Итальянский роман

Короче говоря, по условиям перемирия Италия получила жалкие восемь сотен квадратных километров французской территории. Без Ниццы. Она – а равно и Корсика – вновь ненадолго стала итальянской лишь два года спустя, осенью 1942 года, когда Гитлер пожаловал её Муссолини с барского плеча. Но это бы ещё полбеды. Гораздо хуже, что не готова воевать Италия оказалась не только с Францией, но и вообще ни с кем. Ни материально, ни морально. Одна военная катастрофа следовала за другой. К осени 1943 года большинству итальянцев во главе аж с самим королём это осточертело настолько, что они пришли к тому, с чего, по-хорошему, следовало бы начать: решили воевать с Муссолини. Тот позвал на подмогу Гитлера, который вторгся в Италию с севера. Итальянцы позвали на подмогу весь остальной мир, который вторгся в Италию с юга.

– Здравствуйте, дорогие американские освободители! – сказали итальянцы. – Добро пожаловать, дорогие британские освободители! И вы тоже здравствуйте, не совсем понятно как тут очутившиеся польские освободители! Уж мы вас так ждали, так ждали, вовсе уж неожиданные бразильские освободители! Здравствуйте, дорог… Слушайте, а вы-то вообще кто?

– Мы – «Сражающаяся Франция», – сказал генерал Шарль Де Голль. – Тоже приехали вас освобождать.

– Не-не-не, тут ошибка какая-то, – сказали итальянцы. – Мы французов видели. Французы совсем не так выглядят.

Ошибки, однако, не было. Большая часть деголлевского воинства состояла из алжирцев, марокканцев, сенегальцев, тунисцев и прочих обитателей французских колоний в Африке. Британцы и американцы привезли их с собой не потому, что те представляли такую уж серьёзную военную силу, а, скорее, за компанию. Впрочем, командующий французским экспедиционным корпусом в Италии генерал Альфонс Жюэн придерживался на этот счёт иного мнения. Ему не давали покоя лавры Наполеона. А посему, когда Союзники упёрлись в протянувшуюся поперёк всего Апеннинского полуострова немецкую оборонительную линию «Густав» и слегка в ней увязли, Жюэн решил проявить инициативу. Наиболее слабозащищённой точкой вражеской обороны была гора Петрелла. Практичные немцы рассудили: чего её защищать, если она гора? Умный противник, дескать, в неё и так не пойдёт. Но у Жюэна были гумьеры – марокканские солдаты с детства отлично умевшие лазать по родным западноафриканским Атласским горам.

– Гумьеры! – сказал им Жюэн, нахлобучив воображаемую наполеоновскую треуголку. – На этот раз вы сражаетесь не только за свободу своей – точнее, моей – Родины. За спиной противника есть женщины, лучшее в мире вино, золото. Если победите, – всё это будет вашим. Любой ценой убейте всех немцев до последнего. Обещаю: на пятьдесят часов вы станете абсолютными хозяевами всего, что найдёте по ту сторону линии фронта. Никто не накажет вас за то, что совершите, никто не хватится того, что возьмёте!

Воодушевлённые гумьеры перелезли через гору, прорвали немецкую оборону, захватили в плен множество вражеских солдат, отрезали – в буквальном смысле – пленным головы, после чего отправились на поиски обещанных женщин и вина. Шестьдесят тысяч преступлений против мирного населения: убийства, изнасилования, пытки. Число же грабежей и поджогов никто сосчитать даже не пытался. К счастью, чуть дальше за бывшей линией фронта водились итальянские партизаны, которым пришлось на некоторое время отвлечься от борьбы с немецкими оккупантами и начать ставить к стенке франко-марокканских освободителей. Против чего французские офицеры не особо и возражали. Они ж потом домой собирались возвращаться. Нельзя же было туда, во Францию, таких зверей везти.

В октябре 1944 года вдоволь навоевавшиеся с женщинами и детьми Жюэн и Де Голль помахали ручками и отбыли из Италии. Увозя в багаже Ниццу и Корсику. Теперь уже навсегда.

– Ну, погодите! – сказали итальянцы. – Мы будем сражаться на полях. Мы будем сражаться в центре. Мы будем сражаться на флангах. Мы будем сражаться во вратарских площадках. И мы никогда не сдадимся! Forza, Italia! Forza, Azzuri!

В финальной игре чемпионата мира по футболу 2006 года в Берлине защитник сборной Италии Марко Матерацци точным ударом головы отправил мяч в сетку ворот сборной Франции.

– А ты хорош! – сказал ему капитан французов Зинедин Зидан. – Потом, в конце матча, когда наша великая команда вашу жалкую командочку, как и всегда, обыграет, я, может, даже подарю тебе свою футболку.

Национальная гордость Матерацци взвилась на дыбы, и он прочитал Зидану короткую лекцию, в ходе которой припомнил все двухсотлетние обиды. Виновата в них, по версии итальянца, была почему-то лично зидановская сестра. Француз в исторический диспут вступать не стал, а вместо этого точным ударом головы отправил Матерацци в нокдаун.

– А ты хорош! – сказал Зидану арбитр и выгнал его с поля.

– Чёртовы макаронники! – рвал на себе волосы и яростно сверкал глазами сидевший на трибуне Жан Жанович.

– Проклятые лягушатники! – кипятился и потрясал кулаками Джованни Джузеппевич.

Хозяин чемпионата, миролюбивый и рассудительный Ганс Гансович, побледнел и уже было изготовился их разнимать. Но не потребовалось. Со времён последней войны все они поумнели и больше не дерутся. Лишь иногда по старой памяти да от избытка чувств переругиваются через Альпы. Оно и правильно. Ведь как ни крути, Жан Жанович и Джованни Джузеппевич – братья. Пусть и двоюродные.

А чемпионат мира тот Италия всё же выиграла. Так-то.

Проверки на дорогах

К утру кончилась вода. Жадно вытрясаю из бутылки последние капли. Рассматриваю вариант пойти назад или вниз, но осознаю, что в этом случае решимости вернуться на маршрут мне потом может и не хватить. Иду вперёд. И вверх. Должна же эта чёртова Альта Виа меня хоть куда-то привести?..

Учитывая, что я ничего не ел с прошлого, а не пил – с этого утра, идти… Тяжело, в общем, идти. На крутых подъёмах останавливаюсь и отдыхаю через каждые десять-пятнадцать метров. Временами теряю разметку, блуждаю, по два раза забираюсь на одну и ту же горку.

Впереди слышу звон колокольчиков: коровы. Там, где коровы, – там теоретически должны быть и люди. Размечтался. Итальянские коровы оказываются существами совершенно автономными. Они бродят где попало, устилают все дороги и тропинки навозом, у них есть благоустроенные коровники и огромные колокольчики на шеях, которые слышно за пару километров. Единственное, чего у них нет – это хозяев. Или хоть каких-нибудь ухаживающих за ними людей. Во всяком случае, мне их обнаружить не удаётся.

Подсознательно понимаю, что иду по очень живописным местам. Основная часть сознания, однако, занята обработкой животрепещущего вопроса: «где взять воды?» Самое обидное, что разнообразной формы и принципа действия поилки и фонтаны попадаются в изобилии. Все как один пересохшие. И по-прежнему ни единого человека или хотя бы вменяемого указателя. Только маршрутная разметка и на каждом втором дереве таблички: «заповедник», «охраняемая территория», «охота запрещена», «сбор грибов запрещён», «мусорить запрещено» и вообще всё запрещено. Ситуация усугубляется тем, что если раньше внизу располагалась очевидно цивилизованная местность с домами и посёлками, то сейчас признаки жилья испарились. В какую сторону выходить, если уж совсем припрёт, понятно не очень.

Наконец всё же нахожу… ммм… источник. Выглядит это как наполовину врытая в склон пластмассовая коробка с крышкой. Внутри неё размещается трубка, из которой тоненькой струйкой сочится вода. К конструкции прикреплены резиновые шланги, уходящие куда-то вниз, под гору. Вся система прижата к земле настолько, что подставить и наполнить бутылку невозможно. Приходится снимать целлофановую обёртку с пачки сигарет и по глотку черпать воду с её помощью. Сказать по правде, предпочитаю оставаться в счастливом неведении, что это за вода и откуда она здесь берётся. Пусть это будет такой… хм… внезапный родник, да.

Преодолев очередной крутой и затяжной подъем, утыкаюсь в перегораживающие тропу ворота из толстой проволоки. Надпись на рукописном плакате гласит, что это ограждение от животных и оно под током. Не влазь, мол, убьёт! Рассудив, что подобную штуковину поперёк туристического маршрута установили бы вряд ли, прихожу к выводу, что опять свернул не туда. Отправляюсь искать разметочные знаки. Через пятнадцать минут обнаруживаю себя у подножья всё того же подъёма. Вскарабкиваюсь обратно, осторожно пролезаю под проволочным ограждением… Ну да, так и есть. И правда, чего это я решил, что у местных синьоров не хватит духу наглухо перегородить популярный туристический маршрут? Тем более что популярен он, судя по всему, исключительно среди меня.

Тропинки сменяются проезжими грунтовками, почти постоянно идущими на спуск. Развешанные по правой стороне дороги таблички информируют, что в этом итальянском заповеднике запрещено охотиться и мусорить. Таблички по левой стороне – тоже что-то запрещают делать, но уже в этом французском заповеднике. Стало быть, я иду ровно по самой границе. По этим местам Фернандель гонялся за Тото в фильме «Закон есть закон».

Вся Альта Виа разделена на десятикилометровые в среднем этапы. В конце каждого из них, по задумке создателей маршрута, должна располагаться структура для отдыха: гостиница, приют или хотя бы простое укрытие от дождя и снега. Теоретически.

Дохожу до конца очередного этапа. Здесь, согласно карте, на перекрёстке дорог должен стоять приют. Карта не врёт, формально он здесь есть. Ну, по крайней мере, остатки стен ещё сохранились.

Усаживаюсь на землю и принимаюсь думать, как жить дальше. Сижу долго. Дожидаюсь проезжающей машины. Уже привычным движением прыгаю под колёса. Женщина за рулём утверждает, что если мне нужна еда, то дальше по Альта Вие идти бесполезно, там ничего нет. Зато вон в той стороне можно найти ещё один приют. До него, говорит она, недалеко, километра четыре. Тут, видать, на лице моём отражается настолько сильная эмоция, что женщина поспешно добавляет:

– Но дорога ровная, никаких подъёмов!

На веранде свеженайденного приюта – ура, он действительно существует! – сидят и курят две тётушки, одна из которых оказывается его владелицей. Сообщаю ей, что ничего не ел со вчерашнего утра. Тётушка обладает решительным характером и немалым, по всем признакам, опытом помощи голодающим. Она без лишних слов гасит сигарету, удаляется на кухню, и через пятнадцать минут передо мной появляются тарелка пасты размером с хороший тазик для стирки белья, гора салата и корзина хлеба. Этим добром в обычных условиях можно было бы накормить троих меня. Тётушка, однако, на этом не успокаивается и приносит ещё примерно таких же размеров тарелку тушёного мяса. Вместо голодной смерти, мне резко начинает грозить смерть от переедания.

В приюте три комнаты, в каждой по восемь–девять коек. Сегодня я единственный постоялец. Спрашиваю у хозяйки: нормальное ли это явление? Может, сейчас не сезон? Она даже слегка обижается и отвечает, что сезон нынче в самом разгаре. Позавчера, например, у неё ночевала огромная толпа немецких туристов. Аж целых четыре человека.

Утром, пока завтракаю, заезжает выпить кофе компания хозяйкиных знакомых, два итальянца и француз. Говорят они на лигурийском диалекте, поэтому практически ничего не понимаю. Ожесточённо между собой спорят, трясут перед носом недоверчиво качающего головой оппонента фотографиями на экранах телефонах, разводят в стороны руки – во!.. – демонстрируя размеры чего-то. В общем, оказываются грибниками на привале. И грибы здешние, судя по размаху рук, размером не уступают чернобыльским.

Возвращаюсь на Альта Вию. Наученный горьким опытом, теперь несу с собой пять литров воды. Горы тем временем становятся более… хм… гористыми, если можно так выразиться. Если то, что я видел до сего момента, напоминало скорее высокие лесистые холмы, то сейчас жмущиеся к голым скалам тропинки над ущельями и островерхие пики не оставляют сомнений: это настоящие Альпы. Пусть и Лигурийские, несколько уменьшенные в масштабе.

Встречаю первых за всё время пути туристов. Итальянский дедушка со здоровенными усами и ещё более выдающимся брюхом – могуч и прекрасен. Он прёт вперёд подобно атакующему гиппопотаму, казалось, вообще не замечая, что идёт по горе, а не по полу собственной гостиной, и изредка ободряюще покрикивает на свою сухонькую и чуть менее резвую бабушку: не отставай, мол! За то время, пока я, обливаясь потом и проклиная всё на свете, ползу к перевалу, эта парочка успевает спуститься вниз, обежать гору с другой стороны и теперь поджидает меня наверху.

Здесь выясняется, что за утро бравые пенсионеры успели преодолеть Sentiero degli Alpini – давно закрытую из-за плачевного состояния тропы, обвалов и угрозы камнепадов часть маршрута. Учитывая, как выглядит разрешённая и условно безопасная тропа, – мне б туда даже в голову не пришло сунуться. Но дедушку какие-то там запрещающие плакаты не останавливают. Он, дедушка, плевать хотел на мнение тех молокососов, которые запрещают ему, дедушке, ходить по тем горам, по которым он, дедушка, желает ходить в данный момент.

Мне нестерпимо стыдно за свою физическую форму. Понимая, что поддерживать дедушкин темп не смогу при всем желании, делаю вид, что сижу и любуюсь пейзажем, позволяя парочке уйти далеко вперёд.

В итальянском языке есть выражение: coraggio della paura – «храбрость (от) страха». Надо полагать, именно от страха я вдруг впервые в жизни перестаю бояться высоты. Нет, отнюдь не до потери чувства самосохранения. Просто становится как-то всё равно: «Так, здесь высоковато. Ну и ладно. Значит, не буду прыгать вниз и всё будет в порядке. Наверное».

Выхожу на перевал. Позади – вьющаяся по хребту среди вершин тропинка. Её я не столько вижу, сколько просто знаю, что она там есть. По ней я пришёл. Впереди, на несколько сотен метров ниже, – зелёное плато в обрамлении скалистых обрывов. И туда, в центр вогнутой линзы зелени, словно в огромную суповую тарелку, налито голубое озеро.

Не подумайте, я полностью отдаю себе отчёт в том, что, с точки зрения любого настоящего альпиниста, мой путь – никакое не восхождение, а лишь лёгкая прогулка. Но не напоминайте мне об этом сейчас. Не отнимайте этого чувства: абсолютного, беспричинного и бездумного, какого-то совершенно щенячьего восторга. Не сейчас. Не надо. Пожалуйста.

По мере спуска вновь проявляются признаки цивилизации в виде асфальтовых дорог, коров и продуктов коровьей жизнедеятельности, коими устланы все тропы. Если верить карте, внизу, у озера, должен располагаться крупный приют Итальянского Альпийского Клуба. Господи, неужели они всё же догадались построить его прямо на Альта Вие, а не где-то внизу в долине?

Зрительно расстояние и высота не очень велики. Тропинка, однако, вымощена крупными камнями с острыми гранями, обильно посыпанными навозом. Идти по ним мучительно, на каждом шагу приходится высматривать место, куда поставить ногу. Спускаюсь я минут сорок.

Приют внизу действительно есть. Действительно крупный. И традиционно закрытый. Для разнообразия – «по техническим причинам». Но, по крайней мере, имеется работающий ресторанчик. И то хлеб, в буквальном и переносном смыслах. Интересуюсь у хозяев: а где тут, мол, продолжается маршрут и можно ли там дальше на нём заночевать? Учитывая мой уже ярко проявившийся топографический кретинизм, даже не очень удивляюсь, когда узнаю, что Альта Виа проходит не здесь, внизу, как я наивно полагал, а наверху, откуда я и припёрся. И да, заночевать можно, чуть далее по маршруту есть убежище. Смотрителя в нём нет, но они могут одолжить ключ. Однако честно предупреждают, что идея эта мне вряд ли понравится. Поскольку утром ключ нужно будет принести назад. Ну уж нет, спасибо. На такое количество челночных забегов вверх и вниз я не готов. Хватит и одного, предстоящего сейчас. И снова здравствуйте, камни и навоз, давно не виделись!..

Вечереет, небо затягивает тучами, дует сильный ветер, накрапывает дождик. Дорога здесь ровная, в смысле, что в одной плоскости. По холодку да по горизонтальной поверхности неожиданно для самого себя выдаю какой-то бешеный темп, как будто и нет за плечами ни рюкзака, ни целого дня ходьбы. Уже успеваю обрадоваться и начинаю прикидывать, что это будет весьма продуктивный, с точки зрения пройденной дистанции, день, как вдруг на перекрёстке лесных дорожек заканчивается разметка. Иду в одну сторону (под горку), прохожу с полтора километра. Разметка не появляется. Возвращаюсь к последнему виденному разметочному знаку (в горку), иду в противоположную сторону (под горку). Ещё полтора километра – и вновь ничего. Опять возвращаюсь (в горку), иду туда, куда ходил в самый первый раз. Оказывается, до искомого следующего знака я тогда не дошёл всего метров тридцать. Темп безнадёжно сбит. Решаю идти до темноты и ночевать прямо на земле. Альтернатив, собственно, и не наблюдается.

Располагаюсь у подножия здоровенной горы, втайне питая робкую надежду, что завтра утром всё как-нибудь обойдётся и лезть на неё мне будет не надо. Лежу в спальном мешке, обозреваю чистейшее небо с бесконечными россыпями звёзд. Картину несколько портят лишь гул – хм, самолётов?.. – и неясной природы вспышки света в отдалении. Прихожу к выводу, что где-то поблизости есть аэродром. Странно, конечно, но да и бог с ним. С тем и засыпаю.

Просыпаюсь около трёх ночи. Звёзд нет и в помине, царит непроглядная тьма и в этой тьме сверкает на полнеба. И гремит на все горы. Устанавливаю личный рекорд оперативного сбора рюкзака, напяливаю дождевик и забиваюсь под ближайшие деревья, с грустью сознавая, что если сейчас промокну и промочу вещи, то где и как буду сушиться – не представляю даже теоретически.

В десятке метров от меня кто-то быстро и совершенно бесшумно проезжает на оборудованном фонариком велосипеде. Потом ещё один. И ещё раз, теперь в обратную сторону… Маньяки-расчленители!.. Учитывая, что меня окружает то и дело прорезаемая вспышками молний зловещая тьма чёрного безлюдного леса, – эта версия выглядит не просто правдоподобной, но единственно возможной. А на велосипедах они потому что… ммм… ну так маньяки же, что возьмёшь.

Дождь между тем даже не думает начинаться. С опаской вылезаю из-под дерева, брожу по полянке. Бродить холодно. Сидеть – тем более. Маньяки мои подбираются ближе, окружают со всех сторон… И оказываются светлячками. Пока курю, с трудом удерживая сигарету в трясущихся пальцах, разрабатываю теорию, согласно которой ночная встреча на природе с незнакомыми людьми – потенциально гораздо страшнее любой грозы.

Проходит с полчаса. Молнии прекращаются, гром стихает. Окончательно замёрзнув и плюнув на всё, раскатываю обратно спальный мешок.

Утро. Лезу на гору. Ну, точнее, как лезу?.. Иду по автомобильному серпантину. «Автомобильный» в данном случае означает «для среднеподготовленных внедорожников». Гора, по сравнению со вчерашними, не очень живописная. Хотя и выше. Идти не то чтобы тяжело, скорее нудно. Разметку в очередной раз то ли потерял, то ли её здесь и не рисовали. Первое, на что натыкаюсь на высоте двух тысяч метров над уровнем моря – тот самый среднеподготовленный внедорожник, припаркованный рядом с родником, к которому пристроена обычная домашняя чугунная ванна. Испытываю сдержанную гордость за человеческую цивилизацию.

На перевале обнаруживаю кучу указателей, названия на которых мне не говорят ровным счётом ничего. Торможу проезжающего мимо на кроссовом мотоцикле парнишку. Он оказывается доброжелательным и симпатичным немецким туристом. Старается помочь мне изо всех сил, но, увы, в местной географии мы с ним разбираемся примерно одинаково. Минут через десять встречаю трёх хмурых и неприветливых синьоров. Сообщаю им название городка, в который мне, согласно плану маршрута, вроде бы нужно попасть. Смотрят с подозрением и интересуются: откуда, мол, я? Ответ «с той стороны горы» их не удовлетворяет. Хотят знать национальность. Услышав, что русский, – заметно смягчаются. Вот был бы ты, дескать, немцем, – не открыли бы мы тебе этой военной тайны! Непроизвольно бросаю встревоженный взгляд вниз под гору. Опасаюсь, не спустили ли эти деятели под откос моего недавнего мотознакомца. Ничего не поделаешь: эхо войны. Лигурия – край партизанский.

Так или иначе, но направление они мне указывают. Проблема в том, что я-то сказал им куда планирую попасть, но не сообразил уточнить, как именно хочу это сделать. И вместо того, чтобы отправить меня по горному хребту, вдоль которого проходит Альта Виа, они показали мне асфальтовую дорогу по низу долины, что, разумеется, с точки зрения всякого нормального человека, выглядит гораздо логичнее. Понимаю я это, только спустившись этак на километр по вертикали вниз. Набирать его обратно – уже нет никаких сил. А значит, я не увижу довольно большой кусок Альта Вии, более того, – не побываю в самой высокой её точке. Обидно до слёз. И ведь даже ничего не выиграл по расстоянию, скорее наоборот.

Бреду по асфальту. Мимо пролетают стада мотоциклов любых возможных моделей, форм и расцветок. Впервые за все мои визиты в Италию наблюдаю такое количество мотоциклов – именно мотоциклов, а не мопедов – одновременно. Вероятно, у них тут гнездо.

Дохожу до деревушки, в которой воссоединяюсь с Альта Вией. На маленькой площади – общественный питьевой фонтан, увенчанный плакатом: «Минздрав Лигурии предупреждает: употребление этой воды опасно для вашего здоровья!» Хозяева местной гостиницы, у которых пытаюсь закупить воды бутилированной, очень удивляются моему желанию и отправляют обратно к фонтану с напутствием не читать до обеда творчества местных органов власти. И вообще поменьше читать. Краем уха слышу разговор о том, что в гостинице, в связи с нашествием неких альпини, подходят к концу запасы еды.

Отсюда и до следующего городка Альта Виа проходит вдоль асфальтовой дороги. Причём «вдоль» – не означает «по». Выглядит это так: по отличной гладкой трассе лихо проносятся мотоциклисты и прочие автомобили, а я, ломая ноги и проклиная судьбу, тащусь по ухабистой лесной тропинке метрах в пятидесяти над этим великолепием. Что, честно говоря, напоминает какое-то изощрённое издевательство.

Посреди леса натыкаюсь на крепостную башню с разводным мостом. Никаких поясняющих табличек, что это за штуковина и зачем она тут нужна, не имеется. Ну и ладно. Если стоит, значит, так надо. Ловлю себя на том, что уже дошёл до состояния, когда все встречные объекты оцениваются в первую очередь по критериям «можно ли это есть?» и «можно ли в этом спать?» Ни одному из них конструкция не удовлетворяет, ибо вход в неё наглухо запечатан. Сразу же теряю к находке всяческий интерес.

Спускаюсь в городок. Здесь в полном разгаре то самое нашествие тех самых альпини: представителей элитных горнострелковых подразделений итальянской армии. Сегодня, надо полагать, у них какой-то профессиональный праздник. Другими словами, я присутствую на Дне ВДВ по-итальянски. Так оно примерно и выглядит. Весь город уставлен дорогими, по здешним меркам, машинами, между которыми бродят слегка нетрезвые и слегка нестройные ветераны-альпини. Отличий от наших десантников два: зелёные шапочки с пером вместо голубых беретов и традиционные соревнования по хоровому пению вместо традиционных соревнований по купанию в фонтанах. Ведут они себя вполне дружелюбно, однако, памятуя давешнюю противонемецкую засаду на перевале, на всякий случай выбираю наиболее свободное от альпини заведение общепита. Заведение оказывается едва ли не самым пафосным в городке. Я смущённо отвожу глаза от официантов во фраках, официанты смущённо отводят глаза от моей свежепорванной футболки и грязного рюкзака. Компания солидных синьоров за соседним столиком увлечённо обсуждает, способно ли вино из произрастающего на северной стороне холма винограда в должной степени подчеркнуть вкус блюд в это время суток. Жалея, что не догадался предварительно хотя бы сменить шорты на брюки, стараюсь спрятать исцарапанные в кровь ноги под скатерть и жевать побыстрее.

Наконец, к видимому взаимному облегчению, выкатываюсь из ресторана, ретируюсь на окраину городка и усаживаюсь на скамейку, переваривая ужин, наблюдая один из самых красивых в моей жизни закатов и любуясь на табуны проживающих в местных конюшнях симпатичных ухоженных лошадок. Вскоре, однако, симпатичными они мне больше не кажутся. А кажутся коварными и беспощадными конкурентами в борьбе за место под солнцем. Точнее, под луной. Все подходящие для ночлега поляны огорожены заборами и верёвками, дабы проклятые непарнокопытные могли без помех жрать на них траву, или чем они там ещё занимаются.

Место, чтобы разложить спальный мешок, нахожу лишь минут через сорок, уже в кромешной темноте. Неподалёку обнаруживается пара палаток с большим семейством туристов. Обнаруживается по звуку. Свидетельствую: итальянские дети, которых родители пытаются уложить спать, способны издавать крики невероятной силы. Чудовищной.

Сон второй. Тихий Тальяменто

1944 год, Новороссийск.

Рассупонилось красно солнышко. Вышел старый казак Щукарь из хаты, сел на завалинку, греется. Эх, хорошо осенью в станице! Тишина да спокой…

Но чу!.. Свист, гиканье!.. Во весь опор мчит вдоль по дороге эскадрон. Бурки, папахи, автоматы наголо. Над головами бело-сине-красный стяг реет. Спешат, торопятся.

Ишь ты, беда-то какая… Сызнова, видать, где-то красная сволочь пошаливает. Всё-то им неймётся, нехристям окаянным!

Улетел эскадрон. И вновь тишина. Никого на улице. Только у плетня, там, где верблюд привязан, два отрока промеж собой тихо гутарят. Прислушался Щукарь.

– Ma che razza di animale è?

– Boh… Che sia un cavallo cosacco?..

Закручинился старый казак, поник головой. Плюнул в сердцах, ушёл в хату да дверью хлопнул.

Хоть похоже на Россию, только всё же не Россия.

***

Март 1920 года, Новороссийск. Другой Новороссийск, настоящий.

Слухи грозные, ужасные, наступают банды красные!..

Нет, не слухи. Красные идут. От причалов спешно отваливают разнокалиберные суда. Соединённая англо-франко-итальянская эскадра артиллерийским огнём прикрывает эвакуацию…

Нет, не эвакуацию. Бег. На палубах плечом к плечу стоят люди. Стоят, поскольку сесть не могут. Некуда. Нет места. Это остатки Донской и Кубанской белых армий. Казаки. Для них война закончена. Они проиграли. У них больше нет дома, нет земли. Под аккомпанемент британских пушек они уплывают в никуда.

***

Январь 1943 года, где-то под Сталинградом.

Сквозь вьюгу, по-бабьи закутанные в платки, в ошмётках разномастной военной формы, бредут сгорбившиеся от холода человеческие фигуры. Это остатки 3-й королевской горнострелковой дивизии «Джулия». Альпини. Для них война закончена. Они проиграли. И втайне этому рады. Нет, горные стрелки вовсе не трусы. Воевать очень даже умеют. Но здесь, на Среднем Дону, нет гор, в которых можно было бы укрыться от ужасных cosacchi e mongoli – «казаков и монголов», как они их именуют. Главное, впрочем, не это. Главное, альпини совершенно утратили представление о том, зачем Дуче вообще послал их сюда. Что забыли они тут, рядом с немцами?.. Ведь у них есть свой дом, своя земля. «Джулия», название дивизии, – не женское имя. Это Alpi Giulie – Юлийские Альпы. Под аккомпанемент русских пушек они возвращаются на переформирование туда, домой. В Венецию-Джулию. Во Фриули. В Карнию.

Карниа – регион не административный, а историко-географический. Расположенный в правом верхнем углу карты Италии. Тысяча двести квадратных километров гор над рекой Тальяменто. На западе – Паданская равнина, на севере – Австрия, на востоке – Словения. Древний перекрёсток культур и смешения народов, населённый потомками итальянцев, немцев, славян. Не слишком утончёнными, но трудолюбивыми и добродушными крестьянами.

В сентябре 1943 года измученная войной Италия заключила перемирие с Великобританией и Соединёнными Штатами. И мгновенно подверглась немецкой оккупации. Карниа превратилась в район Operationszone Adriatisches Küstenland (OZAK) – «Оперативной зоны Адриатического побережья» под управлением немецкого гауляйтера. Фактически – стала частью Третьего рейха.

Альпини – тем из них, кто умудрился выжить, не попасть в плен и добраться домой – рейхи, гауляйтеры, фашисты и нацисты стояли уже поперёк горла. Слишком долго они умирали за них в Греции, Африке и России. Альпини оглянулись по сторонам. Вокруг были Альпы. Альпы – это горы. Горы – это родина. А они были горными стрелками. И за Родину привыкли сражаться. Наконец-то почувствовав себя в своей тарелке, альпини оседлали вершины с перевалами и оттуда принялись стрелять по немцам. Стреляли они метко и часто попадали. Помогали им в этом не только родные горы, но и Бог. Плоть от плоти набожных карнийских крестьян, они сразу же получили благословение католического духовенства. Тут наверх вскарабкались местные коммунисты и поинтересовались: не будут ли альпини возражать, если они тоже вместе с ними немножко постреляют? Те не возражали. Сделав скидку на условия военного времени, Бог, в виде исключения, начал помогать и этим безбожникам.

Быть партизанскими мишенями немцам не понравилось. Они по привычке достали огнемёты и пошли жечь деревни. Сжигание деревень, однако, – не лучший способ завоевать симпатии их жителей. В горах же – во всех горах мира, не обязательно итальянских – это, как правило, равносильно тому, чтобы плеснуть ведро бензина в костёр партизанской войны. Теперь партизаны получили одобрение и поддержку даже тех, кто до того предпочитал оставаться нейтральным.

Немцы изменили тактику. В посёлки приходили итальянские фашисты, переодетые в якобы нуждавшихся в ночлеге и припасах партизан. Получив же искомое, – вытаскивали огнемёты. Разозлившиеся не на шутку карнийцы утратили обычное добродушие, трудолюбиво подбадривая нацифашистов пинками ружейных прикладов, окончательно скинули их с гор и провозгласили создание Свободной зоны Карниа.

Явление уникальным не было. Восстания полыхали по всему северу Италии. Ни первой, ни единственной партизанской республикой Карниа не стала. Однако, занимала наибольшую из них площадь. Партизанские бригады ограничились ролью её вооружённых сил и в дела гражданского общества не вмешивались. Правительство же было сформировано путём всеобщих свободных выборов, на которых – впервые за всю итальянскую историю – получили право голоса женщины. Да и вообще, даже по строгим современным меркам, Карниа обладала правовым и демократическим государственным устройством. С пропорциональной налоговой системой, институтом мировых судей, всеобщим обязательным начальным образованием и отсутствием смертной казни.

Ужаснувшись столь беззастенчивому попранию всех их идеалов, немцы понатыкали вокруг границ мятежной республики табличек «Осторожно! Бандиты!» и принялись думать, что с ней теперь делать дальше. Проблема заключалась в том, что через Карнию пролегали стратегически важные пути, связывающие Адриатическое побережье, Паданскую равнину и Австрию. Нет, выбить оттуда партизан немцы, разумеется, могли бы с лёгкостью. У них всё же была регулярная армия, не стеснённая необходимостью считаться с какими-либо моральными ограничениями. Но что потом? Ведь когда солдаты уйдут, – партизаны неизбежно вернутся. Держать же в регионе постоянный и достаточный для эффективного контроля над его территорией войсковой контингент Берлин, учитывая плачевную ситуацию на мировых фронтах, позволить себе не мог.

Тут какой-то немецкий генерал хлопнул себя по лбу, закричал: «Heureka! Ich habe gefunden!» – схватил карандаш, склонился над картой и приписал к названию зоны OZAK одну букву: KOZAK.

Дело в том, что казаков у немцев образовался излишек.

Ещё в 1918 году генерал Пётр Краснов, командующий Донской армией, предложил кайзеровской Германии мир и нейтралитет в обмен на продовольствие, оружие и признание независимости казачьих земель. Остальным белым генералам красновская придумка понравилась не очень, и из командующих его постепенно выперли.

К 1936 году немецкая бюрократическая машина пришла в движение, извлекла Краснова из чрева Парижа, в котором он к тому моменту очутился, и переселила в Германию. Там генерал охмурился идеями национал-социализма и с началом Второй мировой войны принялся скликать казаков под свои – точнее, немецкие – знамёна. Как тех, ещё старых, бежавших от красных из Новороссийска и Крыма, так и новых, никуда не бегавших, но сначала переживших расказачивание, а затем обнаруживших себя на оккупированных немецкими войсками территориях. Следует признать: у казаков имелись веские причины советскую власть недолюбливать. Сумрачный германский гений грамотно сыграл на чувствительных струнах казачьих душ, пообещав им после окончательного решения большевистского вопроса «возвращение всех привилегий, коими владели отцы ваши с древнейших времён; автономию, которая породила вашу историческую славу; неприкосновенность права владеть землёй, обретённой трудами вашими и предков ваших». В общем, понять казачью мотивацию можно. Оправдать, впрочем, значительно сложнее.

– Любо! – сказали казаки и развёрнутой лавой поскакали бить жидов и коммунистов.

Зимой 1943 года, однако, стало понятно, что построение казачьего государства на территории бСССР откладывается на неопределённый срок.

– Нихт любо! – пожаловались немцам казаки.

– Позвольте, – сумрачно возразили сумрачные гении, – у нас договорчик. Вот, пожалуйста, в сноске на тридцать восьмой странице мелким шрифтом: «В случае временной технической невозможности возвращения исконных казачьих земель, немецкое правительство обязуется предоставить равноценную территорию в иной части Европы». Мы от своих обязательств не отказываемся. Но и вам отказаться не позволим!

Юридически неграмотным казакам ничего не оставалось, кроме как сесть на узлы и дожидаться отправки, ибо перешедшая в наступление Красная армия в моральные дилеммы коллаборационистов вникать не желала, а желала ставить их к стенке. Начались казацкие мыканья по Европе. Только лишь немецкие квартирмейстеры в очередной раз присматривали подходящие земельные угодья, как безответственные советские варвары портили все тщательно выстроенные планы, распахивая живописные пейзажи грязными сапогами и танками.

Для германского командования казаки, отступавшие вместе со всеми чадами и домочадцами, превратились в обузу и головную боль. Тут-то Карниа удачно и подвернулось. Ежели натравить казаков на партизан, и первые вторых перебьют, здраво рассудили немцы, то решатся сразу оба вопроса: и земельный и партизанский. Если наоборот партизаны казаков перебьют, – невелика и потеря. При идеальном же раскладе они и вовсе взаимно аннигилируются. Короче говоря, полсотни битком набитых казаками эшелонов двинулись в Италию. Груз, с немецкой точки зрения, скоропортящимся не был, потому ползли они несколько недель. Кормить же кого-либо по дороге в светлое итальянское будущее никто не обещал.

Карнийцев немцы кормить не собирались и подавно. Наоборот – что неудивительно – ввели против партизанской республики экономические санкции. На беду карнийцев, сельское хозяйство их не было самодостаточным. Требовался постоянный товарный обмен с равнинными итальянскими территориями. Если Карниа и не голодала в полном смысле слова, то, во всяком случае, запасы провизии были скудны. И хотя по тайным горным тропам вверх и вниз сновали контрабандистские караваны вьючных женщин, для облегчения труда которых была даже, где возможно, создана система партизанского общественного транспорта, – грядущая зима внушала серьёзные опасения.

В июле 1944 года начали прибывать первые эшелоны с казаками. Зрелище было необычайным настолько, что при виде него партизаны от удивления даже забыли взорвать железнодорожные пути. Казаки были всех разновидностей: донские, кубанские, терские, уральские… Разбираться в их сортах немцы нужным не считали и руководствовались лишь наличием вторичных казачьих признаков: папахи и шашки. Потому среди переселенцев в изобилии попадались чеченцы, армяне, осетины, аварцы, а равно и представители иных народов Кавказа и Средней Азии. Мало того, из почти тридцати тысяч казаков – или, скорее, «казаков» – оружие могли держать менее половины. Вторую половину составляли женщины, старики, дети или просто прибившиеся по дороге беженцы-коллаборационисты всех полов, возрастов и национальностей. Путешествовал этот разномастный табор не налегке, а вместе со скарбом, телегами, арбами, лошадьми, коровами и верблюдами. Объединяло их лишь одно: за время пути все они – и люди и животные – успели изрядно проголодаться.

Первые встречи карнийцев с казаками выглядели так: в деревни, трубя в рога и беспрестанно паля в воздух из оружия всех существовавших на тот момент в мире калибров, моделей и модификаций, влетали на худющих лошадях лихие всадники в немецкой полевой форме, с ног до головы обвешанные шашками, кинжалами, эполетами, папахами, газырями, нагайками, бурками, шароварами, медалями и лампасами любых возможных цветов и оттенков радуги. Хватали всех подозреваемых в симпатиях к партизанам кур и овец, без суда и следствия приговаривали их к немедленному съедению, после чего, всё так же паля в воздух, уносились прочь.

Тут уже пришла очередь удивляться местному немецкому командованию. В Берлин полетели вежливо-возмущённые депеши: вы нам, мол, кого прислали? Мы же заказывали качественных профессиональных карателей, а не этот передвижной цирк с конями.