Плясать до смерти (Роман, повесть)

— Были небольшие травмы, — сказала врач, — но в общем всё кончилось хорошо.

Мы стояли в приемной, и появилась тонюсенькая Нонна с огромным (особенно для нее) свертком в руках. Там, в лазурном одеяле, — новая, незнакомая жизнь. Я откинул кружевной клинышек с ее лица и впервые встретил ее взгляд. И вздрогнул. Правый глазик был припудрен, чтобы снять красноту, полуприкрыт спущенным веком — так вышло при родах и осталось на всю жизнь. И тем не менее взгляд был твердый, внимательный и даже слегка недовольный. Настроенный на восторженное сюсюканье, как и все вокруг, я вдруг застыл. Мне даже почудился в ее глазах дерзкий вызов: «Ну что? Кто кого?» «А ведь это совершенно незнакомое существо изменит твою жизнь полностью! — вдруг почувствовал я. — Прощай, прежнее!» Не только Настя, но и мы вместе с ней поплыли куда-то... даже качнуло!

— Ну как оно? — шепнул я Нонне.

— Честно — не ожидала, что будет так трудно, — шепнула она.

Да. Теперь будет так. Прощай, молодость!

Наконец радостные причитания близких, восторженные восклицания, положенные в такой ситуации, дошли до меня, я заулыбался.

— Как тебе наша доченька, а? — пробился ко мне голос Нонны. Взгляд у дочки был явно озабоченный — она, похоже, была недовольна началом жизни. И я, ничего не сказав, принял тяжеленький сверток на руки.

...Помню, как удивленно икала она, когда мы, доставив ее домой, впервые положили в колясочку на рессорах. Икала, таращила глазки и снова икала: что за странные события с ней происходят? В роддоме был порядок — вовремя кормление, уход — а здесь что? И мы смеялись, хотя слегка были испуганы: не всё, оказывается, устраивает ее!

Всего пару часов она побыла в нашем старом доме, у большого окна на втором этаже, над аркой. Кругом уже лежали узлы, мы съезжали... Зачем? Тут прошли самые счастливые наши годы — друзья, любовь. Уже не этот красивый старинный переулок, другие пейзажи увидит она. Теперь я думаю: если бы Настю не увезли и она прожила бы жизнь на Саперном, может, всё вышло бы иначе? Там был климат счастья, эхо дружеских голосов. Не надо было ее отсюда увозить! Мои умные, все впоследствии прославившиеся товарищи не успели подержать мою дочь на руках, все уже разъехались кто куда — в Москву, в Штаты... а их голос проник бы в нее, наполнил умом и смыслом. Не пришлось! Почему так совпало? С ее рождением пошла совсем другая — тяжкая и в то же время пустая — эпоха. Во всём! Кто так решил? Она?

Опять ты всё сваливаешь на невинное существо, а она лишь в это попала. Однако что делать — новое существо живет уже в другой жизни. Прежнюю — не удержать! Можно было удержать? Но как? Остаться тут? Некоторые, чуть напрягшись, остались. Расселение дома Всесоюзного института растениеводства не было уж таким насильственным. Просто как бы лучшим давали квартиры в новостройках, что принято было тогда считать удачей. И мы с нашей интеллигентностью — или правильнее это назвать безразличием? — согласились. И провалились в другую жизнь. Какой-то морок, туман. Начать снова распаковывать узлы, двигать на прежние места старую мебель, оставляемую здесь? Всё еще можно вернуть! Может, и мама тогда не уедет?.. Нет — обидится: это ее же наградили новой квартирой, на прощанье, а я этим пренебрегу? «Там больше комнат!» Зачем? Наваждение, из него не выпутаться! Обидится мама, изумится тесть, который и так считает меня ненормальным... Вот он входит в дверь, весь такой правильный! Специально поменялись на Петергоф, уехали из центра, чтобы внучка была на воздухе! А тут я, с непонятной дурью, оставляю дочь здесь? Не осилю их!

И всё покатилось по проложенным кем-то рельсам. Вошла восторженно-умиленная, как и положено, теща. Ты-то сам чего так раскис? Улыбайся! Тесть (особенно запомнил в тот день его) был элегантен, гладко выбрит, тогда еще красив. И, как настоящий «инженэр», — обстоятелен, аккуратен, всё делал обдуманно и четко. Специально привезенной тряпкой вытер колеса, умело сложил коляску, и мы засунули ее в багажник такси. Спустилась Нонна с Настей на руках.

— Смотри, Настька, больше не вернешься сюда! — Нонна, растрогавшись, подняла ее, и Настя увидела наш Саперный, переулок счастья.

— Ну всё, всё, поехали! — заторопил тесть. Мол, незачем показывать внучке то, чего уже нет, «надо жить реальной жизнью!» — один из основных его тезисов. Тесть и теща расцеловались с мамой: они любили друг друга — и она уезжала. Как-то Настя попала под всеобщий разъезд.

— С тобой, Валерий, скоро увидимся! — строго сказал тесть. Хлопнула дверка такси — и они уехали.

Мама утерла слезу. Как-то не так начинается новая жизнь!

Мы вернулись наверх, сели, смотрели. Последние минуты! Всю мебель почти оставляли тут — и кованый сундук, и большой узорный буфет, и стол на круглых тумбах, на который положили меня, принеся из роддома. Надо было и Настю туда положить, чтобы прониклась хоть чем-то. Не успел. В новом жилье уже этого не будет.

«На прощанье» — так я назвал свой рассказ, самый ранний, про всё, что оставил тут. Вот — выглянул в окошко — атланты мои, у дома напротив: один, как положено, босой, а другой почему-то в ботинках со шнурками! Нигде больше не видел такого — специально для меня. Как без них буду?.. Гуд бай!

Звонок. Грузчики!

Даже и они, оглядев высокие светлые комнаты, старую мебель — «Не забираете?» — чуть удивились. Однорукий (надо же, как бывает) грузчик-бригадир прямо спросил:

— И охота вам с улиц Преображенского полка уезжать на болото? Вроде интеллигентные люди...

— Грузите! — махнул рукой я.

Поздно уже.

Исчезли последние дома города. Бесконечное кладбище, вдруг перешедшее в пустынное поле. Веселенькое местечко.

Резко, без всякого предупреждения, пошел длинный однообразный дом. Неотличимая от других парадная — пришлось загибать пальцы, чтобы вычислить ее. Вот она, моя жизнь теперь.

— Вот здесь — стоп!

Пианино, однако, мы захватили, так что грузчикам удалось себя показать. Пятый этаж! Особенно потряс меня однорукий — бесстрашно брал самое тяжелое!

Уехали и они — последние из прежней жизни.

— Что ж... счастья вам! — неуверенно произнес однорукий.

Пустые стены. Дальний закат.

Долгое время спал, не раздеваясь, на нераспакованных узлах, и сны были сладкие: что весь этот переезд — сновидение, и просыпаюсь у себя на Саперном, и солнце на той стене, где всегда! Порой даже вставал и ходил в этом счастливом сне, и вдруг... Где я?! Нет ничего! Сумасшедшие, что ли, сюда выселены, которые тут ходят и как бы довольны?

А еще и в Петергофе непонятно что! Нашел единственную на всём гигантском пустыре телефонную будку.

— Это ты? Голос какой-то странный, — удивилась Нонна.

Так неделю ж вообще не разговаривал! Не пользовался им!

— А приезжай, а? Тут не очень...

Вагон громко дребезжал, особенно почему-то на остановках. За домиками — залив. Берег этот никогда не был финским, всегда был нашенским, и это сказалось. Роскошь петергофских фонтанов и дворцов — и бедность окружающей жизни. Теперь тут прорезались теща и тесть. Причудливые персонажи. Но как зато расскажу я о них моим приятелям! Я бодрился. Снова смотрел, может быть, появится что-то радостное? Плыли величественные — в те годы обшарпанные — дворцы и замки. Стрельчатый, готический, желтый петергофский вокзал.

Наискосок сквозь кусты. Трехэтажненький, небольшой, аккуратненький типовой домик-пряник, построенный после войны пленными немцами: особенно много таких в разрушенных немцами же дворцовых пригородах, Пушкине и Петергофе. Темно-зеленая краска на лестнице. Обитая пахучим кожзаменителем дверь № 1. Вторая половина моей жизни пройдет здесь. И — какая половина!

Тронул кнопочку. Никто что-то не торопится. Наконец забрякали затворы, словно в камере.

— Ой, Венчик! — Нонна в каком-то нелепом халате, видно, мамочкином, сразу убежала за занавеску, где кряхтела и хныкала Настя.

— Сейчас, Лопата, сейчас! — бормотала Нонна. Уже и прозвище ей сочинила — «Лопата»! Настя зачмокала.

Тусклый свет. Пахло паленым: теща, топая утюгом, гладит пеленки. Тепло, сонно. Заглянул за занавеску. Настька лежала на коленях у Нонны, сосала грудь, сучила ножками в розовых ползунках, иногда пыталась крохотными пальчиками ухватить ступню. Щечки толстые, глазки сонные — и в то же время напряженные. Побренчал над ней купленной погремушкой из разноцветных пластмассовых шаров — и взгляд ее повернулся ко мне.

— Узнает! — радостно воскликнула Нонна. Ну еще бы, не узнавать отца!.. Которого видит, впрочем, второй раз в жизни. Ничего, наверстаем. Пока она мало что понимает. А там — возьмемся!

— Мам! А можно мы с Валерой погуляем вдвоем?

Теща, услышав эту странную просьбу, строго глянула на меня, словно на незнакомого, потом сухо кивнула.

— Ура!

Мы выскочили на волю — через дворик, по проспекту, в пустынный парк, не знаменитый, пустой, без фонтанов.

— Первый раз гуляю одна! Как здорово идти без брюха и без коляски! Отвыкла уже! — ликовала Нонна.

По пологой широкой аллее с могучими дубами мы спускались к заливу. Темнело.

— Да, здорово здесь гулять! — Я поддерживал бодрость.

Нонна вздохнула.

— Ты чего? — потряс ее за тощие плечи.

— Рассказать? — слегка виновато произнесла она.

— Ну!

— Вот тут! — указала она на чахлые кустики и стала рассказывать...

Чуть отойдя от коляски, стоявшей на лужайке, она закуривала на ветру, по лихой своей привычке закинув полы плаща на голову. Успешно закурив, она убрала этот кокон с головы и увидела, что над Настиной коляской склонился какой-то ужасный человек. Повернулся к ней. Глаза его были безумны.

— Я сейчас задушу вашу дочь! — прошипел он. Свисала и сверкала слюна. Нонна не могла сдвинуться с места.

Он отвел узорный клинышек полотна, закрывающий личико спящей дочки, и, как рассказывала потом Нонна, вдруг застыл и даже отшатнулся.

— Ага! — произнес он и, кивая и приговаривая «ага, ага», начал пятиться.

Перед тем как исчезнуть за кустом, последнее «ага» он сказал даже с каким-то торжеством, и глаза его радостно блеснули, словно он увидел в коляске... что-то свое!

— Чушь! — вспылил я. — Опять твоя... белая горячка!

— Ты что? — Нонна обиделась. — Я же не пью!

— Ну значит у этого белая горячка! Мало ли их ищет тут стеклотару?! Кой черт тебя сюда занес?

Пытаешься свалить всё на нее? А тебя почему не было?

— Так надо же ее катать: туда... сюда! — Нонна задвигала руками вперед-назад.

Обычная ее веселость уже вернулась к ней. Облегчила душу! Переложила всё на меня. А ты как думал? Зачем-то (для очистки совести) полазил в кустах.

— Ну видишь! — торжествующе произнес. — Ни одной бутылки! Значит — собрал!

Прямо Шерлок Холмс! За шиворот насыпалась труха, и вспотевшая кожа на загривке отчаянно чесалась.

— Почеши! — оттянул воротник. — О-о! Отлично.

Обратно поднимались уже веселые.

— Какой ты умный, Венчик! — умильно, слегка передразнивая свою мать, говорила Нонна. — Всё понимаешь! — Застыла, пальчик подняла. — Больше мы сюда не придем!

Умеет она свести серьезный разговор в дурашливый... Долгий подъем на темную гору. Нигде ни огонька. Да. Странное место. Внизу заросший камышом ржавый остов дачи несчастной царской семьи. Какое-то запустенье, тоска.

— Зачем вы обменялись сюда? — вырвалось у меня.

Из чудесной коммуналки на канале Грибоедова! Нормальное место найти не могли?

— Так это ж всё наше, родное! — Нонна насмешливо поставила ударение на первое «о». — Отец давно мечтал.

Оказывается, он еще и мечтает. Не знал. Мне он казался более рациональным.

— Тут же неподалеку, в Лигово, фамильный наш дом!

Ах да! И неспроста рядом с дворцами: отец ее отца, дед Николай Куприяныч, был личным машинистом царя. И в трехэтажном доме, самом богатом в Лигово, было много красивых вещей, личных подарков царя Николаю Куприянычу и его семье — вазы, шкатулки. На праздники собиралось лучшее местное общество — почтмейстер, полицмейстер, главный врач местного сумасшедшего дома, — пели романсы, шутили, играли в фанты! В зале стоял белый рояль, и на нем дети прекрасно музицировали. Борис Николаевич и сейчас, разгулявшись, мог сбацать!

В революцию, конечно, многое исчезло, но дом остался, не отняли — хоть и царский, да всё же машинист. Рабочая косточка! Но косточка всё-таки царская. И Бориса, сына его, отца Нонны, окончившего кораблестроительный, не брали никуда на работу — из царской обслуги, классово чужд. Был в кинотеатре тапером, даже есть — показывала Нонна — фотография набриолиненного молодого красавца с пробором, во фраке и бабочке. Нонна — в него. Он и сейчас щеголь и красавец, хотя, когда его наконец взяли на Балтийский завод в паросиловой цех, он на радостях проработал там сорок лет без отрыва, став, правда, за это время начальником цеха. Сохраняя при том дореволюционную чопорность. Был крайне аккуратен, никогда не говорил лишнего, страшно боясь потерять свое тепленькое местечко, и, когда его невоспитанная жена — из простых — говорила лишнее, страшно злился и орал: «Молчи, дура!» Такое бывало и при мне: хотя чего ему теперь-то бояться? И причин уже нет, но — осмотрителен!

— Только я совсем недолго в этом доме побыла! — вздохнула Нонна. — Нич-чего не помню! — Она даже зажмурилась от горя.

— Почему, Нонна? — спросил, раз уж на это пошло. В молодой семье разглядывание семейного альбома неизбежно.

— Так война же, Венчик, началась! — улыбнулась Нонна. — И сразу — обстрел! Мама бежала со мной на руках, взрывы кругом, дома рушились! Спряталась в овраге, отдышалась. Потом решила меня распеленать. Думала, я описалась от страха, а я сучу себе ножками, улыбаюсь!

«Ты и сейчас улыбаешься!» — подумал я.

— Потом вдруг она нащупала в тряпках что-то острое и страшно горячее. Развернула — осколок! Одеяло пробил, а у пеленки почему-то остановился, не пробил. Вот такое счастье!

Горестно вздохнула.

— Взрывы кончились, мама пошла назад — по нашей улице уже фашисты едут, на мотоциклах. «Как лягушки!» — мама рассказывала. Подбежала к дому и видит — нету его! Поля видны, которые он закрывал, руины дымятся... Хотела найти хоть что-то от их богатства — и ничего не нашла. Только куклу мою подняла. Единственная игрушка моя. Маму немцы заставили рыть окопы — там мы с мамой и жили до снега. Потом нас пустили в избу. Там куклу девчонки хозяйские отобрали...

Да. С наследством им с Настей не повезло.

...Вообще Нонне везло. Даже осколок, пройдя две, перед третьей, последней пеленкой остановился! Всё у нее легко: рассказывала, что во дворе носилась с девчонками и, не задумываясь, прыгала с сарая на асфальт, садясь при этом на шпагат, — словно так и надо!

И всю жизнь так и резвилась: легко закончила труднейшую корабелку (отец настоял, инженэр). Преподаватели, конечно, больше любили ее, чем ценили ее знания, — выручала лукавая, как бы виноватая улыбка. «Ладно уж, иди!»

С ходу очаровала высокомерных моих друзей — вот уж не ожидал от них такого добродушия, прям расцвели!

...То время, пожалуй, кончилось. Сгущалась тьма.

— Да, Настя, похоже, не такая! — вдруг вырвалось у меня.

— Ладно! Нис-сяво! — бодро воскликнула Нонна.

Под высокими ржавыми воротами мы вышли из парка. В темноте уже появлялись светящиеся окна, словно подвешенные в воздухе. Мы подошли к дому. Теперь жизнь здесь пойдет. Вряд ли уже переедут! — мелькнула мысль. И Настькина жизнь здесь пройдет!.. Но зачем же так грустно?

— Хорошо, что появился ты! — сказала Нонна.