Врастая кровью

Сергачёв распахнул оба полога в переходной тамбур. Она не заметила. Не слышала, как он что-то говорил и открывал пивные банки. Облака на картонах тлели горящей ватой, а верхушка Мирового древа вспарывала накаляющееся небо так, что, казалось, из прорехи сейчас посыпятся откровения. Оксана работала не переставая, взгляд метался от дерева к листам, сравнивая, запоминая оттенки, перенося их на картон чуткими пальцами, которые, казалось, и сами запоминают всё, что потом должно воплотиться в лепной скульптурной работе. Да, глина тоже хранит краски, нужно только cуметь их передать…

Cолнечные лучи заново подпалили обугленные струпья кровли, клочья тумана потянулись в тень за срубом, обвивая корни призрачными нитями, сырые тени шевелились как щупальца. Оксана перебралась метров на пятьдесят вперёд, оступаясь на крупных голышах, и не замечая болезненных ударов этюдника по лодыжке.

Крона Илгун-Ты закрыла треть неба, рассвет стёк на землю рыбьей кровью, над уцелевшими облаками густо наливалось синим. Прозрачный воздух сделал детали выпуклыми, осязаемыми на расстоянии: чешуйки коры, хвойные иглы порыжелые на кончиках; узловатые шишки в сочленениях ветвей; смолянистые, духмяные наплывы в трещинах. Избушка тоже приблизилась, но смотрела всё также хмуро, хотя дневной свет растопил изрядную часть пугающего муара.

Солнце поднималось, выжигая краски в бледные раскалённые полутона. Угольные линии в набросках становились резкими, плотными. Оттенки — гуще, мрачнее тоном, словно Оксана переносила на бумагу темноту из расщелины за избушкой. Ломило пальцы. Пастель крошилась крупными комочками. Девушке пришлось дважды выдвинуть стержень угля из цангового держателя. Когда блестящие губки зажима плотно смыкались на грифеле, что-то так же плотно и больно сдавливало внизу живота. Перед Оксаной ложился чистый лист. Готовые скетчи лежали поверх папки, прижатые камнем, и вяло шевелили уголками под лёгким ветерком. Оксана замечала движение краем глаза, отвлекаясь. С каждым разом ей всё больше казалось, что бледно заштрихованное, вытянутое пятно в дверном проёме избушки напоминает человеческую фигуру…

— Ну ты даёшь подруга!

Чужая рука легла на плечо. Оксана вдохнула так, что зашлось сердце, горло выдавило жалобный писк. Ей показалось, что указательного пальца на бледной кисти нет…

* * *

Жуткий завтрак. Оксана механически жевала и прилагала титанические усилия чтобы не оборачиваться на Илгун-Ты. Обожглась чаем. «Хариус? Какой хариус? А, рыба… Класс. Спасибо». Во рту стоял вкус пастели, графита и отчего-то смолы. Горькой.

Вика улыбалась, но выглядела плохо: очень бледная, круги под глазами, заострённые скулы, и волосы поблёкли. Тонкие пальцы нервно подрагивали, сжимая кружку, парок стелился по-над янтарной поверхностью и срывался с края — бесцветный, уже холодный, похожий на взгляд Сергачёва, который потихоньку напивался, неловко сидя на стуле, словно его бросили как сломанный манекен. В кукле что-то продолжало ломаться с металлическим позвякиванием и щелчками, голова её вдруг наклонялась в сторону резко, покачиваясь на гуттаперчевой шее. Она подносила пивную банку ко рту мучительно долго, рывками и, когда резиновые губы вытягивались приложиться к краешку, неживые глаза безвольно проворачивались в глазницах, устремляя взгляд нарисованных зрачков к кончику носа.

Степан, по обыкновению, казался близкой деталью пейзажа. Пугающе близкой, как Мировое древо, выточенной из его змеевидного корня в грубом подобии человеческой фигуры. «Что? Куда „идёшь“? Ах, наброски… Только пойдём к самой избушке, к подножию…»

Вике было всё равно откуда начинать. По виду, ей бы и вовсе не хотелось начинать. Наброски Оксаны оставили её равнодушной. С одной стороны, техника рисования у неё была лучше, с другой — неясно, куда подевались эзотерическая восторженность и возбуждение новообращённой. Может быть, её смущал Степан, который вызвался помочь с этюдником и теперь молча вышагивал рядом, выбирая, возможно, момент для объяснений. По дороге Оксана чуть отстала, задержавшись собрать свои принадлежности и полиэтиленовый пакет с бутылкой воды, парой полотенец и прокладками, с которыми в преддверии месячных она не расставалась, как астматик со своим ингалятором.

Степан с Викой медленно приближались к избушке, не похоже, чтобы они разговаривали. Ведьмин палец с другого берега клонился к человеческим фигуркам: не то грозил, не то предупреждал. «С любимыми не расставайтесь…», — пробормотала Оксана. Господи, неужели так бывает? И человек, способный по живому, спокойно и методично резать скальпелем, видеть в крови только досадную помеху, которую нужно немедленно убрать с операционного поля, так же немеет в присутствии избранника, как и романтически настроенный вьюнош. Ох! Она ещё не влюблялась всерьёз. Чему только радовалась, не питая особых иллюзий по поводу свой внешности. На месте Степана, она имела бы жалкий вид…

Оксана двинулась вперёд, Илгун-Ты вырастало с каждым шагом как Чудо-дерево, крона закрывала всё большую часть неба, рельефнее становились контуры ствола и ветвей, запах смолы и хвои сильнее, гуще. А ещё тянуло землёй — влажной, холодной, подгнивающим деревом и сырым мхом…

Воздух под деревом был густым и липким, как патока и, казалось, звенел. Звенел тоскливым и злобным комариным писком. Голодным… Избушка слепо уставилась на пришельцев провалами оконец. Мох — чёрно-синий, — полз по щелястым венцам ошкуренных брёвен под самые окна. Концентрические кольца на торцах брёвен напоминали мишени. Справа от сруба, у самого угла, в землю врастал один из исполинских корней, но их ещё было много: за домом — самые мощные, колоннообразные, — в расщелине, в сырой глубине которой ещё клубилась ночная тьма, несколько корней потоньше вонзались прямо в скат крыши; корни-щупальца впивались в склоны. Палая хвоя устилала всё вокруг ржавым ковром.

Один взгляд вверх, в хаотичное переплетение сучьев, и голова норовила зарыться в плечи. Тело цепенело, стоило только задуматься о прочности корней-колонн, подпирающих исполинский ствол.

Они остановились метрах в десяти от сруба.

Степан опустил этюдник на гальку, присыпанную хвоёй.

— Я пойду?

Никто не ответил. Оксана осторожно опустилась на свой стульчик, Вика возилась рядом, устраиваясь.

* * *

Он провожал троицу взглядом, тщательно считая шаги. На счёте сто Виктор поднялся, аккуратно поставил початую банку на стол и подошёл к машине. «Закрыл или нет?». Палатка надёжно прикрывала его от случайных взглядов, но он медлил, зацепив ручку задней двери, указательный палец легко, словно лепесток ромашки, касался запорного крючка. Подушечка пульсировала. Виктор выдохнул, вдохнул и, задержав дыхание, плавно надавил.

«Двадцать два»…

Остальное сделал быстро.

Через две минуты Сергачёв сидел на том же стуле, в той же позе, только початая банка в руке была новой, и сердце колотилось, как на первом занятии в анатомичке.

* * *

Идея зажглась минут через двадцать бездумной возни углём по картону.

Она сделает прозрачную плоскость из оргстекла — нулевая отметка, уровень земли, — с отверстием посередине. Через него пропустит проволочный каркас, который позже обрастёт глиной. Плоскость визуально поделит фигуру в соотношении два к пяти: две части каркаса над плоскостью, три — под. Или больше? Оксана прикинула высоту будущей скульптуры и пропорции на отдельном листе, сделала грубый набросок. М-да, может получиться. А если верхушку Мирового дерева обкорнать?! Да-да! Мёртвый ствол с обрубками ветвей, грубая фактура шелушащейся коры. Избушка, застрявшая в корнях как высушенная голова-амулет в хижине амазонских индейцев. Голова Матери-которая-знает! И ветвистая, мощно развитая корневая система под землёй-плоскостью. Живая… Много больше той части, что над поверхностью. До божественной истины нечем достать, нечем дотянуться. Проси — не допросишься. Остались только тьма и глубина…

У Оксаны пересохло во рту.

Ей понадобятся детали. Много деталей.

Девушка отложила общий набросок, взяла чистый лист.

Глубокие трещины на брёвнах, сухие языки отслоившейся коры, мох между венцами похож на сплющенную, почерневшую губку. То, что издали казалось травой — яркие пятна лишайника, ползущего по краям дверного проёма — неопрятного, непомерно растянутого рта, из которого тянет плесенью и глухими проклятьями. Свет робко заглядывает в пустые глазницы окон, катаракта паутины «дышит» в углах. Получится передать? А как? Внутри чудится движение, осторожное — чтобы не спугнуть, — хищное.

Оксана поспешно сморгнула, но морок остался как ожог на сетчатке. Перескакивал за взглядом по крыше, скользил в прорехах кровли по обнажённым ребрам стропил из окаменевших жердей. Метался по бумаге за кончиком угля, толкая под руку. Линии выходили неточными, много лишних. Оксана прикрыла глаза. Светлое пятнышко под веками медленно гасло, словно погружалось в глубину, и, наконец, застряло за глазами крохотным комочком боли. Запястье ныло. Девушка почувствовала солнечно тепло на плечах, слабый ветер тихонько трогал пряди волос и едва касался разгорячённого лица. Оксана выпрямила спину и поднялась — размяться.

Она потопталась, глянула в сторону Вики, испытывая неловкость, словно подглядывала. Лист перед Викой был чистым, карандаш — такой же, как у Оксаны, — зажат в руке, голова склонена к плечу, волосы закрывали лицо. Она не сделала ни одного штриха. Оксана отвернулась. Бывает, хотя странно.

Расслабиться и отвлечься не получалось. Слишком много впечатлений. И немая громада над головой. Оксана обхватила себя за плечи, пальцы непроизвольно подрагивали. Она прошлась, приближаясь к хижине, палой хвои под ногами становилась всё больше, вскоре она совсем заглушила шаги. О таких — беззвучных, мягких, — она мечтала, играя с двоюродным братом в разведчиков на обрывистых склонах песчаника, у пересохшей речушки на родительской даче. У Димки получалось, и он всегда выигрывал, бесшумно подкрадываясь, а у неё всякий раз замирало сердце за мгновение до того, как сильные загорелые руки обхватывали её сзади, зажимая рот…

Оксану охватил озноб, и она поспешно отступила с колотящимся сердцем, пока под ногами вновь явственно не захрустело. Отдышалась, пережидая нелепый испуг.

Облака стали плотнее, редкие прорехи в ватном одеяле неохотно пропускали солнечный свет, и день утонул в серой гамме. Кожух ворчал в устье, стремительные мощные струи огибали и поднимались на нескольких крупных валунах под зеленовато-серой толщей и с глухим перестуком волочили по дну мелкую гальку. Девушка посмотрела в сторону лагеря, палатка казалась очень маленькой, даже игрушечной. Степан и Виктор неподвижно сидели под тентом, секунды текли, минуты огибали окаменевшие силуэты, как вода — камни в реке, выдавая подспудное напряжение. Она вернулась к своим наброскам.

Пальцы заскользили по-над линиями чуть касаясь, он сравнивала перенесённое на бумагу с тем, что видела сейчас. В углах, рубленых «в лапу» бледные тени сползли вниз, но объёма это не добавляло, скорее наоборот. Для скульптуры не так критично, но нужно учитывать, как будет падать свет при показе. Оксана подправила несколько штрихов. Задерживаться на этом больше не имело смысла — больше половины её будущей работы чистая фантазия…

Или нет?

Ботаник из неё никакой, но если исходить и здравого смысла и того, что видят глаза, то корни у восьмидесятиметрового гиганта уходят на чудовищную глубину. Оксана провела несколько линий… Основа пирамидальная… Может, придать объёму неправильную форму человеческого сердца?

На листе возникали корни-фигуры змееподобных существ, переплетённых друг с другом: рогатые ящеры, тритоны, змеи с треугольными головами, драконы с кожистыми крыльями и шипастыми хвостами; чешуйчатые капюшоны; разверстые пасти, проглоченные хвосты; выше…

…у тритонов прорастали человеческие ноги; змеи обхватывали тонкими музыкальными пальцами рыбьи головы с вытянутыми щучьими пастями; широкие бёдра раскрывались, как у бесполой фигуры на барельефе майя, поддерживая клыкастую голову вымершей рептилии; раздвоенный язык обвивал мускулистое предплечье, а гребенчатые — талии, словно пояса; русалочьи хвосты и тяжелые полушария грудей, выше…

…тела, слитые воедино; линии бёдер, ягодиц, напряжённой спины; сомкнутые руки на затылках; трепетные пальцы на груди; волосы, струящиеся по плечам и лицам; переплетённые конечности, глубокие тени, раскрытые в крике рты, сомкнутые веки…

Оксана выронила карандаш. Резкая боль стянула внутренности внизу живота тугим узлом. Дыхание перехватило, жаркий воздух с запахами земли и хвои, приник к лицу словно маска. Она почувствовала, как из неё… хлынуло. Медный запах крови мгновенно забил ноздри. В животе распустилось сразу же, обмякло. На лбу выступил пот, но боль ушла, уступив место панике: «Протекла!»

Колебалась она недолго, больше укрыться было просто негде.

— Я сейчас, не ходи за мной, — Оксана подхватила пакет. — Я быстро…

Оступаясь, она как можно быстрее пошла к избушке. Сумрак в дверном проёме отпрянул от входа.

* * *

…Три таблетки по двести миллиграммов Сергачёв по очереди размял в донышке пивной банки, предварительно наколов зеленовато-желтые окатыши на мелкие кусочки ножом. Мятый стандарт запихал в упаковку и всё спрятал в нагрудный карман рубахи. Порошок ссыпал в пустую кружку и залил водой наполовину. Поболтал ложкой, легко постукивая о стенки.

Вика следила за его манипуляциями влажными глазами.

Он подал ей кружку, зачем-то заглянув внутрь и понюхав. Кружка пахла копчёной рыбой. Мелкодисперсная взвесь бешено крутилась в крохотной воронке.

Она пила долго, аккуратно. Облизнула пухлые губы, смахивая язычком жёлтые крошки, Виктор почувствовал лёгкую щекотку на пульсирующей головке, словно она слизывала капли спермы…

Вика отставила кружку.

— Зачем ты нас убил? — спросила она улыбаясь. К зубам прилипли жёлто-зеленые крошки. Она пересела к нему на колени, обхватив шею руками. Поёрзала ягодицами и зашептала, прижимаясь губами к уху, — Зачем ты нас убил?!!

Сергачёв попытался откинуть голову, она не пустила, прильнула телом, тяжёлая грудь под топом давила, запирая дыхание, тонкие руки с такими нежными пальцами сдавили череп железными обручами, горячий язык вполз в ухо, словно червь:

— Зачем ты нас убил?!!

Виктор вывалился из пьяной дрёмы под палаточный тент, в кресло, с банкой пива в руке. Тёплый ветерок гладил потное лицо, в ухе было щекотно. Он взмахнул рукой, отгоняя какую-то мелкую летающую дрянь и торопливо ощупал карман на груди. Коробочка была на месте, но ему пришлось подавить желание немедленно достать её, открыть и взглянуть на стандарт. Степан сидел на стуле с другой стороны стола и смотрел на Сергачёва, вздёрнув бровь, словно ожидал ответа на какой-то вопрос.

«Зачем ты нас убил?»

Сергачёв едва не рассмеялся.

— Прости, что? Ты что-то сказал?

— Я говорю, не хочешь пострелять? — Степан пил чай, картонный язычок болтался на ниточке с краю кружки, словно маятник, отсчитывающий секунды до…

— В кого? — усмехнулся Виктор. Правильный вопрос был другим, но с губ невольно слетело именно это.

— По банкам, Витя, по банкам. Не думал, что ты так много пьёшь…

— Я на отдыхе, — Сергачёв пожал плечами и отвернулся. Далеко две фигурки сгорбились у этюдников. Уродливый кедр нависал над ними как языческое божество. — Чем тут ещё заниматься? Рисовать я не умею, рыбачить не хочу, купаться холодно, из «вепря» я стрелял…

«И Вику уже трахал», — закончил он про себя.

— Ну, как знаешь… — Степан поднялся, — А я, пожалуй, хоть расчехлю для порядка.

«Расчехли, расчехли… хе-хе…».

— Погоди, погоди, — Виктор поставил банку на стол, — Погоди, сядь…

— Зачем?

— Разговор есть.

Почему нет? У него слегка вспотели ладони, и напряжение вытеснило хмель. Голова сделалась звонкой, пустой. Виктор пару раз сжал ладони, потом расслабил руки на подлокотниках, приняв обманчиво ленивую позу.

— Ты, вроде, по Вике сохнешь.

Полу-вопрос, полу-утверждение Степан проигнорировал. Они смотрели друга на друга, не мигая. Сергачёв все же закурил. Если бросится сразу, можно швырнуть сигаретой в лицо — отвлечь…

— Хочу, чтобы ты знал. Я с ней спал несколько раз. Ничего такого — просто секс…

Виктор помолчал. Выражение лица у Степана ничуть не изменилось, он казался расслабленным, как и за минуту до этого. Похоже, ничего нового он не услышал, хотя по его смуглой азиатской физиономии ничего не разберешь…

— В общем, она беременна. Это случайно вышло, ты знаешь, дурацкий процент на прокол есть у любой химии…

На эту новость Степан тоже не отреагировал: не раздувал ноздри, не сверкал глазами, не сжимал кулаки и грудь понималась не чаще и не выше обычного. За «вепрем» он тоже не кидался — уже плюс.

— Она аборт делать не хочет, — соврал он без запинки. — Может — противопоказаний нет, — но не хочет. И от меня-то ей ничего не надо, понимаешь?

— А тебе?

Голос у Степана звучал ровно.

— Что — мне?

— Тебе что надо, зачем ты мне всё это рассказываешь?

— Да вразумил бы ты её, раз уж она тебе не безразлична. Меня она не слушает…

Ложь текла свободно, даже вдохновенно. Сожаление, сочувствие и даже забота — всё уместилось. И слышалось…

— Ну и мудак же ты, — констатировал Степан. Он по-прежнему не шевелился.

— Ой, это почему?! — удивился Виктор, реакция Степана начинала его беспокоить, что-то не так всё, не так. Одно хорошо — дурные, пьяные сны похоже, не в руку — да они и до обеда только сбываются, — Никто никого не обманывал, всё честно, а от случайности никто не застрахован.

Пиво в початой банке согрелось, и Сергачёв выплеснул его за палатку, на камни. Достал из бокса с сухим льдом новую.

— Да я, наверное, тебе даже объяснить не смогу

— А ты попробуй…

Щелкнуло кольцо, Сергачёв с удовольствием макнул губы в плотную мелкую пену.

— Была охота, — Степан поднялся, Виктор внимательно следил за каждым его движением, — Воду в ступе толочь…

Он вышел из палатки. Виктор послушал удаляющийся за спину хруст гальки и смял пустую банку в кулаке. Как многозначительно и пусто. Ни о чём. Точки не получилось. Получилось мутное, невнятное многоточие. Правильно говорят: «У влюблённых в голове тараканы ползают». Только вот с влюблённостью не очень понятно, а тараканы как раз в наличии. Вопрос — какие? Наверное, только Мать знает, которая знает… Зачем Степан хотел привезти сюда Вику? Одну только Вику — это же ясно. Привезти в дичь, в глушь, к подножию уродливого дерева-переростка и увечной скале в качестве вида за окном. Объясниться? Очень романтично. Ружьецо под рукой, прозрачные реки — кисельные берега, запечённый хариус в постель, племенной тотем… Чингачгук, мать его, Великий Змей, последний из могикан… А ведь он, Сергачёв, на его божество, Галатею пустоголовую, только что помочился, хуже — признался, что в неё спускал. И что? А ничего… Нет Чингачгуку охоты. Шаманить станет, по всему видно. В Верхний мир сходит, в Нижний… Намекнуть бы Сурену, что за лекари в его больнице страждущих пользуют…

Правда, до Сурена ещё добраться надо.

Виктор не выдержал и обернулся. Степан стоял рядом с Викой. Оксана куда-то запропастилась, её сутулая спина больше не маячила за этюдником, складной стульчик опрокинут. Ну вот, кажется, объяснение идёт полным ходом. «Каков будет ваш положительный ответ?» Не человек — омут. С тихими чертями…

Воздух вокруг загустел. На лбу выступил пот. Капля скатилась и застыла в уголке глаза крохотным осколком. Тяжело опираясь на руки, Виктор вытащил себя из кресла и вполз в палатку. Пошарил в скомканном спальнике влажными ладонями, вытащил на свет коробку с патронами и магазин.

— Лучше иметь ствол и не нуждаться в нём, чем нуждаться и не иметь, — пробормотал он и принялся быстро снаряжать магазин толстенькими краснокожими патронами.

Восемь.

* * *

Она приводила себя в порядок торопливо, едва касаясь разгорячённого тела. Вода в бутылке хлюпала и обжигала холодом нежную кожу, стекая розовым. Рыжая хвоя под Оксаной темнела расширяющимся пятном цвета запёкшейся крови. Дыхание срывалось, сердце стучало оглушительно, и, казалось, было готово замереть навсегда стоит только чьей-то тени заслонить прямоугольник света, падающего из дверного проёма.

Дура! Как она могла согласиться на эту поездку?! Вика с её амурами. Что б им пусто было!

В неудобной позе, что в других обстоятельствах показалась бы просто нелепой, быстро затекли ноги. Оксана кое-как обтёрлась салфетками, деревянными пальцами брезгливо свернула прокладку в плотный брикет. Торопливо оделась, уже задыхаясь от жалости к себе, злости и презрения к бабьему естеству. Хотелось заплакать. Она разогнулась, убирая в пакет мусор и испачканные трусики, глаза, привыкшие к полумраку, утратили туннельное зрение с белым пятном света в конце. Из серой тени вокруг к Оксане потянулись длинные языки…