеру, проводилась бальзамация, или реставрация, или еще что-то дополнительное, то цена увеличивалась), то наше вознаграждение не являлось стабильным, за день иногда выходили копейки, а иногда — месячная зарплата».

«Я не совсем понимаю — за что вам платили?»

«За лояльность, мой друг. Никакого криминала. Например, у меня в морге в этот день находится больше десяти трупов, но какой-то из них родственники хотят забрать как можно скорее, например, перевозят его в другой город или просто уже договорились с кладбищем, машиной, рестораном для поминок. А получить тело они могут только после вскрытия. Очередность исследования устанавливаю я сам и совершенно спокойно могу вскрыть этот труп последним, что, конечно, не выгодно похоронщикам, поскольку стоимость их услуг за срочную выдачу увеличивается почти вдвое. Вот они и просят нас вскрыть такой-то труп первым, или даже приехать до начала рабочего дня, или, наоборот, задержаться после работы, так как покойника привезут после обеда — во всех этих ситуациях эксперт может пойти навстречу, не нарушая никаких законов, но за вознаграждение. Поэтому похоронщики с нами дружили, а мы — с ними, ибо это было взаимовыгодное сотрудничество. Сами мы от родственников никогда денег не брали. Я, конечно, подозреваю, что в первые годы начальник делился со мной не поровну, а по справедливости, то есть большую часть оставлял себе, но я не обижался. Я всегда больше любых денег ценил человеческие отношения.

Кроме «премий» от похоронной конторы можно было поживиться всякой мелочью, которую в Бюро не выдавали, например, обычной бумагой для принтера, или хорошими перчатками, или точильным станком для инструментов. Да и что-то посерьезнее они тоже нам покупали, моя первая цифровая фотокамера была приобретена за их счет, за что я им очень благодарен.

Люди, работающие в ритуальном бизнесе, сродни коммивояжерам, их отличает настойчивость, иногда даже наглость и назойливость. Они хорошие психологи, способные уговорить клиента на оплату многих не нужных ему услуг. Увы, относительно этого бизнеса наиболее всего справедлива пословица «Не обманешь — не продашь». Тогда, лет двадцать назад, услуги похоронных агентов не были так развиты, как сейчас, всей процедурой похорон занимались сами родственники, которых и раскручивали по полной. Выбор гроба (от простого до глазетового, с кистями), венков, могилы и всяких аксессуаров, манипуляции с трупом (причесать, побрить, загримировать, забальзамировать и тому подобное) — все это и многое другое стоило дорого, и близким приходилось платить, а куда деваться? Вот с этих денег мы и получали процент. В конце рабочего дня наш санитар заходил в кабинет и передавал начальнику (а позже, когда он уехал, — мне) определенную сумму, которая, повторюсь, всегда была разной. Стыдился ли я брать эти деньги? Нет, конечно. В некоторые месяцы я вырабатывал до восьми ставок, а платили мне полторы, так зачем же отказываться от честно заработанного? Мы с похоронщиками просто помогали друг другу, и без дополнительного дохода не то что «Саламандеры» — простые брюки купить было бы проблемой.

Контора, обитающая в здании нашего морга, фактически являлась монополистом на рынке ритуальных услуг города, кроме нее имелась еще парочка мелких фирм, на которые никто не обращал внимания. И вот однажды эта ритуальная идиллия была разрушена. В город из Екатеринбурга приехала женщина, решившая создать еще одну крупную ритуальную контору, и ей это удалось. К тому времени мой начальник уже покинул пределы России, и я стал заведующим. В один из дней ко мне пришла видная дама, которая сразу же предложила сотрудничество. Ясно, что фирма, сидящая в морге, имеет неоспоримые преимущества — как минимум в части формирования клиентской базы, — и дама это хорошо понимала. Она предложила мне поменять нашу, местную контору на ее, сулила приличный процент и всяческие другие «плюшки», но я отказался. От добра добра не ищут, да и некрасиво разрывать отношения с людьми, сотрудничество с которыми было честным и долгим. Несмотря на мой отказ, конкурирующая фирма стала работать, причем начала довольно успешно. Видимо, найдя выход на диспетчеров «Скорой помощи», а может быть, и на дежурную часть ОВД, дама приплачивала нужным людям за оперативную информацию, и вскоре уже наши похоронщики столкнулись с неприятностями. Например, приезжая на труп, встречали там агента конкурентов, оформляющего договор на ритуальные услуги. Наши, привыкшие к роли монополистов, столкнулись с новой для себя ситуацией — трупы теперь буквально уходили из рук. И подобные случаи повторялись с завидной регулярностью, что сильно бесило нашего главного ритуальщика, который ругал предприимчивую даму на чем свет стоит. «Ну что, пора ее заказывать», — шутили и мы, и патологоанатомы, наблюдая за тем, как в очередной раз труп уплывает в другую контору. Так продолжалось несколько месяцев. Однажды зимой я пришел на работу и еще не успел раздеться, как мне позвонили из дежурки и сказали, что произошло убийство и сейчас за мной придет машина. Еще не было и девяти утра, когда мы прибыли на место, где уже находилась следственно-оперативная группа. По словам оперов, женщина около восьми утра вышла из подъезда своего дома и направилась к машине. Шла она мимо остановки общественного транспорта, на которой уже было много народа. В этот момент рядом остановился автомобиль. Из него вышел мужчина, спокойно приблизился к ничего не подозревавшей женщине и два раза выстрелил в нее из обреза практически в упор. Потом сел в машину и уехал. Все это случилось на глазах людей, стоящих на остановке. Женщина умерла на месте. К моему приезду она лежала в той же позе, в которой умерла, на левом боку, приведя колени к туловищу. Коричневая легкая дубленка закрывала лицо, из-под нее была видна черная короткая юбка, красивые капроновые колготки, сапоги на высоких каблуках. В районе груди по снегу вилась полоса протаявшего от крови снега, алели пятна от крупных брызг. Я приступил к осмотру. Откинув дубленку, увидел светлые волнистые волосы и лицо, сразу показавшееся мне знакомым. У меня плохая память на лица, но в тот раз я не сомневался: где-то я встречал эту женщину. Проверив карманы, нашел документы и в них прочитал фамилию убитой. Это была та самая дама, которая приходила ко мне с предложением о сотрудничестве, глава новой ритуальной конторы. Сразу вспомнились наши шуточки по поводу «заказа» конкурентки, но было совсем не смешно. Два огнестрельных дробовых слепых ранения в живот и грудь, как потом оказалось на вскрытии, превратили сердце и печень в бесформенные размозженные массы. Убийство однозначно носило заказной характер, тем более что, как сейчас принято говорить, интересант такого заказа, на первый взгляд, был ясен. Вернувшись в морг, я сразу отправился к нашему главному похоронщику — он уже пришел на работу, находился в прекрасном настроении и ничего пока не знал о случившемся. «На вызов сейчас ездил, — начал я. — Убийство. Угадай, кого убили?» Он понятия не имел и, когда я назвал фамилию, даже вначале не поверил, однако сел на стул и слегка позеленел. Представляю, что в этот момент творилось у него в душе. Как я и думал, впоследствии выяснилось, что он не причастен к убийству. Следы вели в Екатеринбург, где дама успела перейти дорогу многим людям, работающим в ритуальной сфере.

Ритуальные услуги — это «вечная тема» в бизнесе, такая как, например, платный туалет или пекарня: люди всегда будут ходить в туалет, есть хлеб и умирать, вне зависимости от уровня достатка, социального положения или политической ситуации в стране. Потому этот бизнес жестокий, не терпящий конкурентов. Сейчас он более или менее организован, а тогда в нем царил бардак. Я уже говорил, что похоронами занимались в основном родственники умерших, которые сами и получали «справку о смерти», и забирали тело. Где родственники, там и эмоции, и частенько мы с начальником садились обедать под крики, плач и вопли, а иногда и под похоронный марш. Обед у нас приходился часов на двенадцать, и как раз в это же время выдавалось основное количество умерших, среди которых были и ветераны, поэтому нередко трапезу сопровождал оркестр; окна же нашего кабинета выходили во двор, и мы все слышали.

Через пару лет Ольга Алексеевна по состоянию здоровья отошла от дел, и нам пришлось заниматься и приемом живых лиц, которые нескончаемой вереницей тянулись к нашему крыльцу. Всех этих живых можно было разделить на несколько категорий. Первые — те, кого присылала милиция. Они приходили с направлением или постановлением и часто не имели уже никаких повреждений, потому что с момента их получения прошло время.

Вторая категория — арестованные по подозрению в совершении какого-то преступления. Этих людей доставлял конвой, и их приходилось осматривать особенно тщательно во избежание будущих проблем. Некоторые из них были рецидивистами и умели писать жалобы в разные инстанции, вплоть до президента. Суть претензий они, как правило, высасывали из пальца, но отписываться потом приходилось очень долго.

И третья категория, самая многочисленная — люди, решившие «снять побои». Выражение «снять побои» прочно засело в головах народа, и по-другому никто эту процедуру не называл. Среди обращавшихся было множество женщин, которых били их мужья; они приходили за бумагой, подтверждающей наличие повреждений, для того чтобы попугать мужа. Почти все женщины считают, что подобный документ и обещание в следующий раз обратиться в милицию остепенит мужчину, он станет хорошим и добрым и прекратит распускать руки. Наивные! Человека не исправить такими бумагами. Да, вначале это работает, но совсем непродолжительное время. Редко встречается обратная ситуация, когда снимать побои приходит муж, получивший от любимой жены. Семейные конфликты составляли процентов восемьдесят от всех самотечных обращений, и виноваты в них были, как правило, оба члена семьи и водка.

В те годы на автовокзале, где располагался большой стихийный рынок, открыто продавались такие «благородные напитки», как «Льдинка» или «Снежинка». Это пойло можно было купить в самой разнообразной таре: и классические поллитровки, и «мерзавчики», и «шкалики» — любой каприз для джентльменов, ценителей прекрасного. В целях формального соблюдения закона на бутылках стояла строгая надпись: «Только для наружного применения», однако протирать этой жидкостью какие-то поверхности никто не собирался. Умирали от нее люди часто, но цена была уж больно низкая, а содержание спирта — высокое, поэтому такие «напитки» всегда пользовались спросом. После введения запрета на продажу спиртсодержащих жидкостей горожане, мучимые жаждой в ночное время, всегда могли приобрести искомое в специальных квартирах или в каком-нибудь частном доме. Все прекрасно знали такие места; постучав условным стуком и протянув руку с деньгами, там можно было купить самогон, причем в любом количестве. Если, к примеру, страждущему хватало мелочи только на полстакана, то он ровно полстакана и получал. В долг в таких ночных магазинах почти не давали — разве что по знакомству».

«Пили, получается, много?» — поинтересовался я.

«Ну, я же вам говорил, что в городе было четыре колонии, а остальное — шахты. Что делать после смены шахтерам? Театра нет, как справедливо возмущался инженер Талмудовский в «Золотом теленке». О сидельцах и говорить не приходится: «украл — выпил — в тюрьму!». О том же, как пьют шахтеры, еще Зощенко писал. А тут такой симбиоз… Как-то мы выехали на труп — старушка, божий одуванчик, умерла прямо на улице, по пути с рынка домой. В сумке у нее, как сейчас помню, лежали половина палки вареной колбасы и две двухлитровые пластиковые бутылки пива — так называемые «соски». На ужин, наверное, купила.

В рабочих поселках, бывало, дети начинали пить с младшего школьного возраста, я сам таких неоднократно видел. Годам к шестнадцати это был уже сформированный алкоголик, который давно не учился в школе и нередко имел срок по малолетке; жизненный путь этого подростка ясно читался на его лице. Иногда такие ребятки объединялись в компании и либо воровали что-то, либо убивали бомжей забавы ради. Другая крайность — старички, которые иногда и ходить-то не могли, но выпивали. Бывало, привезут такого — лежачий, мышцы все атрофировались, пролежни, вонища, нередко опарыши, однако алкоголь в крови присутствует, и в немалом количестве. Выясняется, что в квартире происходила пьянка и инвалиду тоже наливали — а как же, не обижать же старика. Вот такие чудеса.

Расскажу самый жуткий случай. Дело было как раз в таком заброшенном, забытом Богом поселке. Мы туда приехали на какого-то бомжа, долго искали адрес — там ведь ни названий улиц, ни номеров домов нет. Наконец нашли. Покойный действительно выглядел как бомж, но при этом был местным жителем, конечно, безработным. Нашли его в домушке, где он жил с семьей — женой и двумя детьми лет семи и двенадцати от роду. В доме давно отключили электричество, поэтому труп пришлось осматривать при помощи фонарика, но даже его тусклого света оказалось достаточно для того, чтобы увидеть: из груди мужчины торчал нож. На столе в комнате стояла полупустая бутылка какого-то пойла, лежал хлеб, что-то из еды, и было понятно: убийство произошло, как это часто бывает, в процессе пьянки. Пока мы осматривали труп, опера взяли убийцу. Им оказался старший сын убитого, мальчик лет двенадцати. Он был сильно пьян и рассказал, что, пока дома не было матери с младшим сыном, они с отцом вместе выпивали — мальчик считал это совершенно нормальным. Как водится, за распитием алкоголя возникла какая-то ситуация, оскорбительная для одного из собутыльников, которая почти всегда приводила к стандартному итогу: один отправлялся на кладбище, другой — в тюрьму. В тюрьму шел тот, кто успевал первым схватить нож. В данном случае победила молодость. Ребенок, который совсем недавно убил собственного отца, выглядел вполне спокойным, уверял, что это было «за дело», и не сомневался в своей правоте. Рассказ свой он вел с использованием преимущественно матерных слов, совершенно не стесняясь окружающих. Несмотря на юный возраст, его дальнейшая жизнь казалась понятной. Этот человек уже конченый, и ничто не могло его исправить. Если же он дожил до взрослого возраста и обзавелся детьми, то и их судьба, с большой долей вероятности, совершенно ясна».

«Как-то слабо во все это верится, — пробормотал я. — Вы не лукавите?»

«Не склонен к этому. Вы видели наверняка фильмы о параллельных мирах? Так вот, их не нужно придумывать — они есть, и относительно недалеко, и там тоже живут люди. Как могут, так и живут. Я встречал семьи, в которых дети являются источником дохода. То есть люди знают: если у них будет ребенок, то они сумеют получить на него пособие, на пособие купят сахар и поставят брагу. Чем больше детей — тем больше пособий, и тем больше выпивки. А дети эти потом растут сами по себе, в школу не ходят, получают, так сказать, уличное образование со всеми вытекающими. Например, у девочки лет четырнадцати может быть уже несколько абортов, причем выполненных в частном порядке. А годам к тридцати — если она доживет — куча детей, еще больше абортов и часто полный букет венерических заболеваний. Когда подобные дамы приходили на освидетельствование по половым делам, приходилось дышать через раз, а после их ухода еще долго проветривать помещение».

«То есть вы выполняли и работу гинеколога?» — уточнил я.

«Нет, конечно. Мы смотрели потерпевших только снаружи, если можно так выразиться. Как правило, женщина приходила уже с направлением или постановлением из полиции, редко сама. Поводом для визита и к нам, и в полицию служило или реальное изнасилование, или просто обида на мужчину. Вначале с женщиной беседовали, выясняли все обстоятельства случившегося, и если с взрослой дамой можно было говорить открыто, то при разговоре с несовершеннолетними, особенно с ребенком, приходилось туго, ведь вопрос «Закончил ли тот дядя половой акт?» ребенок не поймет. Следовало как-то выкручиваться, подбирать слова. Обстоятельства выяснялись максимально подробно: женщин спрашивали о том, сколько раз произошел половой акт, был ли он защищен, куда закончил партнер, имелись ли, помимо вагинальных, оральный или анальный контакты, и много чего другого. Так же собирался гинекологический анамнез — от даты первой менструации до количества беременностей и родов. Сами понимаете, темы деликатные, поэтому эксперт, как и любой другой врач, должен был внушать доверие к себе, уметь расслабить пациента, прийти с ним к взаимопониманию.

После того, как анамнез собран, начинается осмотр, который неизменно сопровождается полным обнажением освидетельствуемого. Делать это нужно обязательно, даже если женщина говорит, что у нее нигде повреждений нет. Ведь, во-первых, она сама не всегда знает, где у нее повреждение, и во-вторых, она в дальнейшем может предъявить претензию о том, что ее осмотрели не до конца. Поэтому осмотр проводится столь тщательно. Все обнаруженные повреждения описываются — принцип описания повреждений у трупа и у живого человека один и тот же, — и только потом женщину смотрят на кресле. Мне попадались (правда, всего дважды) случаи самоповреждений. Оба раза женщины желали посадить мужчин за якобы имевшее место изнасилование. Только они, имея очень отдаленное представление о том, как выглядят повреждения при реальном изнасиловании, обычно идут на хитрость — травмируют себя сами, причем всегда однотипно. По одному внешнему виду следов опытный эксперт сразу поймет, что они остались от руки пострадавшей. Смешно в таких ситуациях слушать выдуманный рассказ, изобилующий, как правило, страшными яркими подробностями вперемешку со слезами и другими приемами, призванными вызвать у эксперта жалость и тем самым снизить его бдительность.

На гинекологическом кресле осмотр происходит так: вначале осматривается область половых органов, если есть какие-то повреждения, то они описываются, если есть какие-то наложения (например, крови или спермы), то они изымаются на марлю, смоченную дистиллированной водой. После исследуются преддверье влагалища и девственная плева. Нередки случаи изнасилования подростков, которые до этого не жили половой жизнью. Из преддверья влагалища тоже берутся мазки, и женщина направляется к гинекологу для более глубокого осмотра. Так как у нас нет сертификата по гинекологии, то и осматривать, например, в зеркалах, мы не имеем права. Только то, что снаружи. Именно после таких визитов нашей лаборантке порой приходилось долго проветривать кабинет, а иногда даже жечь вату, которой были заткнуты щели в оконных рамах. Вонь от тления этой столетней ваты перебивала всякие другие запахи.

Бывало, что по «половым вопросам» приходили и мужчины — как правило, зачуханные полуалкоголики, изнасилование которых явилось результатом пьянки в сугубо мужской компании. Сколько помню такие истории — никогда они до суда не доходили, заявитель по какой-то причине забирал заявление. Однако осмотр мужчины ничем не отличался от осмотра женщины, с той лишь разницей, что на кресле его не смотрели.

А однажды произошел такой случай. В кабинете раздался звонок. Я снял трубку, и знакомый следователь, давясь от смеха, сказал: «К тебе на освидетельствование идет такой-то мужчина, смотри, громко не смейся!» Через некоторое время действительно пришел мужичок лет сорока. Походка его была неуверенной, казалось, каждое движение давалось ему с трудом. Расспросив его, я узнал о том, что его частенько побивает жена, однако сейчас ее нет — уехала на недельку в командировку. На теле у мужчины и правда обнаружилось несколько старых кровоподтеков, но примечательно было другое. Под обычными трусами он носил какое-то приспособление. Оно состояло из жесткого каркаса, изготовленного из плотного гибкого шнура, к которому крепился мешочек из ткани типа плащевой, используемый в качестве еще одних трусов. На передней его поверхности имелось отверстие с обметанными краями. Мешочек пах мочой. Каркас приспособления застегивался на маленький кодовый замочек, так что снять всю конструкцию не представлялось возможным. Это был «пояс верности», изготовленный в домашних условиях человеком, не лишенным фантазии. Мужчина объяснил, что жена всегда надевала на него этот пояс, потому что очень ревновала и не доверяла ему. Я такого не видел ни до, ни после. Самое интересное, что пришедший воспринимал факт такой заботы о себе совершенно нормально, как само собой разумеющееся. Если бы этот девайс не натер кожу и не началось воспаление, он так в нем и ходил бы до приезда жены».

«Мда… Есть женщины в русских селеньях», — пробормотал я.

«И еще какие, — согласился эксперт. — В одном из рабочих поселков жила женщина по имени Валентина. Она держала в страхе весь поселок. Муж ее погиб на шахте много лет назад, детей не было, и Валентина спасалась от одиночества, распивая с мужиками алкоголь в свободное от работы время. Работала она, как и ее муж, на шахте, но не в забое, конечно, — сидела на проходной. Силой и наглостью обладала неимоверными— запросто могла «наехать» на мужчину, а то и на двоих, избить, да так, что нередко после ее кулаков люди лежали в больнице. По ночам Валентина торговала водкой, и довольно успешно. Неоднократно на нее жаловались в милицию, и даже пару раз писали заявления, однако как-то быстро забирали их, и все оставалось по-прежнему. В поселке ее реально боялись, знали, что любому словесному спору она предпочитает хороший удар по голове. Умерла она лет в сорок пять, и как-то глупо. Среди ночи к ней постучался какой-то дядя в поисках выпивки, но дядя был не местный, не знающий, с кем имеет дело, — ему просто сообщили адрес, по которому можно купить водки, он и пришел. Неизвестно, из-за чего возник конфликт, скорее всего, мужчину не устроила цена, и Валентина, по своему обыкновению, решила закончить спор быстро — вышла из дома и крепко шарахнула мужичка табуреткой по голове. И в ответ получила пулю из травмата. Травматические пистолеты тогда еще не были распространены, и Валентина, конечно, не ожидала «такого вот конца». Пуля попала в глаз, пробила заднюю стенку глазницы и повредила головной мозг, смерть наступила на месте. Мужчина же почти две недели пролежал в больнице с сотрясением мозга. Задержали его довольно быстро: соседи слышали выстрел и вызвали милицию, а сам дядя никуда и не убегал, поскольку чувствовал себя, мягко говоря, нехорошо. Валентину исследовали в нашем морге, и скажу, что это была женщина в мужском теле. О ее принадлежности к «слабому» полу свидетельствовали только органы, свойственные женскому организму.

Знаете, что я понял через несколько лет работы, после исследования нескольких тысяч трупов, освидетельствования множества живых людей, чтения огромного количества медицинских документов?»

«Что же?»

«В жизни возможно все, и чудес на свете не бывает. Даже если что-то кажется невероятным, это может случиться. Вы, конечно, знаете эту пошлую поговорку: «Пострадавший поскользнулся, упал на нож, и так десять раз». Используется она в саркастическом смысле тогда, когда на теле самоубийцы находят более одной раны. На самом деле и десять, и даже больше ран человек способен нанести себе сам — в зависимости от обстоятельств. Самоубийца, находящийся в сильном эмоциональном волнении, иногда в состоянии алкогольного опьянения, может существенно травмировать себя, правда только одна или две раны будут смертельными. Люди же со стороны, видя массовые повреждения, справедливо засомневаются в их самопричинении. В литературе описаны случаи множественных самоповреждений, каждое из которых могло бы быть смертельным. Например, солдат с целью самоубийства вначале два раза выстрелил себе в голову из карабина, а потом еще три раза в грудь, и только потом умер. С точки зрения судебной медицины, анатомии и физиологии все объяснимо, но для людей «не в теме», конечно, картина выглядит ужасно».

«Простите, — перебил я эксперта, — но как это возможно?»

«Видите, у вас классическая реакция — неприятие факта. Наши знания о смерти базируются на книгах и особенно на фильмах. Это только в кино человек, получивший какое-то ранение, мгновенно падает и умирает. На самом деле даже при повреждениях, не совместимых с жизнью, смерть редко наступает в течение нескольких секунд, как правило, процесс умирания гораздо длиннее. Вот и в моем примере при выстреле в голову были травмированы только лобные доли головного мозга, а при таких ранениях пострадавший нередко даже выздоравливает без последствий. Ранения в грудь сопровождались лишь повреждением легких, за исключением последнего — оно задело сердце, после чего и наступила смерть.

Человек «на взводе» может перерезать себе горло от уха до уха, и рана будет глубиной до позвоночника — такие случаи я сам исследовал неоднократно. Психически больные люди вбивают в собственную голову до нескольких десятков гвоздей, отпиливают или отрубают себе голову и делают еще много всяких жутких вещей, таких, что со стороны это будет однозначно казаться убийством. Описан случай, когда один сельский мужичок решил покончить с собой. Для этой цели он перерезал себе вены на руках, но кровь свернулась, и он решил повеситься, однако веревка порвалась. Мужчина выбежал во двор и бросился в колодец. Пока летел, получил открытую черепно-мозговую травму, ударившись о бетонное кольцо, затем упал в воду, откуда его и извлекли. При исследовании на трупе были обнаружены глубокие резаные раны на руках, странгуляционная борозда на коже шеи, открытая черепно-мозговая травма и признаки утопления. Утопление и явилось причиной смерти, но вид трупа был ужасен и не вызывал сомнений в убийстве; если бы не многочисленные свидетели произошедшего, сыщикам пришлось бы поломать голову.

Кроме всего прочего, самоубийцы, используя нож, нередко вначале примериваются, пробуя остроту лезвия и оценивая свои болевые ощущения, и лишь потом наносят роковой удар; таких примерочных ран может быть несколько, иногда — много, но к смерти они отношения не имеют, располагаются поверхностно, часто не глубже кожи. Ваш брат журналист, однако, подаст информацию так: «…Был обнаружен труп Пупкина с двадцатью колото-резаными ранами, полиция считает приоритетной версию самоубийства». Как должен воспринимать такое сообщение обыватель? Конечно, с недоверием, он ведь не знает о том, что девятнадцать ран вообще ни при чем и смерть наступила от одной, последней.

Так что да, в жизни все возможно…»

«А что насчет чудес, которых не бывает?» — заметил я.

«Их действительно нет. Но я имею в виду чудеса в житейском смысле. Объясню. Например, на трупе есть входная пулевая рана, а выходной нет. Значит, пуля где-то в теле, верно? Ищет эксперт пулю, ищет час, два, три, но найти не может. Что это означает? То, что эксперт плохо ищет и ищет не там, где нужно. Пуля не может чудесным образом исчезнуть из организма, она не может раствориться в нем, ее просто надо найти. Случалось, когда и я был готов уже бросить поиски, списать отсутствие пули на необычные обстоятельства, правда, не понимая, как я буду их в дальнейшем объяснять, но пуля (которая, как известно, дура) всегда находилась, часто в неожиданных местах: за зубами, в позвоночном канале, в пазухе верхней челюсти, в просвете кишки.

Или исследует эксперт колото-резаную рану, от которой идет раневой канал, и видит, что есть несоответствия в локализации кожной раны и повреждений внутренних органов, как будто было несколько ранений, но так ведь не бывает. И неопытный эксперт (ваш покорный слуга) ломает себе голову, придумывает версии — одну глупее другой, а требуется просто поднять трупу руку, и тогда все повреждения оказываются на одной линии. Никаких чудес, просто в момент причинения ранения руки человека были подняты. Почти всему есть логическое объяснение».

Я отметил про себя это «почти» и спросил:

«Вы рассказывали о самоубийцах. Я вот никогда не понимал таких людей. Как может человек добровольно лишать себя жизни? Не все же они психически больные?»

«Мы же с вами сегодня разговариваем предельно откровенно, не правда ли? Даже на такую полузакрытую сейчас тему, как самоубийства. Я не могу ответить вам кратко, это сложный вопрос. Понять самоубийц можно, но не всех. Когда-то, очень давно, люди добровольно лишали себя жизни, как только чувствовали, что стареют, не желая обременять родных. Самоубийцы любят говорить о свободе выбора времени и способа смерти, не ожидая конца, который им преподнесет судьба. Но разве это свобода? Я думаю, что все самоубийцы делятся на две категории: те, кто действует спонтанно, и те, кто идет к самостоятельному лишению жизни осознанно и планомерно. На самом деле психологи выделяют гораздо больше категорий, но это все психологические тонкости, не для меня.

Представителями первой категории движет порыв, секундная слабость, эмоции, вызванные каким-то душевным потрясением, на фоне усталости, раздражения или депрессии. Если такие люди (как правило, молодые) переживают эту критическую секунду, этот порыв покончить с собой, то потом они смеются над своей глупостью и удивляются, как подобное вообще могло прийти им в голову. Спонтанные самоубийцы чаще выбирают такие способы прекращения жизни, которые не дают возможности передумать, например, падают с большой высоты. Я предполагаю, что у большинства из них во время короткого полета вниз желание убиваться пропадает, но сделать уже ничего нельзя. Заморачиваться с более сложными способами суицида и даже писать предсмертную записку им некогда. Известны случаи, когда человек, находясь в сильном душевном волнении, решал уйти из жизни, но пока писал записку, решимость его ослабевала, и, наоборот, возникало чувство отвращения к этой идее. Таких самоубийц, действовавших спонтанно, особенно жаль. Живя не в пустыне, среди людей, они, тем не менее, не смогли справиться с эмоциональным порывом, не сумели, может быть, просто с кем-то поговорить, не оказалось рядом человека, который словом смог бы предотвратить преждевременную смерть. Издержки глобализации — человек может жить в миллионном городе, иметь сотни тысяч подписчиков в соцсетях и при этом оставаться одиноким.

Часто спонтанные самоубийства случаются после семейных ссор детей с родителями или родителей между собой, и родственники погибшего потом судачат: надо же, никогда бы не подумали, что человек способен на такое. Все правильно — он и не был способен, это просто трагическое стечение обстоятельств. Кто из нас хоть раз в жизни не помышлял о самоубийстве? Такие мысли лезут даже в голову ребенка, когда он обижен на родителей; об этом на секунду задумываются и взрослые в минуты усталости, безденежья. Однако природа человеческая такова, что, как правило, дальше мыслей дело не идет. Самоубийства этой категории полностью предотвратимы, для этого просто людям следует быть терпимее, спокойнее и внимательнее друг к другу».

«Вы думаете, этого достаточно?» — не без ехидства спросил я.

«Абсолютно, — кивнул эксперт. — Вспомните себя: как часто вы бывали внимательны к окружающим вас людям? Я говорю не о родных. К людям, которые едут с вами в одном вагоне метро, идут по улице. Какие-то из них нуждаются в помощи, и это заметно. Например, если вы видите неподвижно сидящую женщину, долго смотрящую в одну точку, вы можете поинтересоваться у нее, все ли с ней в порядке. Или если замечаете человека, который явно не знает куда идти, смотрит по сторонам, пытается сориентироваться, вы можете подойти к нему и предложить помощь. Из таких мелочей и складывается здоровая атмосфера в обществе в целом.

А дети? Сколько случаев, когда родители отругали ребенка за плохие оценки, он ушел в свою комнату и шагнул в окно. Или в школе задали сразу много, а ребенок, сочтя эту задачу невыполнимой, совершил суицид. Дети сейчас вообще более инфантильны, воспринимают все очень остро, и взрослые должны чувствовать это в ребенке и где-то словами, где-то интонацией, где-то действиями не доводить ситуацию до необратимой».

«Вы-то сами именно так и поступаете?» — опять вставил я.

«Я стараюсь. — Эксперт опять посмотрел на меня строго и как-то так, будто видел насквозь. — Я не идеален, но стараюсь относиться к людям так, как хотел бы, чтобы они относились ко мне. Несколько лет назад я ехал в лифте — возвращался после работы, задержался часа на четыре, устал как собака. Вместе со мной в лифт зашел парень лет двадцати пяти. Я поздоровался. Он как-то удивленно посмотрел на меня, и было в его взгляде что-то такое бесконечно тоскливое, что я автоматически спросил: «Все ок?» Парень неуверенно пожал плечами и ничего не ответил. Я сказал: «Что бы ни произошло сегодня, завтра обязательно будет лучше». Он горько усмехнулся и спросил: «Вы оптимист?» Мы разговорились, вышли вместе на моем этаже и еще минут тридцать стояли на площадке. Оказалось, что он поругался с девушкой, которую любил всю жизнь, она от него ушла, и он ехал на верхний этаж для того, чтобы выпрыгнуть из окна, ибо жизнь его кончена. Я рассказал ему пару историй из своей общаговской жизни, и к концу нашего разговора он включил телефон, с которого уже успел отправить прощальное сообщение девушке и друзьям, позвонил приятелю и договорился, что сейчас к нему приедет. Порыв был остановлен, и я уверен, что попытки самоубийства у него уже не будет. Возможно, он теперь уважаемый человек, имеет семью и детей и совсем не помнит о том, что тогда находился в шаге от глупого и рокового поступка».

«Хорошо, а представители второй категории по вашей классификации?» — спросил я.