Аншлаг

— Почему меня не приглашают в Москву? — завизжал Алекс. — Я тебя спрашиваю! По-че-му?!

Гурий опешил. А наступление между тем продолжалось:

— Там теперь три цирка — зимний да два летних. И ни в одном из них мне не находится места? А? Скажи своему начальству, что я этого не потерплю!

«Ю-ю-ю!!!» — поддержали Алекса эхом задремавшие было горы.

Но тут подъехали цирковые автомобилисты.

В гостинице Гурий спал не лучше, чем в душном купе.

Что же все-таки делать с Алексом? Неужели он, режиссер, творческий человек, не способен ни на что другое, кроме как предложить старому артисту уйти на пенсию? А ведь именно это Гурию и поручили…

Однажды Союзгосцирк получил темпераментное письмо от группы ленинградских ученых. Мужи науки подметили, что у кого-то из пожилых акробатов «все дрожит», а у почтенной дрессировщицы собачки выходят из повиновения. И вот ученые — из гуманных соображений, естественно, — вопрошали, почему этим людям до сих пор не предоставляют заслуженного отдыха?! Куда, дескать, смотрит профсоюз, министерство и т. д.?

Цирковые руководители, прочитав это письмо, синхронно вздохнули.

Манеж напоминает парковый аттракцион под названием «Колесо смеха». Усядутся желающие на это колесо, а оно начинает крутиться, сбрасывая с себя одного желающего за другим. Ударяются люди о мягкий борт и сходят с круга. И очень редко кому-то удается удержаться в центре.

Конечно, цирковой долгожитель Ташкенбаев и в девяносто лет ходил по канату, а джигит Алибек в том же возрасте был на коне.

Но у большинства почва уходит из-под ног, однако покидать круга они не желают! Дескать, мы с манежа не уйдем — нас с него вынесут. И всё!

И происходит в цирковом мире такое, чего и во сне не приснится…

Один гимнаст много лет руководил воздушным полетом, но возраст заставил спуститься на землю. Однако обойтись без воздуха он не мог! Поначалу ездил с труппой, проводил репетиции, ассистировал на представлениях да чинил предохранительную сетку.

Но вот и эти поездки кончились!.. Приземлился гимнаст в прекрасной квартире в одном из лучших районов Москвы, только бы жить ему да радоваться, тем более что по соседству жили такие же, как и он, — все-таки веселее. Но однажды утром гимнаст распахнул окно и, убедившись, что внизу никого нет, разбежался по комнате и выпрыгнул. Причем прыгнул так, что умер мгновенно и следов на асфальте не оставил!

А знаменитая воздушница, в отличие от него, не пожелала приземляться вовсе! Юношески стройная, она по-прежнему взбиралась на трапецию, и годами обретенная техника позволяла ей до последнего момента оставаться на высоте. А в момент, оказавшийся действительно последним, успела только слегка вскрикнуть и выпустила трапецию из рук. Врачи потом сошлись во мнении, что удара о землю она уже не почувствовала, поскольку сердце разорвалось в воздухе…

К утру Гурий понял, что уснуть ему не удастся. Он вышел на балкон, а затем спустился на улицу.

Тихий переулок, на который он свернул, привел москвича на базар, спозаранок набиравший силу. Сверкали золото дынь, янтарь винограда, сочная зелень всевозможных оттенков. На красных глянцевых помидорах играло утреннее солнце.

И все это было как сто, как двести лет назад и сопровождалось стабильными прибаутками типа: «Подходи, дорогой! Первым будешь — дешевле возьмешь».

На базаре были женщины и мужчины, молодежь и старики, горожане и крестьяне, продавцы и покупатели, не хватало только… только…

И тут, вероятно, базар очень удивился, потому что солидный вроде бы человек вдруг как мальчишка подпрыгнул на месте, хлопнул себя по лбу и, быстро-быстро зашагав, стукнулся лбом о столб. Затем извинился перед ним (перед столбом-то!) и пошел дальше.

Это был Гурий.

Перед началом представления он отозвал инспектора манежа в сторону, и впервые номер антиподиста прошел, как говорится, «на ура».

Впрочем, самого Алекса это не удивило, и он снисходительно пояснял потом, что недавно в Пензе его принимали лучше.

Гурий остался в Тбилиси на следующий день и убедился, что прием антиподистского номера был точно таким же.

А на третий день развеселившийся зал проводил Алекса скандирующими аплодисментами!

И тогда Гурий пустился в обратный путь самолетом.

— Что же все-таки произошло?.. — поинтересовался в Москве его начальник.

— Ничего особенного, — ответил Гурий. — Инспектор манежа теперь говорит: «Картинку старого цирка исполнит артист Алекс». И всё…

Начальник усмехнулся и дал указание оплатить режиссеру самолет, тем самым признав его командировку творческой.

А месяца через два Гурий Иванович шел, как обычно, по коридору Союзгосцирка. Колоритен этот коридор! Тут и в январе можно встретить бронзовые лица — это вернулись артисты, гастролировавшие в Австралии или в Латинской Америке.

В этом коридоре назначаются свидания — и деловые, и лирические; в нем встречаются люди, постоянное местожительство которых — цирк.

Коридор является центром конвейерной жизни. Работая в основном на периферии, артисты то и дело приезжают и прилетают в Москву, иногда даже в свои выходные дни.

— А вот и Гура, у которого краси…

Дальнейшего Гурий услышать не смог, поскольку Алекс, метнувшийся было в его сторону, увидел режиссера Московского цирка и побежал за ним.

ВНЕШТАТНАЯ ЕДИНИЦА

Ранним утром, когда дрессировщик Арефьев гонял по манежу лошадей, его попросили подойти к проходной. Узнав причину вызова, Арефьев захохотал. Перед ним стоял зареванный мальчишка лет десяти и с ним удивительно смешной осел… «Он-то уж не заплачет», — почему-то подумалось дрессировщику.

Из рассказа мальчугана прояснилась такая картина. Жил этот паренек с отцом и с матерью в пригороде. Домишко у них был, дворик был, и всякой живности хватало. Однажды отец из экспедиции привез в подарок сыну совсем еще маленького ослика. Но как только ослик прижился на новом месте, семейству предоставили квартиру. В многоэтажном доме! А прежнее их владение — на снос… Ну, осла, естественно, в лоджии не разместишь и в гараже не замкнешь.

— Чего ж ты хочешь? — спросили мальчика.

— Хочу, чтобы вы из него артиста сделали. Он все понимает! — И заревел.

Арефьев похлопал ослика по спине, отогнул длиннющее его ухо вниз, а оно тут же снова выпрямилось, и спросил вахтера:

— Акимыч не ушел?

— На конюшне вроде был…

— Позовите его.

Пришел Акимыч, чья должность выглядела в большом городе довольно экзотично: по штатному расписанию он «ночной конюх». Этот сельский человек, когда перебрался в город к дочери, никак работу по душе не находил. Но пошел как-то с внучкой в цирк да в нем и остался! Не может быть, решил он, посмотрев представление, чтобы в такой красотище дела для меня не нашлось, по лошадиной части, например. И отыскал в каменном лесу города цветущую лужайку цирка. Стоят теперь под его началом красавицы лошади разных пород и мастей и в самом цветущем возрасте. Они отдыхают после вечернего выступления, а он следит, чтобы все у них было в порядке.

— Исправное животное! — оглядев ослика, резюмировал Акимыч. — А как зовут-то?

— Васька!

— Вот что, — сказал Арефьев мальчику, — оставляй пока своего Ваську здесь. Акимыч за ним посмотрит, а я кое с кем посоветуюсь. А после обеда приходи за ответом. Идет?..

Мальчуган кивнул, но ни после обеда, ни вечером, ни на следующий день не пришел.

И Васька остался в цирке.

Для начала он самостоятельно выбрал на конюшне пустующее стойло, а затем начал появляться везде и повсюду. Цирковые детишки пришли от Васьки в восторг, а взрослые вскоре возненавидели.

Осел бесцеремонно влезал в гримерные и, как правило, съедал губную помаду.

Однажды во время представления оказался на манеже, осмотрел замерших в пирамиде акробатов, повернулся и ушел под дружный хохот зрительного зала. А когда Ваську привязали, он начал дико орать.

Акимыч только по ночам показывался в цирке, и возиться с Васькой днем или вечером было некому…

Вы можете спросить: почему же Ваську держали? А вот почему… Кроме Арефьева с его конюшней был в программе другой дрессировщик, который готовил номер «Живые басни». Басни эти от начала до конца должны были исполнять сами животные. Уже имелись медведи, петухи, лисы, зайцы, а осла не было. Ну, а какие же басни без ослов?

Ему-то Арефьев и представил Ваську. Тот поблагодарил и тут же улетел в Москву утверждать у начальства новый сценарий, включив в смету также и осла. Все работающие в цирке животные состоят на учете, им выписывается довольствие, а Васька был пока, так сказать, внештатной единицей. Забрал бы его Акимыч к себе домой, да некуда. Отдали было осла старому униформисту, имевшему домишко на окраине, да он оттуда удрал. И не просто заявился в цирк, а сразу втерся в стойло, теперь уже занятое лошадью из группы джигитов, сменивших Арефьева.

Директор цирка увидел его и закричал:

— Опять этот дармоед здесь? Убрать! И не кормить больше!

Надо сказать, дела тогда в цирке шли неважно, а директору почему-то осел не понравился с первого взгляда. Да и непорядок это, чтоб на посторонних тратиться…

— Нельзя животную не кормить, — вмешался было Акимыч.

И хотя ему от директора тоже попало, но конюх на ходил все же способы Ваську подкармливать. По ночам он уделял ему даже особое внимание. Очень нравилась ему эта «исправная животная»!

За осла вступились и джигиты:

— Зачем не кормить? Директор не прокормит — мы прокормим.

И остался Васька в цирке, по-прежнему во все вмешиваясь и всем досаждая.

А тут обругали в газете коверного клоуна за то, что не меняет репертуар. Его, впрочем, частенько критиковали, но клоун был оптимистом и утверждал, что «лучше плохая рецензия, чем хороший некролог».

— Ладно! — сказал клоун директору. — Я на днях выпущу новую репризу. У меня уже партнер есть!

— Кто же? — насторожился директор.

— Васька! Пока он в басни не вошел.

Директор покачал головой, но в виде опыта согласился на Васькин дебют.

И вот клоун появляется на манеже с какой-то несусветно размалеванной хламидой.

— Александр Борисович! — обращается он к инспектору манежа. — Купите рубашку!.. Новая, модерновая, отличная, заграничная. Лондон-швей-Нью-Йорк-промторг.

Инспектор от рубашки отказывается, и клоун, идя по кругу, начинает предлагать ее зрителям.

И вот тут-то из центрального прохода вылетает Васька, выхватывает из рук клоуна рубашку и, резво подпрыгивая, уносит ее в зубах.

Клоун первое время души не чаял в новом партнере и клялся, что не расстанется с ним до конца жизни. К сожалению, Васька, в отличие от клоуна, не любил повторяться.

Реприза с рубашкой ему вскоре надоела, а ничего нового клоун придумать не мог. Васька начал халтурить, от былой резвости не осталось и следа.

А однажды вышел, не обращая внимания на партнера с его модерновой рубашкой, и разлегся посередине манежа. Униформисты попробовали его прогнать, но он заорал еще громче, чем в конюшне, когда его там привязывали. Растерявшийся клоун краем рубашки стирал холодный пот с лица, а осел все орал и орал…

К тому же Васька, вероятно, днем что-то стащил и бросаться на сытый желудок за рубашкой (в ней была спрятана морковка) не имел ни малейшего желания.

Наконец инспектор приказал поднять по краям ковер, и Ваську им накрыли, а десять униформистов поволокли с манежа этот брыкающийся и визжавший мешок за кулисы.

Публика ревела от восторга, а клоун замешкался и остался на манеже. Теперь ему нужно было чем-то перекрыть неожиданный успех своего партнера. Он решил сделать пародию на него. Накрыл голову рубашкой и тоже заорал. Но утомившаяся от хохота публика этого трюка не приняла.

И клоун не пожелал больше не только выступать, но даже смотреть на Ваську. Ни на манеже, ни за кулисами.

Даром, конечно, это не прошло.

Директор сочинил строгий приказ, в котором клоуну попало по первое число. Приказ вывесили на видном месте, а Васька подошел, понюхал его и съел.

Директор, узнав о съеденном приказе, чуть в обморок не упал. А затем отправился в санаторий, дав Аки-мычу строжайшее поручение отправить осла подшефной воинской части — то ли для их детского садика, то ли еще для чего.

— К тому же, — добавил директор, — сезон у нас заканчивает «Цирк на льду», и кормить этого халтурщика будет нечем. Фуражом у них не разживешься!

С этим директор и отбыл.

А ночной конюх день не отдает осла, два дня, три…

— Чего загрустил, Акимыч? — спросил на третий день художник, писавший плакаты для новой программы.

Конюх поведал про съеденный приказ и про воинскую часть, а плакатист улыбнулся и сказал:

— Не журись, что-нибудь придумаем…

И вот, набирая силы на черноморском берегу, получает директор телеграмму: «Благодаря дополнительной рекламе идем аншлагами».