Расследования Берковича 12 [сборник]

— Нет, — буркнул Гай, не останавливаясь. — А что?

— Ничего, — сказал Меир и демонстративно пожал плечами.

На пляже разговор повторился. Ицхак Давидзон прекрасно знал Иосифа Омри, видел его несколько дней назад, когда тот приезжал со своей Сарой. А позавчера — нет, не было его. Ни в шесть, ни в семь, а позднее Ицхак начал собирать свое хозяйство, погода была не из приятных — ветер, волны, девочка вот днем утонула…

— Вы об этом и Иосифу сказали? — спросил Беркович.

— Иосифу? — удивился Давидзон. — Как я ему мог это сказать, если он не приходил?

Попросив свидетеля поставить подпись под своими показаниями, Беркович вернулся в управление и попросил привести Омри, сидевшего в камере предварительного заключения.

— Нет у вас алиби, — сказал инспектор. — Никто не видел, как вы уходили от Сары в половине пятого. Вы ушли в начале седьмого, убив подругу. В «Золотом голосе» вы не были, на пляже — тоже.

— Был! — закричал Омри. — Не убивал я Сару! Не убивал!

У него началась истерика, он бился лбом о стол, кричал, размазывая по лицу слезы, допрос стал бесполезным, и Беркович отправил подозреваемого обратно в камеру. Посидев немного в задумчивости, инспектор спустился в лабораторию судебной экспертизы.

— Ну что? — встретил его эксперт Хан. — Признался твой Омри?

— Нет, — покачал головой Беркович. — И если он не гениальный артист, то я поверить не могу в то, что он врет. Какой смысл говорить, что ел шварму у Меира, если ты знаешь, что Меир этого не подтвердит?

— Ну откуда Омри мог это точно знать? Он ведь часто бывал в этом кафе, хозяин его видел чуть ли не ежедневно. Наверно, Омри надеялся, что Меир скажет что-нибудь вроде: «Да, кажется, приходил, было много народа». И на пляже то же самое. Людное место, свидетель мог запутаться в датах и времени. Опровергнуть алиби эти двое не могли — по мнению Омри, — и уже одно это могло послужить аргументом в его пользу.

— А они опровергли, причем очень уверенно, — возразил Беркович.

— Не собираюсь давать тебе советы, — сказал Хан, — но почему бы не расспросить посетителей кафе — там наверняка есть люди, которые приходят каждый день в одно и то же время.

— Рабочий в кафе тоже не видел Омри, — вспомнил Беркович. — Но ты прав, я попробую прийти в «Золотой голос» в шесть часов и расспросить завсегдатаев, если таковые найдутся.

Он вспомнил, что обещал быть дома не позднее шести, и нахмурился. Находиться одновременно в двух местах Беркович не мог. Как и Иосиф Омри.

— Что-нибудь не так? — осведомился Хан.

— Нет-нет, все в порядке, — сказал Беркович. — Извини, пришла в голову одна мысль.

Попрощавшись с экспертом, он поднялся на этаж, где находился кабинет начальника следственного отдела.

— Это очень серьезно, — хмуро проговорил майор Даган в ответ на просьбу подчиненного. — Нужны чрезвычайно основательные аргументы, а у вас их нет.

— Нет, — согласился Беркович. — Но если этого не сделать, дальше в расследовании не продвинуться. Мне как раз основательные аргументы и нужны.

— Хорошо, попробую, — нехотя согласился майор. — Если что-то получится, я вам позвоню.

Даган ясно дал понять, что если результат окажется отрицательным, то отвечать придется именно Берковичу. Впрочем, инспектор и не рассчитывал на иной исход разговора. Он вернулся к себе в кабинет и заново перечитал протоколы. Действительно, какие у него основания предполагать, что Омри не врет? Честное выражение лица и очень естественная реакция — реакция человека невиновного, когда ему предъявляют чудовищное обвинение. А если это все же гениальная игра?

Майор позвонил вскоре после полудня.

— Результат в твоем компьютере, — сухо сообщил он. — И не благодари. Я такого наслушался от банковских начальников…

Файл действительно оказался в папке с делом Омри. На запрос полиции получен ответ: Ицхак Давидзон положил на свой счет вчера днем двадцать тысяч шекелей, на столько же — и тоже вчера — вырос счет Меира Шалома, что, кстати, позволило хозяину «Золотого голоса» закрыть минус.

Через полчаса Беркович вошел в помещение кафе и направился к стойке.

— Послушайте, Меир, — сказал он, не оставляя хозяину времени на раздумье, — если вы вспомните, кто просил вас заложить Иосифа Омри, то избавитесь от обвинений в лжесвидетельстве. Хотите в тюрьму? Я вам это устрою.

Меир побледнел и опустился на высокий стул.

Из кафе Беркович поехал на пляж, а оттуда, с подписанными показаниями, вернулся в управление. Вызвав из камеры Иосифа Омри, инспектор сказал:

— Должен перед вами извиниться. Вы действительно не убивали Сару.

— Господи… — протянул Иосиф. — Полиция извиняется… Должно быть, небо скоро упадет на землю…

До него неожиданно дошло то, против чего он сопротивлялся вторые сутки.

— Но кто? — воскликнул он. — Кто? Кто убил?

— Попробуйте сами ответить, — сказал Беркович. — У вас есть враг, хорошо знавший вас и ваши привычки? Знавший, например, о ваших скандалах с Сарой?

— Нахум, — пробормотал Иосиф. — Нахум Шварцман.

— Да, — кивнул Беркович. — На него показали и Шалом, и Давидзон. Шварцман заплатил им, чтобы они не подтверждали вашего алиби.

— Значит, он…

— Похоже, что да. Пришел к Саре после вашего ухода, убил ее, а когда услышал о вашем аресте, посетил места, где вы обычно бываете… В общем, провел работу, которую буквально часом позже провела полиция. И успел подкупить свидетелей.

— Негодяй! — закричал Иосиф.

— Расскажите мне, в чем причина его ненависти к вам, — попросил Беркович.

— Да что тут непонятного? Он был с Сарой, пока мы с ней не познакомились…

Час спустя Беркович позвонил домой и сказал жене:

— Наташа, ты представляешь, я таки действительно вернусь сегодня вовремя.

Собаке — собачья смерть

— Борис, — смущенно произнес инспектор Хутиэли, войдя в кабинет к коллеге, — ты мог бы оказать мне услугу?

— Конечно! — воскликнул инспектор Беркович, с удовольствием отвлекаясь от чтения протокола задержания Мошика Брука, торговца наркотиками из Шхунат А-тиква. — А в чем дело?

— Деликатное дело, понимаешь ли, — продолжал Хутиэли. — А поскольку произошло все это в среде новых репатриантов, которые плохо говорят на иврите, то я и подумал, что ты быстрее разберешься в деталях. Тем более, что…

— Тем более — что? — переспросил Беркович инспектора минуту спустя, потому что тот неожиданно погрузился в глубокое молчание и думал, казалось, о чем-то постороннем.

— На прошлой неделе, — вздохнув, начал рассказ Хутиэли, — умер старик-репатриант, было ему восемьдесят…

— Почтенный возраст, — заметил Беркович.

— Почтенный, — согласился Хутиэли. — Но уже после того, как Меира Гриншпуна похоронили, в полицию подала заявление некая Лора Бирман. Она утверждает, что Меир, которому незадолго до того исполнилось восемьдесят, не сам умер, а ему помогли. Причем — не поверишь — сделала это родная дочь и ее муж, с которым она, кстати, состоит в гражданском браке.

— Серьезное заявление, — нахмурился Беркович. — Какие у этой Лоры основания для такого утверждения?

— Основания… В этом вся проблема, Борис. По-русски я понимаю одиннадцать слов, а эти люди плохо понимают и еще хуже говорят на иврите.

— На каком же языке написала заявление госпожа Бирман?

— На русском, Борис. Арик Шехтман из канцелярии мне его перевел… Вот погляди.

Хутиэли вытянул из принесенной с собой папочки два листа бумаги и положил перед Берковичем. В заявлении, собственноручно подписанном некоей Лорой Бирман, проживающей по такому-то адресу, год рождения тридцать первый («Да она сама уже в возрасте», — отметил про себя Беркович), говорилось о том, что Меир Гриншпун был мужчиной здоровым, несмотря на возраст, жил с дочерью и ее мужем в одной квартире, и они — дочь с мужем — третировали старика, потому что хотели, чтобы он скорее умер. А поскольку умирать он, похоже, не собирался, то они — дочь с мужем — помогли ему отойти в иной мир с помощью отравления. Вечером Меир был жив и здоров, а утром вдруг оказался мертвым. С чего бы это?

— У меня мама так умерла, — заметил Беркович, дочитав до этого места. — Вечером легла спать, а утром не проснулась. Что говорят врачи?

Хутиэли положил на стол бланк эпикриза, и Беркович прочитал о том, что Меир Гриншпун скончался от острой сердечной недостаточности.

— Как ты знаешь, — сказал Хутиэли, — сейчас в аптеках даже в свободной продаже можно найти препараты, которые при сильной передозировке вызывают острую сердечную недостаточность. И могут привести к летальному исходу.

— Да зачем им это нужно было? — с досадой воскликнул Беркович. — Старику восемьдесят, сам бы ушел вот-вот…

— Деньги, — заявил Хутиэли.

— Деньги, — кивнул Беркович, найдя соответствующее место в заявлении Лоры Бирман. — У старика было полсотни тысяч на счету, дочери он эти деньги не отдавал, а она хотела купить квартиру, вот и… Но откуда госпожа Бирман знала, сколько денег на счету у Гриншпуна?

— Похоже, она сама на эти деньги претендовала, — хмыкнул Хутиэли. — Этот Меир был действительно человеком здоровым — пока не умер, конечно, — и непрочь жениться. Его жена умерла вскоре после репатриации, а с дочерью старик жил, как кошка с собакой… В общем, Гриншпун сделал Бирман предложение, все было, как говорят, на мази, и тут такой облом.

— Госпожа Бирман лишилась денег, поскольку не успела выйти замуж, и потому накаркала на дочь своего жениха, так, что ли?

— Если говорить о том, почему Бирман написала заявление, то, видимо, так дело и обстояло, — согласился Хутиэли. — Но, с другой стороны, а если она права? И к тому же — есть заявление, нужно реагировать… В общем, если бы ты этим занялся…

— Хорошо, — кивнул Беркович, хотя никакого восторга по поводу просьбы своего бывшего шефа не испытывал. Ох уж эти семейные разборки, да еще в репатриантской среде…

Сначала он поехал к Лоре Бирман и внимательно выслушал ее взволнованный рассказ. Даже по словам убитой горем женщины выходило, что человеком умерший Меир был, мягко говоря, сложным: себялюбие как-то уживалось в нем с бескорыстием, нежелание считаться с чужим мнением уживалось с качествами прекрасного собеседника. Странный получался потрет, да и сам разговор был странным — у Берковича сложилось впечатление, что женщина чего-то недоговаривала. Подумав, он решил, что понял причину ее беспокойства, и спросил прямо:

— Деньги свои Меир собирался завещать вам?

— А почему нет? — вскинулась Бирман. — Он хотел на мне жениться!

— Понятно, — пробормотал Беркович. Он действительно понял теперь, почему эта женщина обратилась в полицию — деньги могли достаться ей, умри Меир после регистрации брака, а так все осталось дочери, которая родного папу терпеть не могла.

А кстати, почему?

Этот вопрос Беркович собирался задать Тине Гриншпун, дочери умершего Меира. Тина оказалась молодой женщиной, ей не исполнилось еще и сорока, муж ее был гораздо старше, разница в возрасте между этими людьми составляла, как показалось Берковичу, лет двадцать. Если внешне. Но внутренне это были люди одного возраста, определить который инспектор оказался не в состоянии. Одно он понял, однако, очень быстро: это были люди, прикипевшие друг к другу душой. Достаточно было увидеть, как они невзначай касались друга, как смотрели друг на друга, как взглядами друг с другом советовались. «Господи, — подумал Беркович, — если они способны на преступление, то, значит, мир перевернулся». Вслух он этого не сказал, продолжал задавать вопросы и получал ясные ответы, ни в одном из которых у инспектора не было оснований усомниться.

В глубокой задумчивости покинул он квартиру новых репатриантов и направился в ближайший к дому садик, где сидели на скамейках «русские» старики — вся та компания, к которой наверняка принадлежал и умерший то ли своей, то ли не своей смертью Меир Гриншпун. Хутиэли уже говорил с этими людьми, но их языки развязались куда охотнее, когда выяснилось, что новый полицейский инспектор прекрасно говорит по-русски и вообще — «свой человек».

Когда Беркович встал наконец с горячей скамейки, голова у него гудела, как колокол, а в желудке возникла тянущая боль, вовсе не связанная с чувством голода. Тем не менее, инспектор заказал в соседнем кафе сосиски с чипсами и долго сидел, подперев голову, в глубокой задумчивости. В кабинет Хутиэли Беркович вошел, когда до конца рабочего дня оставалось всего десять минут.

— Ну что, кто там кого отравил? — бодро спросил Хутиэли.

— Долгая история, — покачал головой Беркович, — а вы, я вижу, домой собрались…

— Не уйду, пока не выслушаю твой доклад, — заявил инспектор.

— Удивительная история, — начал Беркович. — История, в которой все оказалось переставлено с ног на голову. Во-первых, Тина — не дочь Меира.

— О! — воскликнул Хутиэли. — Как в мексиканском сериале!

— Нет, — покачал головой Беркович. — Это скорее типично советская история. Меир был политработником в армии и по натуре человеком вздорным, себялюбивым — впрочем, полностью все его отрицательные качества проявились, когда его браку с Сосей насчитывалось лет десять или больше. Детей у них не было. Меира это вполне устраивало — для счастья ему было достаточно самого себя. А Сося очень хотела ребенка, девочку, дочь. Страстно желала.

— Это тебе сама Тина рассказала? — перебил Хутиэли.

— Тина… Она скупа на слова, инспектор. По профессии Тина художник, живет больше духовной жизнью, внутренней скорее, чем внешней. Она не сказала о Меире ни одного худого слова, но по выражению лица… А о деталях мне рассказали старики на скамейке. Я только отсек факты от эмоций… Так я продолжу?

— Да-да, — сказал Хутиэли, — извини, я больше не буду тебя прерывать.

— В конце пятидесятых Сося настояла на том, чтобы взять девочку из дома младенца. Маленькую, несколько месяцев от роду. Это была Тина. Сося всю жизнь отдала этой девочке, инспектор. Всю жизнь без остатка, как могут поступать только еврейские матери. Меир же дочь невзлюбил… Нет, невзлюбил — не то слово. Он заботился о ребенке, как положено отцу, но все это было формально — раз так хотела Сося. Меир жил для себя, Сося должна была жить для него, а тут — ребенок… Когда они переехали в Израиль, Тина была уже взрослой женщиной со своей дочерью-школьницей, с мужем развелась еще там, на «доисторической». И вот здесь, через год после приезда, произошла катастрофа…

— Катастрофа? — поднял брови Хутиэли.

— Я так это понимаю, — кивнул Беркович. — От воспаления легких умерла Сося. Меир и Тина с дочерью остались одни. Чужие по сути люди. Дочь Меиру никогда не была нужна, Сося цементировала этот союз, а когда ее не стало… Инспектор, видели бы вы, как говорила Тина о матери! Я… у меня перехватывало дух. Тина боготворила мать, а отца… если Меира можно было назвать отцом… Нет, отца она не ненавидела, это тоже не то слово, в этой истории вообще трудно подобрать слова, потому что все они оказываются приблизительными. Тина лучше, чем кто бы то ни было, понимала суть Меира. И страшилась этой сути. Матерый эгоист, человек, который умел жить только для себя, теперь, после смерти жены, хотел власти над Тиной. Конечно, это было невозможно. Тина думала, что со смертью матери закончилась и ее жизнь, но, к счастью, это оказалось не так. По профессии ее новый муж писатель, у него есть книги, но жил он, конечно, не на гонорары, подрабатывал то тут, то там. Эти люди подошли друг другу, как… Ну, не знаю… Как два дополнительных цвета, которые, соединяясь, дают яркую белизну.

— Они стали жить вместе, — продолжал Беркович, — и можете себе представить, что началось в квартире… Впрочем, нет, не можете, для этого нужно знать характер Меира.

— А ты уже знаешь? — недоверчиво произнес Хутиэли.

— Да не так это и трудно, — усмехнулся Беркович. — Нужно просто переставить на ноги то, что было поставлено на голову. Соседи слышали, как вопил Меир, как проклинал дочь, но поскольку сам Меир на скамейке по вечерам рассказывал с болью в голосе, как дочь и ее «хавер» над ним издеваются, то вопли старика казались всем вполне естественными. При том, заметьте, что никто из тех же стариков не обманывался относительно того, что из себя представлял Меир. Понимаете, инспектор, он не мог допустить, чтобы в доме, где он всю жизнь был хозяином, появился мужчина. Кстати, по некоторым намекам я понял, что и первого мужа Тины Меир выжил самолично… Скажите, ваша дочь, инспектор, молча слушала бы, как вы называете ее проституткой, дрянью, гадиной…

— Я? — поразился Хутиэли. — Чтобы моя Ронит… И чтобы я назвал ее…

— Да я это как пример, — махнул рукой Беркович. — Просто, чтобы вы поставили себя на место Тины, ее мужа и девочки-подростка.

— Понятно, — кивнул Хутиэли. — И потому они отравили старика, который отравил им жизнь?

— О чем вы, инспектор? Отравить Меира скорее была способна его несостоявшаяся жена Лора. И я вам скажу, что если уж работать в этом направлении… Вот, послушайте. Во-первых, за неделю до смерти Меир сказал ей, что уже написал завещание, и все его деньги теперь отойдут Лоре.

— Это с ее слов? — заинтересовался Хутиэли.

— Нет, конечно, она не такая дура, чтобы давать против себя серьезную улику. Меир болтал о завещании на скамейке — все слышали. Правда, Лора при этом не присутствовала и потому воображала, должно быть, что, кроме нее, о завещании никто не знает.

— Так-так, — пробормотал Хутиэли.

— Слушайте дальше. Вечером Меир был у Лоры, она его угощала, потом, вернувшись домой, он, должно быть, почувствовал себя плохо. По словам Тины, он бродил по квартире, потом лег, но ворочался, бормотал, что дочь его сволочь, потому что ей дела нет до его мучений… Но он говорил это достаточно часто, и Тина решила, что, как обычно, Меир просто вызывает ее на очередной скандал. А ему действительно становилось все хуже. Потом Меир затих, и Тина решила, что он заснул. Утром она обнаружила, что старик мертв. Возможно, если бы она вызвала «скорую» вовремя, Меира удалось бы спасти. Но… Вы знаете историю про пастушка и волка?

— Нет, — покачал головой Хутиэли.

— Один пастушок все время разыгрывал людей в деревне, кричал «Волк! Волк!» К этому привыкли и перестали обращать внимание. А потом действительно появился волк, но на вопли пастушка не прибежал никто. И волк задрал все стадо — пастушок тоже, кстати, не избежал гибели…