Помоги проекту - поделись книгой:
— Почему?
— Разве ты не чувствуешь? — Степан пожал плечами с видом «я всё сказал», чем напомнил Оксане краснокожих героев Купера. С ответом она не нашлась.
— И всё? — прервала затянувшуюся паузу Вика.
— Говорят, через Илгун-Тебя можно обратиться к Богу: с просьбой, вопросом — не имеет значения.
— Как это?
— Нужно прикоснуться к дереву и спрашивать, ну, или просить. Спрашивать и слушать. Слушать дольше. Если сразу Бог не ответит, то, как правило, оставляют подношение-памятку на ветке. Здесь это давно делали на обнажённых корнях: цветную ленту, ремешок, шнурок, что угодно, что можно привязать. Там, — Степан мотнул головой, — под крышей — их целые завесы. Некоторые очень старые, с тех времён, когда и сруба не было…
— А звери здесь есть? — спросила Вика, тревожно всматриваясь в темноту за палаткой. Кажется, ей захотелось в туалет.
— Звери здесь не ходят, — заметил Степан, — Пожалуй, и птицы облетают дерево стороной…
— Почему?
— Не знаю.
— И поэтому у тебя в багажнике «вепрь» лежит, а на поясе «Диверсант», — встрял вдруг Виктор.
Степан дёрнулся. Сергачёв смотрел бесхитростно: я, мол, не рылся в вещах, но трудно не заметить.
— Человеку тоже долго находиться рядом нельзя, поэтому послезавтра мы уедем… — сказал Степан.
— Почему? — Оксана отмахнулась от непонятной реплики про кабана, тем более что Сергачёв вновь уткнулся в экран.
Степан медленно отвернулся от Виктора.
— Могу только повторить, что мне рассказывал отец. Я был маленький, но помню, — сказал он. — Представь, что ты начинаешь понимать, слышать, видеть и чувствовать всё вокруг: каждый камень, травинку, каплю воды; лес и горы, небо и землю; зверя и человека, свет и тьму. Не только сейчас, и то, что рядом, но от сотворения мира и до его конца. Каждого и каждое, что приходило в жизнь…
— С ума сойти! — воскликнула Вика.
— Именно, — подтвердил Степан. — Сомневаюсь, что человек может вынести подобное и остаться в здравом уме. «Сопричастность Божескому не может продолжаться долго, не потревожив рассудок».
— А как же эта женщина? — у Оксаны вновь всё стянуло в узел внизу живота.
— Не знаю. Это опять же всё рассказы, байки. Возможно, Олмон-ма Тай уже не совсем человек. И почему должна здесь находиться — непонятно. Я, конечно, у отца спрашивал, что да как.
— И что?
— Да ничего. Говорил, что последняя погибла, когда в двадцатые здесь, в устье Кожуха бойцы уездной ВЧК настигли остатки уходящей за кордон банды штабс-капитана Мельникова. Был бой, ну и… Олман-Ма Тай убили. Случайно или намеренно — неизвестно. Кажется, с тех пор тот утёс — Степан мотнул головой в сторону реки, — и называют «Ведьмин палец», а почему? — кто знает… Ещё говорят, что Дух Олмон-ма Тай всегда витает поблизости: не то охраняет людей от их желаний, не то ждёт инкарнации… В космогонии тельмучин таких полубожеств десятки, как и легенд об одержимости неприкаянными душами, Сунесу, или куда более сильными духами — Бурханами, стражами священных мест, хозяевами лесов, гор, озёр или рек. С этой точки зрения — Олман-ма-Тай никогда не была человеком, точнее, тело женщины только носило дух особого Бурхана, охраняющего портал между Нижним миром и Верхним…
В палатке повисла вязкая тишина, готовая расступиться, пропуская в круг света ражих мужиков, заросших дурноволосьем, насквозь пропахших кровью, железом и порохом; с лицами, одинаково распухшими от укусов мошки и искажёнными ненавистью и страхом. Ужас сидит у них на плечах уродливой обезьяной. В глазах муть неприкаянных душ — убийц, насильников, осквернителей…
А над ними плывёт в небе густая крона Илгун-Ты, и изба, застрявшая в корнях между добром и злом, все так же пустоглазо и хмуро глядит на то, что было, есть, и всегда будет…
Последняя мысль показалась Оксане чужой, не её, словно кто-то безнадёжно уставший и старый забрался в голову. Кто-то похожий на старика с лицом как печёное яблоко и зловонной трубочкой в безгубом рте.
Она снова едва не вскрикнула, когда тишина не расступилась, а с треском лопнула, а Вика нечаянно пнула её под столом. Сергачёв открыл очередную банку, приложился длинно.
— Дорогой доктор, — сказал он, утерев подбородок и тяжело глядя на Степана. Углы рта дергались. — А вы часом шаманский бубен на приём не носите, а? Перед диагнозом не камлаете?
Глаза у Виктора наливались злобой, плохо прикуренная сигарета рассыпала искры.
— Мировое древо, кровавая чека, боги… Ты, где бога видел кроме как в операционной со скальпелем?! А? Видел?!
— Витя!
— Что, Витя?! — отмахнулся он, — Ну, привёз девчонок на пленер к чёрту на рога, так ещё и постращать надо всякой хренью! М-м-мать её, которая знает…
Он вытянул руку и неловко сложил пальцы в «фак» прямо перед лицом Степана.
— Вот тебе Ведьмин палец! Как?! Ничего?..
«Да он же просто пьян мертвецки», — дошло до Оксаны, — «В хлам!»
— Мальчики, — проблеяла Вика.
— Давайте спать, — сказал Степан. — Засиделись мы…
Он поднялся, отворачиваясь от Сергачёва как от пустого места. Виктор уронил руку и сгорбился на стуле. Бледные скулы пошли пятнами…
— Главное — без последствий, — произнёс он невнятно, не то извиняясь за пьяную выходку, не то пытаясь объясниться.
Темнота жалась к углам, подсвеченная зеленоватым светом ночника за тряпичной стенкой, и, казалось, сжималась в вязкий кисель, плотный настолько, что заблудившийся комар никак не мог добраться до человеческих тел, и отдалённый писк его напоминал злобный плач.
Вика плавала в полудрёме — зыбкой, тревожной, — и её непрочная ткань легко рвалась, то плеском волны, то слабым шелестом, то мягким ударом ветра в тугую ткань тента, то нечаянным сонным всхлипом Оксаны. Мысли давно перетекли в путаные образы, бестолково сменяющие друг друга. Злое лицо Виктора с белыми — в нитку, — губами, незнакомое ей раньше, как обратная сторона луны, изрытая безобразными кратерами, впадины заполняли густые зловещие тени. Вика была космонавтом — одиноким, затерянным, в раздувшемся скафандре, — распятым в безвольном полёте над безжизненной поверхностью так похожей на изрытое оспинами лицо мертвеца. Она задыхалась, с каждым ударом сердца паника нарастала, и ожидание, что мертвец вот-вот откроет мутно-синие глаза и упрётся в её жалкую фигурку пьяным взглядом Сергачёва, обдавало всё тело непереносимым ужасом. Вику бил такой озноб, что выворачивало суставы, а потом она, судорожно комкая ткань спальника, обрушивалась с зеленоватый сумрак палатки, в явь, с испариной на лбу и бешено колотящимся сердцем. Ныла поясница, словно она действительно упала навзничь с большой высоты.
Тихо посапывала Оксана. Снаружи что-то скрипнуло, совсем рядом. Вика затаилась, вслушиваясь до одури в безостановочный гул крови в висках, и вздрогнула, когда звук повторился. Она едва успела испугаться, тут же сообразив: Степан ворочается в машине. Да, он устроился на ночлег в «Ниве», разложив сиденья. После нелепой и злой вспышки Виктора, о совместной ночёвке бок о бок не было и речи. Вика передёрнула плечами. Если бы Сергачёв на неё глянул с такой тяжёлой пьяной ненавистью — она, пожалуй, описалась бы от страха. Смутные планы в отношении Виктора казались полной нелепицей, если не дурью. Что она, собственно, хочет? Подержать красавца на коротком поводке какое-то время? Как бы он ей не показал такой же «ведьмин палец», ещё до того, как станет ясно, что никакого ребёнка уже нет…
Щербатая луна вновь закачалась перед глазами, расплылась кривой усмешкой.
Вика провалилась в сон, словно сорвалась с обрыва…
Посыпались камешки.
Чёрное с коричневым. Вокруг всё окрашено сепией. Илгун-Ты напоминало умершее на корню дерево: перекрученный ствол, омертвевшая кора, окаменевшие корни, засохшие иглы, которым давно следовало опасть. Небо над деревом тянулось подгоревшей карамелью во все стороны, насколько хватало взгляда. «Ведьмин палец» склонился ниже над застывшей рекой. Над устьем, в расщелине весели грязно-ватные клубки неподвижного тумана.
Оксана переступила с ноги на ногу. Галька под ногами не шевельнулась, словно склеенная.
В дверях сруба зашевелилось, темнота вытолкнула наружу низкорослую фигурку в длинной — до пят, — рубахе: узкие плечи, спутанные пегие космы закрывали половину сморщенного как печёное яблоко лица цвета окружающих камней; агатовый глаз влажно сверкнул среди глубоких морщин, щель рта надломилась.
Олман-Ма-Тай заговорила. Звуки рассыпались как камешки со склона за Илгун-ты, моршины на её лице шевелились, складываясь в пиктограммы такие же непонятные как финикийские письмена и такие же древние.
Оксана замотала головой, отступая.
Морщины на лице старухи задёргались, на сморщенной шее в вырезе рубахи натянулись жилы. Женщина затрясла головой, выплёвывая камни-звуки в сторону девушки целыми россыпями. Слова били в грудь, кололи лицо. Оксана подвернула ногу и шлёпнулась на задницу. Старуха вытянула руку вперёд, продолжая что-то выкрикивать надтреснутым голосом. Оксану замутило.
Указательного пальца у Олман-Ма-Тай не было.
С обрубка капала чёрная кровь…
Сергачёв проснулся от ужаса и несколько минут таращился в зеленоватый сумрак, слушая, как колотится сердце.
Во сне он дал Вике таблетку. Она запила её стаканом воды, глядя доверчивыми глазами, влажными, со слезой. И пустыми. Через несколько секунд красивые брови надломились, лицо побелело и сморщилось, словно бумажный лист, рот потерял форму, губы посерели. Она упала на колени, цепляясь одной рукой за его джинсы, а другую прижимая к животу. Он смотрел в запрокинутое лицо, оцепеневший, не в силах сглотнуть вязкий комок в горле, и видел, как стекленеют глаза, мутнеет радужка, сжимаются зрачки и вновь распахиваются, словно чёрные дыры.
Вика уронила руки, и завалилась набок. Галька под застывшим телом окрасилась кровью. Пятно ширилось, перекатываясь по голышам жадной волной. Виктор не мог пошевелиться. Багровое настигло его рывком, вцепилось в штанины тёмными брызгами и поползло вверх живой, чавкающей кляксой. Ноги отнялись почти сразу, руки отяжелели и повисли плетьми. Сергачёв мучительно вытягивал шею, но через несколько секунд распахнутый в крике рот захлестнуло вязкой жижей с привкусом меди…
Он едва отдышался. Похмельная голова гудела, словно улей потревоженных пчёл, лицо потное, липкое. В палатке стояла духота, переполненный мочевой пузырь гнал наружу, а в желудке лежал кусок льда размером с кулак.
Какой же он идиот!
Только кретин взялся бы всерьёз подумывать о спасении карьеры, совершая шаги с куда более серьёзными, чем случайная беременность тупой сучки, последствиями. Это даже не незаконный аборт, за который в пиковом случае ему может светить до пяти лет зоны с лишением права заниматься определённой деятельностью на многие годы. Угадай-ка какой? А?!
Нет, он собирался — в мыслях, во всяком случае, — сделать, по сути, операцию. Обманным путём, без согласия пациентки, в полевых условиях. Операцию с высокой степенью риска возможных осложнений, не имея под рукой никаких средств борьбы с ними, кроме парацетамола в автомобильной аптечке. Просто сказочный долбодел! Глупее было бы только взять Стёпкин карабин и снести девчонке башку.
Виктор рванул молнию на пологе и полез наружу.
Ночник заливал мертвенным светом аккуратно сложенные стулья и стол. Мешок с мусором влажно блестел чёрными складками у входа. Сергачёв увидел свой силуэт в окне автомобиля: взъерошенные волосы, одно плечо выше другого, сгорбленный и помятый. Он с отвращением всмотрелся в темноту над крышей «Нивы» — где-то там незадачливый ухажёр изладил удобства, — сплюнул и, хрустя галькой, поплёлся к воде.
Он долго мочился в реку, с мстительным наслаждением, едва ли не насвистывая. Резь внизу живота уходила, а с ней и досада на собственную тупость. Виктор вдруг успокоился, впервые за несколько дней. Какая-то часть мозга ещё перебирала в памяти результаты анализов Вики, прикидывала время выведения мифепрестона из организма, оценивала тяжесть реакций, вероятность обильного кровотечения и необходимость немедленного хирургического вмешательства; время, за которое они могли добраться до ближайшей больницы или хотя бы выбраться из глухомани до первого человеческого жилья, — другая, отстранённо и холодно ждала, когда тревожные мысли, что занимали его так долго, уйдут, и очевидное решение его мнимой проблемы появится на свет божий, как статуя из камня, от которого отсекли всё лишнее.
Ему ничего не надо делать.
Поутру, до того, как первые солнечные лучи принялись выжигать вязкий туман в прибрежном тальнике, Степан сбегал на перекат и натаскал хариуса на завтрак. Он ловил на самодельных «мух», ощущая поклёвки рукой, через леску и удилище. Поплавок на короткой и мелкой перекатной зыби — чистая декорация. Перебрав несколько наживок, Степан остановился на той, которую хариус принялся увлечённо хватать.
С первой добычей, лёгкое возбуждение прошло, но обычного умиротворения, даже безмятежности отчего-то не наступило. Белёсое небо над сопками набухало рассветом, как грязная вата свежей кровью. Кия беззвучно катила свинцовую рябь и с оттягом хлестала под колени. Тайга по берегам застыла почерневшей коростой, распадки сочились туманными языками, словно гноем.
«Не проси много, твоё желание может исполниться».
Так отец говорил, но голос в голове был скрипучий и старый, пропитанный дымом самосада и похмельным смрадом деревенской сивухи. Над бровью кольнуло, Степан смахнул комара, словно грубый мешок с головы сдёрнул. Краски стали ярче, вернулись звуки — плеск воды и шелест тальника, — крупный хариус метался на конце лески, дробя реку хвостом в прозрачные брызги. Степан машинально подтянул рыбину к себе, неловко прижал к бродням…
Вот, что старый тельмучин бормотал!
«Не проси много…»
Надо же…
Отец Степана, чистокровный русак, но на тельма — наречии коренного народа, некогда кочевавшего по югу области, территории размером с треть Франции, — говорил свободно. По-другому было нельзя, видимо. Он служил егерем в Алтуфьевском охотхозяйстве, пропадал в тайге подолгу и куда чаще встречал тельмучин, правящих иргишь от долины к долине в предгорьях Янецкого Алатау вслед за последними оленями, чем белого человека, будь то охотник, геолог или браконьер. Он и Степана таскал с собой лет с пяти. Как рюкзак, на спине, когда пацану становилось тяжело идти. «Смотри в оба», — говорил он, посмеиваясь, — «Глаза на затылке — штука в тайге полезная». И он смотрел. Смотрел, как осыпается роса, сбитая с кустов, как смыкаются тяжёлые лапы пихт, запечатывая тропы, по которым они пробирались, как сверкает серебряная паутина в ветвях черёмухи, усыпанными крупными ягодами — сладкими и терпкими, вяжущими рот горьковатым послевкусием. Он учился угадывать просветы в, казалось бы, глухой стене плотного подлеска, видеть их, как аутист видит закономерность в беспорядочной мешанине символов на книжной странице. Он научился обходить буреломы раньше, чем научился правильно переходить дорогу, а мёд диких пчёл попробовал до того, как его угостили первой шоколадкой. И комплекс от клещевого энцефалита Степану ставили задолго до первой прививки от гриппа. Отец рассказывал обо всём, и отвечал на любой вопрос, кроме одного: «А где мама?»
В такие минуты лицо его деревенело, он тяжело и долго молчал, глядя в сторону, а потом говорил: «Не проси много, твоё желание может исполниться» … Ну, если вообще что-нибудь говорил.
Хариус под рукой затрепыхался, плавники кольнули ладонь, и рыбина плюхнулась в воду.
Солнце вполглаза пустило Степану зайчика над макушками сопок. По воде рассыпалась рыбья чешуя, подкрашенная холодной кровью. Он прикрыл лицо ладонью и увидел на берегу Сергачёва с банкой пива в руке. Виктор вяло махнул рукой. Чего это он в такую рань? Не рассвет же встречать?
Степан неловко подхватил лесу, дёрнул плечом: сумка с уловом оттягивала, достанет не только на завтрак…
Он побрёл к берегу, пересекая течение.
Ведьмин палец погрозил в спину: «Не проси много…»
Ствол «вепря» уставился Сергачёву в лицо чёрным глазом.
Маслянисто блестел магазин, белая искра сорвалась с затвора. За прицельной планкой — мутное пятно вместо лица стрелка: взгляд-то прикован к темноте, на дне которой сидит смерть, за секунды до того, как толкнуться вперёд, ударить кувалдой, сминая кости и хрящи, сдирая лоскуты кожи со скул горячими пороховыми газами, вышибая глаза, уже лопнувшие как перезрелые виноградины. Вряд ли дробь продырявит лобные кости, да и незачем, энергия удара уже расплющила мозг о внутренние стенки вместе со всем эфемерным содержимым, что составляло его такое важное и единственное Я на всём белом свете…
Виктор открыл глаза и тут же зажмурился.
«Белый» свет оказался приглушённого бутылочно-зелёного цвета, но резал как бритва. Неосторожное движение отзывалось в голове острым болезненным спазмом, коротким и ветвистым как молния. Боль глухими раскатами металась от виска к виску, сердце стучало часто и глухо.
Пивное похмелье одно из самых тяжёлых. Это вам любой доктор скажет…
Хорошо бы сейчас с пол-литра томатного сока с одним яичным желтком, столовой ложкой лимонного сока, щепоткой красного перца и пятьюдесятью граммами коньяка… Ну, или пару таблеток алка-зельцера в стакане холодной воды.
Ничего этого под рукой не имелось, а имелся как раз восьмизарядный гладкоствольный карабин «вепрь» на базе ручного пулемёта Калашникова в багажнике «Нивы». Виктор из такого стрелял. По бутылкам. Резкая, сильная отдача, кислый запах пороха и ружейной смазки. После первого раза, синяк не сходил с плеча неделю…
А что, если Степан его просто застрелит?! Тупо и страшно, как в пьяном предрассветно сне. Психанёт и застрелит к такой-то матери. Которая знает…
Виктор приоткрыл один глаз и поднёс ладони к лицу. Пальцы дрожали и пахли копчёной рыбой. Рыхлый тошнотворный комок подкатил к пересохшему горлу и, не спеша, опустился обратно в ноющий желудок: «Не расслабляйся, браток». Сергачёв с отвращением опустил руки на смятый спальник.
Полог палатки не шевелился. Вокруг — ни малейшего шороха. Речка, казалось, текла в паре километров, напоминая о близости лишь сыростью да слабо различимым запахом болота. Вздохнув, Виктор пополз наружу, решая, чего ему больше хочется: покурить, опохмелиться или обрыгаться. По обыкновению, он выбрал нечто среднее.
Через полчаса, чувствуя себя вполне сносно, он вышел к воде. Степан торчал на перекате, размеренно взмахивая удочкой. «Добытчик», — усмехнулся Сергачёв. Рыбак немедленно сделал подсечку, и на конце лесы затрепыхалось серебром. Степан подтянул улов к себе, неловко прижал к бедру и замер, обратив лицо к Виктору, словно тот застал его за каким-то тайным, запретным занятием. Или мыслями…
Сергачёв вскинул руку в приветствии и безвольно уронил, отмахиваясь от призрачного лица над прицельной планкой, которое вдруг обрело вполне узнаваемые черты.
Оксана начала делать наброски ещё до завтрака.
Она проснулась с рассветом не нарочно, от слабых болей внизу живота. Завозилась, осторожно выбираясь из мешка, прислушиваясь к сонному дыханию Вики. Поднялась, пригибая голову и, поеживаясь от утренней свежести, скопившейся на стенках палатки тончайшим слоем конденсата, смущаясь и краснея от близости посторонней — пусть и спящей, — девчонки, приладила на трусиках прокладку. Торопливо привела одежду в порядок, подозрительно косясь на чёрные спутанные пряди поверх Викиного лица и выбралась на зябкий предрассветный воздух.
Она возвращалась к палатке от туалета — Степану памятник можно поставить за эту штуку, — когда солнце за спиной выглянуло из-за сопок, ощупывая лучами землю перед собой как слепец. Оксана посмотрела вперёд-верх и замерла.
Макушку Илгун-Ты окунули в кровь. Густая зелень хвои стала чёрно-багряной, как кончик кисти, напитавший в себя кармина, которым Мировое древо готовилось чертить на блёклой изнанке неба загадочные иероглифы.
Оксана позабыла обо всём: о том, что надо почистить зубы и умыться, о болях и чувстве голода, утренней сырости и прохладе. Она потянула за ремень свой этюдник из общей кучи сумок под тентом и расположилась за палаткой, торопливо набрасывая углём на листы картона то, что видела. Краски менялись быстро. Оксана переносила оттенки мягкой пастелью и немедленно брала новый лист: чёрно-красная хвоя и пылающая охрой кора в просветах на ветвях и стволе, словно дерево тлело от верхушки к корням; ветерок уносил в сторону воображаемый пепел короткими и случайными угольными штрихами на картоне и катышками пастели.
Поделиться книгой: