Итальянский роман

Но в Берлине хватало других забот, да и отыгрывать обратно было уже поздно. Пришлось полагаться на собственные силы. Благо в это время наступавшие с юга итальянского полуострова Союзники уткнулись в оборонительную линию «Готика» и плотно в ней увязли. Немцы получили передышку и высвободившиеся войска.

В конце сентября 1944 года началась зачистка партизанской республики. Основную часть работы выполнял Вермахт и эсэсовцы. Хотя и слегка отъевшиеся казаки тоже оказались не такими уж бесполезными, как представлялась поначалу. Воистину странная война на фоне альпийских пейзажей: вооружённые трофейными танками Т-34 казаки – по одну сторону фронта; вооружённые трофейными шмайссерами и фаустпатронами советские солдаты, бежавшие из фашистских лагерей и сформировавшие костяк партизанской бригады «Сталин», – по другую.

Сдержать немецко-казачье наступление партизаны были не в состоянии. В Карнии и в лучшие-то времена проживало всего девяносто тысяч человек. Война же значительно сократила число боеспособных мужчин. Рассудив, что смерть тех немногих, кто ещё остался, в создавшейся ситуации делу не поможет, большинство командиров временно распустило свои отряды. Партизаны вернулись по домам, закопали оружие в огородах и сделали вид, что давно так сидят. Лишь наиболее убеждённые коммунисты и всё тот же русский батальон «Сталин» ушли повыше в горы и продолжили воевать оттуда. Без особого, впрочем, успеха. Партизанская республика пала за неделю.

Теперь нужно было расселить казаков на освободившихся территориях. В первые дни действовали так: немцы заходили в деревни, давали их обитателям несколько часов на сборы, а затем приказывали убираться на все четыре стороны. Быстро выяснилось, однако, что если запустить казаков в населённые пункты без населения, то они каким-то шестым чувством находят запасы спиртосодержащих жидкостей и, чтобы не достались врагу, уничтожают их под корень. После чего приступают к грабежам, поджогам, изнасилованиям, убийствам и прочим зверствам. Против зверств немцы не возражали, по этой части они и сами были не дураки. Истинная проблема заключалась в том, что принявшие жидкого озверина казаки временно, но начисто утрачивали боеспособность.

Стратегия изменилась: теперь жителей из домов не выгоняли, а лишь уплотняли, подселяя к ним казаков. В обязанность карнийцам вменялось подавать им положительный пример трезвого образа жизни, вовремя перепрятывать спиртное, а заодно кормить и оказывать разного рода хозяйственные услуги. Начался период вынужденного сосуществования двух культур.

Точнее, если карнийцы действительно были единым этносом, то вот казаки по своему географическому и социальному происхождению, воспитанию, образованию, привычкам и обычаям различались настолько, что порой не имели друг с другом ничего общего. Потому и отношения их с местными жителями складывались совершенно по-разному: от неприкрытого взаимного отвращения до дружбы.

Нацистами, идейными человеконенавистниками, казаки в большинстве своём вовсе не были. Были лишь людьми, совершившими трагическую, в том числе и для самих себя, ошибку. Но все же людьми. Карнийцы, то ли понимая, то ли чувствуя это, хотя ни малейшей радости от знакомства с казаками не испытывали, однако к тем из них, кто вёл себя по-человечески, относились скорее не как к завоевателям, а как к некой разновидности беженцев, пусть и весьма своеобразной. В конце концов, давно ли их собственные родные альпини точно так же сражались под немецкими знамёнами на настоящей казачьей земле?

От мирной идиллии, впрочем, всё было крайне далеко. В результате предшествовавшей экономической блокады к наступившей зиме и так смогли подготовиться еле-еле. А тут ещё население – а значит и количество ртов – в одночасье выросло на треть. Это уж не говоря о пяти или шести тысячах казачьих лошадей, которые с боями отбирали у карнийских коров скудные запасы сена. Точнее, бои вели не они, а их хозяева: ограбления и убийства превратились в постоянный фоновый элемент местной хроники.

Справедливости ради, казаки не рассматривали себя в качестве полицейско-карательной силы, призванной терроризировать население. На злодеяния их толкали куда более прозаические мотивы: голод и пьянство. Хотя это и выглядит стереотипным штампом, но сложные их отношения с алкоголем упоминаются в качестве серьёзной проблемы как итальянскими, так и немецкими источниками.

Главное же, – казаки считали Карнию своей, казачьей, обетованной немцами землёй, на которую они пришли всерьёз и надолго. С их точки зрения, вовсе не они, а карнийцы были здесь чужаками. И коли уж приходится терпеть их рядом с собой, – то пусть, по крайней мере, знают своё место. Знают, кто на этой земле истинный хозяин. С целью же доказать этот тезис наглядно, они приступили к оказачиванию и казакоформированию окружающего пространства.

В один прекрасный день карнийцы узнали, что, прямо не выходя из дома, переселились в станицы под названиями Новочеркасск, Екатеринодар, Новороссийск, далее везде. Быт, нравы и обычаи каждой из станиц определялись тем, казаки какого войска в ней преобладали. Представителей неказацких кавказских народов, копируя привычную модель, отселили в горные альпийские аулы. Против чего те не возражали, ибо в большинстве своём были правоверными мусульманами и рядом с правоверными православными казаками чувствовали себя не слишком уютно. Равно как и наоборот. Что по этому поводу думали правоверные карнийские католики никого, разумеется, не интересовало.

Местные католические церкви казаки использовали лишь в редких случаях, предпочитая проводить богослужения, похороны и свадьбы в нейтральных помещениях. Поглазеть на них, наперекор прямому запрету своего архиепископа, толпами сбегались любопытные карнийцы, находившие казачьи ритуалы странными и варварскими, но живописными. Казаки же, со своей стороны, полагали бескультурными варварами самих карнийцев. Отвратительные местные обычаи использовать носовые платки, а потом засовывать эту грязную тряпку обратно в карман, или, скажем, держать под кроватью ночной горшок, вместо того, чтобы как всякий нормальный казак выйти из хаты до ветру, – серьёзно потрясали казачьи эстетические чувства.

Единственными, пожалуй, кто сразу же разглядел в местных жителях родственные души, были случайно затесавшиеся промеж казаков грузины. Обитатели Италии и Грузии вообще чем-то неуловимо друг на друга похожи. То ли формой носов, то ли общим отношением к жизни. Эти же конкретные грузины вдобавок представляли собой остатки царской аристократии, после революции эмигрировавшей в Париж. В отличие от основной массы казаков, были они людьми европеизированными и образованными. Даже свободно по-итальянски говорили. Между ними и карнийцами установились отношения настолько добрососедские, что когда грузины отправлялись устраивать облавы на партизан, то галантно предупреждали последних о том, где и как именно собираются их ловить. Позднее, огорчённые, что поймать никого не удаётся, они посовещались-посовещались да и почти в полном составе присоединились к батальону «Сталин», название которого им очень нравилось. Частенько переходили к партизанам и казаки, правда, не столь массово.

В общем, быт, пусть и странный, постепенно налаживался. Тем более что первоначальные казачьи бесчинства возмутили даже итальянских фашистских иерархов, которые – ошибочно, скорее всего – полагали, что немцы отделили зону OZAK от Италии лишь временно, до стабилизации обстановки. Они накатали Муссолини жалостливое письмо: тут у нас, мол, итальянских граждан обижают, спасите-помогите! Но Муссолини, понимая, очевидно, что нет ничего более постоянного, чем временное, предпочёл смолчать. Немцы, впрочем, и сами сообразили, что перегнули палку и своими – точнее, казачьими – руками вновь способствуют росту симпатий к партизанам. А потому особо рьяных лиходеев приструнили.

Волей-неволей, казаки были вынуждены направить энергию в мирное русло. Открывались казачьи больницы, школы, военные училища, дома инвалидов. Начали выходить две газеты, «Казачья земля» и «Северокавказец». Даже школа танцев появилась. Многочисленные ансамбли песни и пляски с успехом гастролировали по окружающим Карнию крупным городам.

В феврале из Берлина прибыл сам генерал Краснов с супругой и другими официальными лицами. Ставка верховного казачьего командования сразу же приобрела черты императорского двора, с балами, приёмами, золотопогонными офицерами и дамами в вечерних туалетах.

Развивалось и казачье народное хозяйство: мастерские, лавки, харчевни. Парадоксальным образом, это благотворно отразилось и на коренных местных жителях. Ежемесячное жалование, которое строевые казаки получали от немцев, теперь вливалось в истощённую экономику региона.

Потихоньку стали готовиться к посевной. Вот это-то карнийцам ничего хорошего не сулило. Землю, само собой, предполагалось отобрать у них. Но посеять, не говоря – пожать, казакам было не суждено. На дворе стояла весна 1945 года.

Красная армия рвалась к Берлину. В Италии Союзники готовились к финальному штурму немецкой обороны. Партизаны, не особо скрываясь, выкапывали из огородов винтовки, а казаки предпочитали делать вид, что этого не замечают. Было ясно: война закончена. Они вновь проиграли.

На что надеялись?.. Те, кто подоверчивее, – тешили себя иллюзиями о неприступной крепости где-то в Австрии. В десять раз более неприступной, чем линии Мажино, Маннергейма и Зигфрида вместе взятые. Там можно отсидеться, пока не подоспеет долгожданное немецкое вундерваффе. Так утверждала пропаганда.

Те же, кто поумней, – шли к семьям, дома которых оккупировали в течение этих семи месяцев, и произносили самое важное на тот момент из выученных итальянских слов: Nascondetemi! – «Спрячьте меня!» И карнийцы, забыв обиды, укрывали оккупантов от их собственных командиров в подвалах и сараях.

29 апреля 1945 года сдались последние немецкие части в Италии. Под проливным дождём со снегом через горные перевалы к австрийской границе потянулись колонны казаков. Партизанское командование, дабы избежать бессмысленных жертв, решило продвижению не мешать. Но то настоящие партизаны, сражавшиеся ещё во времена партизанской республики. Были и другие, «партизаны последнего дня», взявшиеся за оружие, лишь когда исход войны стал очевиден. Этим не терпелось совершить напоследок какой-нибудь подвиг. И 2 мая они попытались захватить в плен казачий авангард в посёлке Оваро. Казаки сдаваться не пожелали, завязалась перестрелка. На подмогу своим поспешили оказавшиеся поблизости немногочисленные «старые» партизаны-гарибальдийцы и грузинские князья из батальона «Сталин». Одновременно к Оваро подошла большая казачья колонна. Партизаны-новички в панике отступили. Но бой продолжался. Опровергая свидетельство поэта Лермонтова, грузины оказались не робкого десятка. Бежать не спешили и защищали Оваро до последнего патрона. Когда патроны всё же закончились, из мёртвых тел этих царских аристократов казаки выложили на площади пятиконечную звезду.

В те же часы в соседней деревушке немецкие эсэсовцы без видимых на то причин устроили резню мирного населения, расстреляв шестьдесят пять человек. Лишь только весть об этом и о событиях в Оваро разнеслась по окрестностям, – вспыхнула кровавая вендетта. Теперь партизаны убивали казаков без разговоров и при первой возможности. Увы, но сподручнее всего оказалось убивать тех, кто был захвачен ранее или даже сдался в плен по собственной инициативе. Такие дела.

Впрочем, остановить или хотя бы существенно замедлить продвижение казачьих колонн партизанам было не по силам. В начале мая передовые отряды казаков перешли австрийскую границу. А 9-го числа вблизи города Лиенц все они добровольно и без каких-либо условий сдались британским войскам.

Через месяц британцы – те же самые британцы, которые двадцать пять лет тому назад спасали этих же самых казаков от большевиков в Новороссийске – передали их советскому командованию. Генералов и атаманов ждала петля, остальных – Сибирь. Казачий круг замкнулся.

Но не для всех.

Из книги писателя Леонардо Заньера, ещё мальчишкой своими глазами видевшего оккупацию Карнии:

Не так давно мне рассказали эту «австралийскую хронику»: Поэта, мой односельчанин и ровесник, в 70-х годах эмигрировавший в Австралию вместе со всей семьёй, занимался в Сиднее разными промыслами, в том числе строительством. Получив заказ из какого-то дома, приезжает туда и слышит, что говорят на карнийском диалекте и упоминают Маранзанис 1 . Заинтересовавшись, он начинает расспрашивать супружескую пару, которая удивлена, что их разговор кто-то понял. Выясняется следующее: он – казак из расквартированного в Маранзанисе подразделения, дезертировавший и перешедший к партизанам. Вместе с десятком товарищей был схвачен и сразу же расстрелян в Комельянсе у стены бывшей железнодорожной станции, напротив памятника павшим. Все спешат, после пулемётной очереди никто не подходит, чтобы сделать контрольный выстрел; очнулся – раненный, но живой, ждёт темноты, переправляется через реку, просит приюта в первом попавшемся доме, его принимают, его лечат, его спасают, его кормят, его прячут; в доме есть девушка, рождается история любви. Лишь только война окончена и появляется возможность эмигрировать – они среди первых, чтобы сесть на пароход в Австралию. 2

История эта не единственная. Во всём мире – в Италии, России, Австралии, Америке – ещё возможно отыскать тех, кто видел. Тех, кто помнит. Помнит, как семь коротких долгих месяцев итальянская Карниа была Казачьей землёй.

Туманные перспективы

Утром возобновляю путь, ориентируясь на мачты ветрогенераторов, белеющие у подножия горы на противоположной стороне долины. Дорога до них оказывается едва ли не на порядок длиннее, чем представлялась изначально. Горы играют с чувством расстояния и перспективы злую шутку. Объекты фонового пейзажа столь масштабны, что ветряки, которые издалека мозг упорно желает воспринимать лишь в качестве слегка увеличенных копий бытовых вентиляторов, вблизи оборачиваются грандиозными сооружениями пятидесятиметровой по меньшей мере высоты.

Наконец-то знакомлюсь с хозяевами итальянских коров. Гавкать на меня они начинают уже тогда, когда до пасущегося стада остаётся ещё с километр. Собак я люблю. В общем-то, это одна из немногих вещей, которых почти совсем не боюсь. Но идти на облаивающих тебя здоровенных барбосов, не имея возможности выбрать иную дорогу, – занятие не из приятных, доложу я вам. Результатом сложных многораундовых переговоров становится двухсторонний меморандум, по условиям которого я принимаю обязательство не похищать их драгоценных коров, а они, со своей стороны, соглашаются меня не съедать.

Лезу на очередную гору. На особо крутом подъёме меня нагоняет – и обгоняет! – пара древних старушек. Узнав о цели моего путешествия, интересуются: не собираюсь ли я, случаем, дойти до словенской границы? У них, мол, есть знакомые пенсионеры, которые именно так и поступили. Учитывая, что до Словении отсюда по самым скромным прикидкам километров семьсот, в ответ могу лишь икнуть.

Лежу в траве на вершине, чувствую себя ничтожеством. И по сравнению с открывающимся отсюда пейзажем и вообще. Размышляю о том, что над итальянскими горами следовало бы повесить плакат «Молодым здесь не место». Подавляющее большинство немногочисленных туристов, которых здесь встречаю, – уже хорошо в возрасте. На пальцы голых ног – каждая на свой – рассаживаются ярко-синие бабочки. Надеюсь, их привлекает скульптурное совершенство моих ступней, а не желание отложить в них личинок или ещё какую пакость.

Хотя сейчас лишь середина дня, но усталость ощутимо накопилась, одежда настойчиво требует стирки, тело – душа, а у источника, из которого я намеревался пополнить запас воды, мирно лежит дохлая корова. Что как бы не способствует. Посему, узрев на придорожном указателе сообщение о том, что в полутора часах ходьбы есть приют, сворачиваю с маршрута и иду туда. Указатель – о чудо – не врёт.

Сегодня воскресенье, поэтому приют заполнен отправившимися в поход выходного дня итальянцами. Поход по-итальянски выглядит так: на парковку заезжает трейлер-кемпер, из его недр извлекается здоровенная палатка, которая устанавливается здесь же, прямо во дворе приюта. Перед палаткой расставляются столики, мангалы, матрасы и прочее жизненно важное походное оборудование. Походники рассаживаются в шезлонги, берут книжку и вслух читают друг другу рассказы о горах, прерываясь на то, чтобы сходить перекусить в приютовский ресторанчик. Затем вся экипировка загружается обратно в трейлер, который отбывает в направлении дома. На этом поход считается состоявшимся.

Здесь и провожу оставшуюся часть дня. К вечеру походники разъезжаются. Остаёмся вдвоём с хозяйкой. Спать в душной комнате на двухъярусной кровати не хочется, поэтому договариваюсь с ней, что могу воспользоваться ванной, помыться и постираться, а ночевать буду на улице. Она с интересом расспрашивает меня о России. Я тут числюсь в разряде экзотических народностей. Из «дальних» иностранцев – то есть тех, кто не французы, немцы или швейцарцы, – сюда, на её памяти, забредала лишь парочка американцев.

С утра возвращаюсь на Альта Вию сытым, чистым и довольным. Захожу в седловину между горами, и… Даже не успеваю осознать, как и когда это произошло. Ещё несколько минут назад на безоблачном небе сияло солнце, а пейзаж просматривался на много километров в любую сторону. Сейчас я стою в белесо-серой мгле, из которой выступают – и тут же скрываются вновь – смутные очертания ближайших камней и деревьев. Натыкаюсь на наблюдательную вышку. Пытаюсь переждать катаклизм на ней. Или хотя бы установить его границы и масштабы. Благодаря появившемуся на мгновенье просвету, выясняю, что ждать бесполезно. Это не туман. Это переползающее из одной долины в другую облако.

Подобные атмосферные явления здесь, судя по всему, не редкость. Тропа обильно, гораздо чаще обычного, усыпана знаками разметки, вешками и даже протянутыми вдоль маршрута верёвками.

Альта Виа забирает круто вверх. Мысленно уже смиряюсь с тем, что от этой горы у меня останется лишь куча фотографий в стиле «облако изнутри», когда… Когда туманная мгла исчезает столь же внезапно, как появилась. Точнее, не исчезает. Просто я над ней… хм… возношусь главою.

Контраст разителен. Бесконечное голубое небо. Кипенно-белый, простирающийся до горизонта ковёр из облаков под ногами. Изумрудная трава с островками жёлтых и фиолетовых цветов. Серые, покрытые лёгкой дымкой выступы скал… И свет. Свет. Свет. Свет. Воздух, пространство, всё мироздание – залиты ослепительным солнечным светом.

Теперь я понимаю, как люди обретают веру в бога. Нет, почему они начинают верить в какого-то конкретного из богов и зачем им это нужно, – вопрос другой, по-прежнему остающийся для меня загадкой. Речь не об этом. А вот именно о том «как». О моменте перехода между состояниями. О том, что происходит тогда, когда срабатывает в голове некий триггер: вот здесь не верил, а сейчас – раз! – и верю.

Потому что у меня такой триггер сработал. Чувствую себя полным идиотом: на вершине горы в одиночестве сидит взрослый мужик и плачет без малейшей на то причины. Но одновременно просто физически ощущаю, как вместе со слезами из меня выходит вся накопленная за годы усталость, вся боль, всё раздражение, все страхи и обиды. Наверное, это и называется катарсис. Не знаю.

Облака неспешно затягивают долины. Солнце печёт так, что невооружённым глазом видно, как обгорает на руках кожа. Покидаю вершину и вновь погружаюсь в белую полумглу.

Этот склон покрыт густым лесом. Иду под шум дождя. На самом-то деле никакого дождя нет, но листва деревьев влажная настолько, что течёт с неё, как при сильном ливне. Спуск долгий, крутой и мрачный. В конце этапа, на пересечении с автомобильной трассой, располагается смотровая площадка. Теоретически отсюда должен открываться панорамный вид на долину. Сейчас, однако, она превратилась в площадку звуковую. На краю её стоит вращающийся с бешеной скоростью, но полностью скрытый туманом ветрогенератор. И из этого тумана, откуда-то сверху, периодически вылетает лопасть размером с двухэтажный дом, стремительно проносится над головой и вновь исчезает в тумане с замогильным, пригибающим к земле звуком: «ву-у-ух, ву-у-ух, ву-у-ух!..»

Поблизости кипит работа в невидимом деревообрабатывающем цеху. Во всяком случае, мне не удаётся придумать лучшего способа объяснить происхождение раздирающего уши визга циркулярной пилы: «взззжи-и-иу, взззжи-и-иу!..»

Остаётся добавить к картине близкий у ураганному ветер: «фшиии, фшиии!..»

Замечаю смутный силуэт притормозившего автомобиля. Бегу к нему, чтобы спросить дорогу. Водитель даёт по газам так, что колёса секунды на три уходят в букс. Не могу винить его в нежелании со мной общаться. Сложно сохранять хладнокровие, когда из тумана на тебя внезапно напрыгивает длинная бесформенная фигура с оскаленными клыками (вообще-то, это я пытался изобразить приветливую улыбку, но, подозреваю, получилось не очень).

Вот по такому нерукотворному фильму ужасов и бреду весь остаток дня, шарахаясь от перебегающих дорогу оленей. Под вечер туман наконец-то сдувает. Решаю, что до темноты успею пройти ещё один маленький лесной этап километров на шесть и в его конце лягу спать. В середине пути происходят два события, вынуждающие заподозрить, что эта последняя идея была не такой уж блестящей. Во-первых, почти полностью темнеет. Во-вторых, в наступивших сумерках я обнаруживаю себя читающим плакат с надписью «Attenti ai lupi!» – «Берегитесь волков!» Вот уж спасибо. Обрадовали. Именно этого мне сегодня для полного счастья и не хватало, ага.

В некоторой панике добегаю до конца этапа. Раскладываю спальный мешок на столе в расположенной посреди полянки для пикников беседке. Выгляжу и чувствую себя основным блюдом дня. Точнее, ночи. Здешний информационный стенд тоже настоятельно рекомендует беречься волков. Ночью всё вновь затягивает туманом. Сплю в обнимку с фонариком и толстой палкой. Спится плохо.

Утром, невыспавшийся, голодный и злой, лезу на очередную гору. Начинаю осознавать, что уже сильно вымотался. Необходимость куда-либо идти, не говоря – лезть, не вызывает ничего, кроме злости. На вершине нахожу крест – непременный атрибут всех мало-мальски значимых итальянских горных вершин – и тумбу-указатель расстояний до близлежащих гор и поселений. В тумбу встроен ящик, там лежит журнал, в котором посетители горы могут оставлять жалобы и предложения. Пишу, что у них тут, конечно, очень-очень красивая страна, но в ней слишком много затрудняющих передвижение гор. И с этим неудобством уже что-нибудь надлежит сделать.

С противоположной стороны на вершину вползает турист. Он мокрый как мышь и уставший как собака. Себя в зеркало я не видел уже давно, но подозреваю, что выгляжу не лучше. Турист оказывается очередным немцем. Вероятно, местные альпини всё же исхитрились меня слегка покусать, ибо в голове незамедлительно начинает крутиться строка из Высоцкого про «а парень тот – он тоже здесь, среди стрелков из „Эдельвейс“, их надо сбросить с перевала». У немца, видать, в мозгу проигрывается нечто похожее на немецком. Разговор откровенно не клеится. Прощаюсь и оставляю позицию. В любом случае высоту я первый занял, а тебя ещё метров за пятьсот на подступах засек. В иных обстоятельствах – не прошёл бы ты у меня!

Склон, по которому спускаюсь сейчас, сильно круче и сложнее, чем противоположный. К немцу, взбиравшемуся по нему наверх, невольно проникаюсь жалостью. За недавний приступ инфантильного милитаризма становится стыдно.

Альта Виа петляет по однообразному лесистому предгорью. Недоумеваю, почему её проложили именно здесь. Что в этом может быть интересного? Как по заказу, встречаю итальянское семейство из четырёх человек с рюкзаками. Увидав меня, семейство начинает издавать радостные крики. Выясняется, что я первый турист, на которого они наткнулись за три дня пути. Знакомо, да. Глава семейства заявляет, что все остальные итальянцы – дураки, что не хотят увидеть эту красоту. И в доказательство своего утверждения разводит руки в стороны, как бы предлагая мне на эту красоту незамедлительно полюбоваться. Увы, разделить его восторги не могу. На мой взгляд, – мы стоим в довольно унылом лесу. Тут до меня доходит: то, что мне, выросшему среди лесов и болот, кажется скучным и однообразным, для них, детей моря и гор, – экзотика и новизна.

Начинаются населённые территории. Чувствуется, что перманентный итальянский экономический кризис последних лет по этим местам проехался сильно. Много заброшенных домов. Много выставленных на продажу. Рестораны, пансионы и гостиницы тоже либо закрыты, либо снабжены вывесками «продаётся». Общее ощущение запустения и не сказать чтобы бедности, но явного отсутствия благополучия.

Небольшая придорожная церковь в окружении моих любимых ветрогенераторов. Согласно информационному стенду у входа, она служила базой местным партизанам. Большинство партизан немцы поймали и убили. Кроме самого главного партизана по кличке «Тигр». А всё потому, что Тигр, в отличие от прочих партизан, имел привычку спать в обуви. И пока немцы его окружали, – всякий раз успевал от них убежать. Уж не знаю, действительно ли в этом заключался главный секрет тигриных побед, но стелы и обелиски павшим в бою партизанам на дороге встречаются регулярно. Все очень ухоженные, часто со свежими цветами у подножия.

Тем временем иду я к туристическому приюту, который ещё несколько дней назад наметил для ночёвки. От прочих приютов он отличается тем, что находится в собственности Региона Лигурия и по совместительству является научной экологической станцией. Что, смею надеяться, повышает его шансы действительно располагаться в указанной на карте точке и не быть закрытым. Надежды оправдываются. Огромная благоустроенная территория с теплицами, оранжереями, садом, огородами и даже стеклянным лекционным залом. Внутри обнаруживаю печальную пару управляющих, Симону и Фабрицио. Грустны же они, поскольку подбивают баланс. И баланс, судя по всему, не сходится.

Когда-то, на волне итальянского экономического бума 60-х годов, эти края процветали. Крестьяне возделывали землю и разводили скот, а по вечерам и на выходных сюда выбирались жители прибрежных городов узкой полосой вытянутой вдоль моря Лигурии. Побыть на природе, передохнуть в горах от жары и духоты и – предмет первостепенной заботы каждого уважающего себя итальянца – вкусно поесть. Кухня здешняя славилась издревле, а продукты были свежайшими, выращенными буквально здесь и сейчас. Число пансионов и гостиниц, тратторий и ресторанов, как старых, с богатыми традициями, переходивших по наследству из поколения в поколение, так и вновь построенных, измерялось десятками, если не сотнями.

В конце 70-х годов власти впервые задумались о прокладке Альта Вии. По ней, дескать, будут бродить любители природы, любоваться красивейшими видами и приносить в экономику региона деньги, на которые можно будет строить новые рестораны и гостиницы. И наступит полное благоденствие. В ожидании же его наступления, многие принялись скупать местную недвижимость. Кто в качестве второго дома для летнего отдыха, а кто – со спекулятивными целями, в надежде на будущий рост цены. Но чем большим спросом пользовались дома и земли, тем меньше жизненного пространства оставалось для крестьянских хозяйств. Молодёжь в поисках лучшей доли мало-помалу потянулась прочь из родных мест.

Шло время. Италия вступила в чреду политических и экономических кризисов. Бензин дорожал, зарплаты не росли. Всё меньшее число людей могло позволить себе частые вылазки в горы. Рестораны и гостиницы опустели, туристы по тропам не шли, интерес региональных властей к проблемам удалённой от моря лигурийской глубинки в целом и Альта Вии в частности постепенно угасал. Спекулятивные ожидания не оправдались, дома стояли пустыми. Нет людей, нет работы, нет денег. Исход молодёжи – да и старшего поколения – принял повальный характер.

Симона и Фабрицио влюблены в горы. Несмотря ни на что в 2004 году они купили и реконструировали приют на Альта Вие. Не тот, в котором мы сидим сейчас, другой. И пять лет самозабвенно пытались вдохнуть в него новую жизнь. Тщетно. Бой этот в одиночку не выиграть. Необходимы масштабные инвестиции в реконструкцию инфраструктуры маршрута, недостатки коей я уже успел испытать на собственной шкуре. Жизненно необходима реклама. Люди всего мира наслышаны о красотах итальянской природы. Пляжи Лигурии заполнены иностранцами. Но многие ли знают, что в каких-нибудь двадцати пяти – тридцати километрах к северу лежит совсем другая, незнакомая Италия? Италия, заслуживающая не меньшего внимания. Удивительная, прекрасная и безлюдная.

Кризис 2009 года подкосил моих сегодняшних хозяев окончательно. Тот первый приют они были вынуждены закрыть. Видимо, навсегда. Сейчас пробуют начать заново здесь, на научной станции, построенной на деньги Евросоюза. По задумке, всё это должно функционировать на самоокупаемости, за счёт ночующих и столующихся экскурсантов. За весь прошлый год, однако, на ночлег к ним забрёл едва ли десяток подобных мне покорителей Альта Вии.

Чтобы всё заработало как должно, нужны деньги. А деньги могут принести только туристы. Которые вряд ли появятся, если всё не будет работать как должно. Получается замкнутый круг, выхода из которого Симона и Фабрицио не видят. Я – тем более. Увы.

На ночь они меня оставить не могут. Расстраиваются, извиняются и сильно переживают по этому поводу, но сегодня им нужно срочно уехать по делам. Советуют идти в какое-то очень хорошее укрытие, расположенное километрах в трёх далее по маршруту. На дорогу снабжают меня огромным, с четверть автомобильного колеса, и вкуснейшим бутербродом с прошутто и сыром, а узнав, что я остался без сигарет, – отсыпают половину кисета табака для самокруток.

Вновь наползает туман. На перекрёстке, где, по словам моих новых знакомых, должно располагаться укрытие, обнаруживаю обычную поляну для пикников. Единственное, что хотя бы отдалённо напоминает пригодное для ночлега место, – некое подобие естественного шалаша, образованного ветвями густого кустарника.

Разражаюсь пространной, не воспроизводимой на печати тирадой и морально готовлюсь к ночёвке на земле, в холоде и сырости. Однако, тщательнее осмотрев окрестности, нахожу мрачную средневековую церквушку. Все двери и окна которой наглухо запечатаны, но… Через две минуты я уже мысленно извиняюсь за недавнюю вспышку гнева, ибо в торцевой стене церкви вижу открытый проём, напоминающий маленькую рукотворную пещеру.

Сегодня ночью у меня есть крыша – точнее, низкий сводчатый потолок – над головой, еда, вода из близлежащего родника в неограниченном количестве, горящий очаг с заботливо припасёнными кем-то вязанками дров и даже электрическое освещение. В стенной нише нахожу полбутылки вина (пробовать одновременно и стесняюсь и не рискую) и кофеварку (вот только самого кофе, увы, нет). Над камином куском угля начертаны слова великого генуэзского барда Фабрицио Де Андре:

Dai diamanti non nasce niente

Dal letame nascono i fior

Ничто не растёт из алмазов

Из навоза рождаются цветы

Завидуйте мне, миллиардеры, ворочающиеся на пуховых перинах президентских апартаментов хилтонов и риц-карлтонов! Здесь есть чему позавидовать. Поверьте.

Сон третий. И восходит солнце

Candy

I call my sugar Candy

Because I’m sweet on Candy

And Candy is sweet on me…

Энцо Фумагалли ненавидел эту песню. Нет, здесь, в американском лагере для военнопленных, ему очень даже нравилось. Всё лучше, чем ни за грош пропадать в окопах. Но определить его, бравого королевского солдата и умелого механика на работы в прачечную… Будь проклята война!

– Ничего, – сквозь зубы шептал Энцо, с ненавистью глядя на пузырящиеся баки с бельём, – скоро Муссолини крышка. Вернусь домой, в Италию, и больше никогда – слышите, никогда! – к стирке собственноручно не притронусь… Клянусь!

– My understanding Candy and Candy’s always handy… – надрывался из лагерного репродуктора неизменный опостылевший Нэт Кинг Коул…

…Год спустя старый Эден Фумагалли, владелец небольшой механической мастерской, изо всех сил колотил в дверь семейного сарая.

– Энцо, вылезай! Сынок, нельзя же так, мы волнуемся. Ты там целыми днями торчишь. Хоть бы погулять сходил. Смотри, погоды нынче какие на улице стоят. Девушек сколько вокруг хороших… Ну чего ты там забыл, а?..

Дверь распахнулась. Подслеповато щурясь после яркого солнца, Эден переступил через порог. На верстаке посреди сарая громоздилось нечто вроде большой кастрюли, опутанной водопроводными шлангами. Рядом стоял Энцо, слегка смущённый, но гордый как лев.

– Папа, познакомься. Её зовут Кэнди. Она умеет стирать бельё.

Тяжёлая мозолистая рука отца заботливо легла на его плечо. Голос звучал нежно и встревоженно.

– Сынок, поверь, я понимаю. Нам всем война нелегко далась. Но когда я советовал тебе жениться, то не совсем это имел в виду… Послушай меня, старика: парень ты видный да работящий, за тебя любая с радостью пойдёт. И стирать тебе будет и всё, что хошь… А пакость эту железную – ты это брось! Не принесёт она тебе добра, лишь беды и огорчения великие…

Старый механик и представить себе не мог, как сильно ошибался.

***

– Коррадино, я позвал тебя, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие: никто больше не хочет покупать наши самолёты.

– Слава богу, наконец-то!.. Неужто до этих тупиц дошло, что за вертолётами будущее?

Энрико Пиаджо, владелец одноимённого – точнее, однофамильного – самолётостроительного завода, тяжело вздохнул. Коррадино Д’Асканио был авиаинженером гениальным. А потому общение с ним порой представлялось не самой лёгкой задачей.

– Нет, ты не понял. Война закончена. У нас временно больше нет армии. Нет армии – нет военных заказов. Нет заказов – нет самолётов. Вертолётов – тем более, сам знаешь.