Помоги проекту - поделись книгой:
Вадим Картушов
Кролик сказал, что я больше ничего не должен
Он говорит: ты слишком слаб, чтобы изменить хоть что-нибудь.
Он говорит: прости, пожалуйста, это я тебя таким сделал. Это я сделал. Мне жаль.
Он говорит: ты ничто, и у тебя никогда не было дома.
Он говорит: ты никогда не вернешься домой.
И я никогда не вернулся домой.
ГЕРОЙ
Здание военного комиссариата на окраине столицы Государства стояло в узком проулке, неприметное и обшарпанное. Его изрядно занесло снегом, и круглая постройка была похожа на сугроб. Но миниатюрность этого здания обманчива. Там не меньше трех подземных этажей.
У меня с собой почти не осталось вещей. Пустой солдатский планшет, жевательный табак, мой детский талисман, игрушка в виде кролика, которую я для сохранности от песка завернул в бумажку, пустой блокнот, индивидуальный комплект пустынной защиты, какие-то карандаши. Больше в вешмещке ничего нет.
В столице шел снег, он искрился и таял темными капельками прямо в воздухе, если поймать снежинку на теплый выдох. Обожаю снег. Я очень соскучился по дурацкому снегу.
— Я воевал на юго-восточном фронте, вторая армия генерала армии фон Лакшица, — сказал я девушке-приказчице в военном комиссариате.
— Сочувствую, — сказала девушка.
— Мне нужны копии моих бумаг. Военный талон, свидетельство о приписке к батальону. Личная кинкарта. У вас же есть все это?
— Имя, звание? Должность? Номер роты? Название батальона? Род войск? — спросила девушка.
Картотечные папки шуршали под ее пальчиками уютным домашним шорохом. Словно страницы книги, которую ты перелистываешь в кресле перед камином. Я любил читать перед камином. Но что я читал тогда? И где стоял тот дом, в котором был камин?
— Я не помню, — сказал я.
— Удивительный факт, — сказала девушка.
— Вы мне поможете?
— Как прикажете искать ваши документы? Во второй армии достопочтенного фон Лакшица пятнадцать полков, двадцать девять батальонов, шестнадцать тысяч человек личного состава.
Неужели она не знает? А еще в комиссариате работает. Долго же до вас тут доходят сводки с театра боевых действий. Или просто нелюбопытная.
— Уже десять, — сказал я.
— Что десять? — удивилась девушка.
— Десять тысяч человек личного состава. Шесть тысяч погибли под Хайруталанскими горами. Горная артиллерия противника работала по квадратам. Десять часов не могли эвакуироваться, и артиллерия работала все время, — сказал я.
— И что?
— И я там был.
— Еще раз сочувствую. Вы настоящий герой, вы совершили подвиг, — сказала девушка и зевнула.
— Это был не подвиг. Это был позор.
Это был настоящий позор. Чудовищный провал. Горные пушки модели «МП-12» («Милость к павшим» двенадцатой модификации, не шучу, они действительно так назвали пушки, больные твари) били нас, словно в тире. А мы метались и даже не могли понять, откуда прилеты. Только вспышки и пыль, песок в воздухе и огонь.
— Государство не забудет о вашем героизме.
— Пусть помнит на здоровье, мне бы самому забыть. Так вы поможете с документами?
— Имя, звание, род войск…
— Я не помню.
— Даже имени?
— Особенно имени, — сказал я и заплакал.
— Меня вот Лиза зовут, — глупо сказала девушка и опустила глаза.
— Сочувствую! — заорал я.
Она, кажется, хотела резко ответить, но осеклась и замолчала. Я опустился на скрипучий стул. Он скрипел, словно песок на зубах. Над пыльной казенной конторкой между мною и девушкой Лизой повисла неприятная тишина.
— Мне, наверное, нужна будет помощь военного психиатра, — сказал я виновато.
— Да уж, скорее всего.
— Простите, Лиза.
— Я не обижаюсь, — сказала девушка Лиза обиженно. — На вас нельзя обижаться, вы же герой…
— Я. Не. Герой, — отчетливо выговорил я.
«На ужин давали вареную вяленую говядину. Правда, вот именно так. Они зачем-то взяли вяленое мясо и разварили его в котле из расчета два кусочка на человека. Бульона мясо почти не дало. Самого мяса мне тоже не досталось, но достался изрядный ломоть моркови.
Надеюсь, когда мои дневники опубликуют и они разойдутся огромными тиражами по всему Государству (кстати, когда разбогатею, надо не забыть купить себе мобиль «Руссобекер» изумрудного цвета, как у полковника Радулова), ответственные лица займутся пищевым технологом армии, потому что это бесчеловечно и недопустимо.
Потом курил после ужина, мимо пронесли сумасшедшего бойца из другой роты куда-то в сторону полевого лазарета. Небоевые потери бывают и такие, мой дорогой читатель. Он бормотал и кричал всякое смешное. Грозился, матерился, довольно интересно, я даже решил записать.
Вот что он говорил:
«КРОЛИК ПРИХОДИЛ ВЧЕРА И КРОЛИК СНОВА ПРИДЕТ ЗАВТРА. КРОЛИК ДАСТ ВАМ ПРОСРАТЬСЯ ДУШЕВНО, ЭТО УЖ НЕ СОМНЕВАЙТЕСЬ, ОЛУХИ ВЫ ЦАРЯ ПОДЗЕМНОГО. КРОЛИК ПРИХОДИТ С ОГНЕМ И ПРЯЧЕТСЯ ОТ ВАС В ДЫМУ. Я НЕ ХОЧУ С НИМ ГОВОРИТЬ, Я ПРОСТО УСТАЛ, А ОН ПРИХОДИТ. ОН ПРИХОДИТ ТОЛЬКО К ИЗБРАННЫМ. Я БЫЛ ПРОТИВ, НО ЧТО Я МОГ СДЕЛАТЬ, ЧТО Я МОГ СДЕЛАТЬ, ЧТО Я МОГ СДЕЛАТЬ. ЭТО ЖЕ КРОЛИК. ЭТО НЕВЫНОСИМО».
Потом он начал стонать, выть что-то. Ему залепили рот пластырем, потому что все устали слушать про кролика. Он плакал и мычал в пластырь. Тяжеловато ему. Пойду спать, завтра надо готовиться к передислокации непонятно куда».
РАЗГРОМ
Как добрался с юго-западной границы после разгрома армии фон Лакшица и позорной эвакуации во все стороны?
То так, то сяк, то наперекосяк. Сначала прибился к военному обозу. Сказал, эвакуируюсь, а документы потерял. В Рекосполе, где железнодорожная развязка, сел в паровой дощатый телятник вместе с обозниками. Ехали, как скот, и даже вместе с настоящим скотом — с быками, коровами. Пахло изумительно.
Какой-то парень продал мне проездные документы беженца в обмен на портрет. Денег-то у меня не было. Я неплохо умею рисовать. Всегда зарисовывал все подряд, носил с собой кучу блокнотов. Нарисовал ему углем на куске холста портрет его женщины, с которой он в разводе, но хочет помириться, а он мне отдал документы. Надеюсь, они помирились. Или нет, плевать на самом деле. Женщина у него довольно страшная, судя по фотокарточке. Он и сам не красавец. Счастья им и любви.
С проездными документами этого неудачника пересел на северный экспресс и через три дня уже был в столице Государства. Повезло с экспрессом, хоть и место оказалось паршивое — в самой корме паровоза, в стоячем вагоне, среди всякого неприятного быдла. Хотя среди неприятного быдла я, в общем, чувствую себя как рыба в воде. Так что не жаловался.
Я мог бы выбить себе собственные проездные документы в любом местном штабе. Но я не помнил, как меня зовут. Кем и в каком подразделении я служил. Орал, срывался на истерики, грозился угрозами, обещал кары. Одного пожилого военного бюрократа даже пообещал сдать в богадельню, потому что псих он, а не я, и вообще он диверсант, потому что из него сыпется песок, а силы противника из этого песка сооружают защитные барханы, в связи с чем весь юго-восточный фронт увяз в бессмысленных позиционных боях. Потом было очень стыдно.
Иные чиновники считали, что я хитрый беженец из фронтовой зоны. Аферист, который нашел где-то драную пустынную форму и теперь пытается получить себе привилегии бойца-фронтовика, чтобы бесплатно доехать до столицы Государства. Я пытался объяснять, но меня не очень слушали. Да и что они могут в провинциальных штабах? Вот в столице мне помогут вспомнить, кто я такой. Непременно. Ага.
Никогда я не вспомню, кто я такой, где живу, есть ли у меня отец и мать, братья и сестры. Есть ли у меня любимая или жена. Может, у меня есть дети, и они уже получили ромбовидное извещение с траурной лентой.
Но зато я отлично помню другое.
Как очнулся после чудовищного по масштабам артиллерийского удара по расположению второй армии у Хайруталанских гор. Кажется, после обстрела прошло несколько часов, но в воздухе все еще стояла мелкая песчаная пыль. Я кашлял так долго, что едва не выкашлял легкие.
Невероятная меткость песчаных артиллеристов. Предполагалось, что они вообще не должны были знать, что армия Лакшица встала у Хайруталана. Это был маневр под прикрытием огромной горной гряды. Объективных средств контроля у противника в этой зоне не было. Противник должен был обнаружить передислокацию не ранее, чем на следующий день, когда Лакшиц уже ушел бы на Раядское шоссе и перерезал линию снабжения для корпуса Мегара-паши. Но случилось, как случилось. Мегар-паша оказался умнее генерала фон Лакшица.
Так или иначе, я прибыл в столицу Государства. И, конечно, мне никто не смог помочь и здесь.
«Нарисовал пустынного жука. Очень красивый. Жалко, у нас такие не водятся. Я бы сажал их клен во дворе дома и рисовал с натуры. Фиолетовая черепица дает колористический контраст, колодец придает композиции вертикаль, темные облака вдали, темный снег, клен и янтарные жуки, и закат пробивается сквозь темные облака, и бликует на пустынных жуках.
Местные рассказывают байки про дико удачливого полковника артиллерии Мавлюта. Говорят, он раньше был пустынным смерчем, но теперь обратился в человека, чтобы помочь пустынникам выиграть войну против машеруви — это они нас так называют, солдат Государства. И его батальоны всегда стреляют без промаха, а потом Мавлют насылает песчаных демонов, и те наносят барханы на тела, чтобы их никто не смог найти. Низвергает в ад таким образом. Между тем, Мавлют реальный человек, полковник в корпусе Мегара-паши. Надо бы найти какого-нибудь старика, чтобы рассказал мне про Мавлюта. Люблю вот этот вот фольклор.»
ДОМ
Ни к какому военному психиатру, я, конечно, не пошел. Я же не псих. Я просто память потерял.
Я пошел искать свой дом.
В столице Государства была ранняя весна. Снега еще полно. В какие-то моменты, идя по очередному бульвару мимо пневматических лифтов и чахлых деревьев, даже забывал, что я никто и у меня нет дома. Просто гулял по родному городу, радовался снегу. Так ненавижу песок, вы бы знали.
Это мой родной город. Я же родился здесь. Неужели не вспомню, где мой дом? Да, столица Государства огромна, но конечна же? Я выпросил в районном комиссариате какой-то списанный бушлат и теперь мог гулять в легкой пустынной форме без боязни простудиться. Где я буду ночевать и что буду есть, если не найду дом, я даже не думал. Обязательно же найду.
Иногда я видел дома, которые что-то напоминали. Но они были не мои. Все они были не мои.
На перекрестке Санникова и Булычева меня охватила паника.
А если я жил в квартире, на окраине, в каком-нибудь дьявольском муравейнике? Если у меня не было настоящего дома? Половина жителей столицы Государства живет в муравейниках. Почему я решил, что из другой половины?
Я сел прямо на снег и заплакал, как маленький. А когда протер глаза, сразу увидел его. Свой дом. Он стоял на другой стороне от перекрестка, скрытый колоннами бирельсовой станции, огороженный коваными решетками, небольшой, но очень уютный, с желтой черепицей. Во дворе моего дома в садовых колбах цвели зимние орхидеи. Дом словно светился. Я побежал к нему, как подорванный.
Почему-то калитка была закрыта на тяжелый замок. Я перепрыгнул через забор и открыл скрипучую дверь. Внутри не было ничего.
То есть вообще ничего. Не было отделки, диванов, кроватей, ваз с цветами, портретов, стульев и столов, старых кофейников, сундуков, печи, дымохода, паровой умывальни, ковров, аппарата с музыкальными пластинками. Не было даже окон, то есть вообще. Бетон в дешевой пластиковой пропитке от гниения. И, конечно, тут не было моей жены, детей, матери и отца.
Я вышел из дома и наткнулся на сердитого заснеженного мужика в плаще-стегаче и с дубинкой наготове, с большой красивой бородой.
— Ты чего тут лазишь? — спросил бородатый.
— Я думал, это мой дом, — сказал я.
— Это вообще не дом никакой, там внутри нет ничего, — сказал бородатый.
— Я уже понял.
— Специальная такая рекламная штука для застройщиков, макет. Они его построили, чтобы картинки с ним в журналах показывать, и чтобы он вот тут стоял на перекрестке, красивый такой, как реклама, мать ее, рекламу эту, — сказал мужик. — А я тут сторожу подстанцию рядом и этот кусок говна заодно.
— Вот где я его видел, — сказал я. — В журнале.
— Они в армейских журналах публиковали, да, — подтвердил бородатый. — «Солдат, вернись живым и насладись покоем!». Адрес, номер почтового ящика, условия кредита для военных мелким шрифтом.
— Понятно, — сказал я.
После этого я сел в трамвай, чтобы согреться, потому что даже в бушлате становилось прохладно. Кондуктор посмотрел на меня сожалеюще и билета не спросил. Я просто ехал, покачиваясь, и смотрел во все глаза на дома. Рядом проплывали набережные, отстойные коллекторы, ночлежки и торгальни, дешевые забегаловки. И дома, дома…
— Останови! — заорал я.
Вот это точно мой дом! Никакой он не рекламный! Старый, одноэтажный, печка дымит!
Кондуктор, ничего не спрашивая, дал машинисту знак остановить трамвай. Там не было остановки, и он, вообще-то, не имел права такого делать, но сделал.
Я побежал к дому, два раза упал в снег и едва не свалился в речку. От этого дома прямо пахло теплом! Он наверняка мой!
В доме сидела старушка и пила чай, подслеповато щурилась в какую-то книгу. Это моя мама?!
— Мама? — спросил я.
Старушка подняла на меня глаза и принялась шарить по столу, пытаясь найти очки. Тут я заметил на столе портрет молодого парня, под которым лежал ромбовидный плотный конверт, а рядом стоял бокал угольного самогона и лежал ИКПЗ с респиратором. Индивидуальный комплект пустынной защиты.
— Вам кого, юноша? Вы служили с Карлом? — надев очки, старушка сразу разглядела под моим бушлатом пустынную форму.
— Никого. Простите. Я ошибся. Я не служил с Карлом, — сказал я и убежал.
Не исключено, что на самом деле я служил с Карлом. Но кто помнит? Прости, Карл, если что.
Напротив дома одноэтажного дома старушки, через набережную, стоял непритязательный самогон-бар «Дабл-Ир». У меня нет денег, но может быть, меня кто-то угостит? Просто нет больше сил.
Я зашел в самогонную и увидел, что за дальним столом в одиночестве сидела девушка Лиза из военного комиссариата. Тут же попытался скрыться, но она увидела меня и помахала рукой. Узнала.
Ну, пусть меня угостит она. Почему бы и нет.
ЛИЗА
Лиза оказалась хорошей девушкой. Стоит человека выдернуть из-за казенной пыльной конторки, и он тут же оказывается куда лучше, чем показался. Это конторка так портит людей? Люди, в принципе, все хорошие же изначально?
Сначала я долго молчал, она пыталась разговаривать, спрашивала какую-то светскую чушь, постоянно задавала какие-то банальные вопросы вроде «чем ты занимался», «где учился», но осекалась, вспомнив про мою амнезию. Я только кивал и пил самогон, который она заказала. Я ей нравлюсь, что ли? Вот в этом бомжовском виде и драном бушлате? Ладно, пусть.
В конце концов я убрался в такой хлам, что перестал помнить даже то немногое, что помнил.
Проснулся у Лизы в съемной квартире на окраине. Да, она жила в муравейнике. Может, моя квартира была за соседней стеной?
— Ты вчера жутко напился, — сказала Лиза. — Очень крепкий организм.
— Твоими молитвами. Спасибо, что приютила. Мы спали в одной кровати?
Поделиться книгой: