Личное дело (сборник)

Однако с появлением девицы он определенно встревожился. Это было очевидно. И тревога, как я мог заметить, лишь возросла. Выражение его лица изменилось на удивление резко. И я не мог понять почему. Я еще ни о чем не догадывался и попросту удивился столь разительной перемене в его лице. Он, конечно же, не мог знать, что она была в другой части подвала; но это едва ли объясняло эффект, который произвело ее появление. На секунду показалось, что он вдруг сделался слабоумным. Он разинул рот, будто хотел закричать или просто ахнуть. Но закричал другой. Другим оказался героический товарищ, тот самый, что проглотил записку. С присутствием духа, достойным уважения, он издал предостерегающий вопль:

„Это полиция! Назад! Назад! Бегите и заприте за собой дверь!“

Предостережение было как нельзя кстати, но вместо того чтобы скрыться, девушка продолжала идти вперед, а за ней следовал ее длиннолицый братец в твидовом пиджаке и бриджах – в этом костюме он, бывало, развлекал приунывший пролетариат комическими куплетами. Она не то чтоб не расслышала – в слове „полиция“ невозможно ошибиться, – но будто просто не в силах была остановиться. В ее походке не было легкости и напора видной анархистки-дилетантки, блистающей среди привыкших к бедности профессиональных борцов. Напротив, она вздернула плечи и плотно прижала локти к бокам, словно пыталась съежится внутрь себя.

Она не сводила глаз с Севрина: полагаю, в этот момент она видела в нем мужчину, а не анархиста. И все шла вперед, что в целом – вполне в порядке вещей. При всей напускной независимости девушки ее сословия привыкли думать, что их как-то особенно оберегают, и, в общем, так и есть. Этим чувством защищенности объясняется девять из десяти смелых выходок, которые они себе позволяют. В лице ни кровинки. Настоящее привидение! Только представьте: до нее вдруг доходит жестокая правда, что теперь она – человек, которому приходится убегать от полицейских! Однако причиной ее бледности было скорее негодование, впрочем, были и некоторые опасения за неприкосновенность своей личности, и даже смутный страх грубой силы. Она, само собой, обратилась к мужчине, коим по собственной прихоти восхищалась и перед которым вроде как благоговела, – к мужчине, который не может спасовать и выручит ее из любой передряги».

«Но, – вскричал я, изумленный этим заключением, – если бы это происходило на самом деле – а ведь она и не знала, что это спектакль, – чего она могла от него ожидать?»

Ни один мускул не дрогнул на лице мистера Икс.

«Бог его знает. Мне представляется, что за всю ее жизнь это очаровательное, великодушное и независимое создание не посетила ни одна искренняя мысль; то есть мысль, ни связанная с мелким человеческим тщеславием, ни продиктованная некими общепринятыми представлениями. Так или иначе, но, пройдя несколько шагов, она протянула руку онемевшему Севрину. И это, по крайней мере, не было жестом. То было естественное движение. Чего она от него ждала, кто его знает? Видимо, невозможного. С уверенностью могу сказать, что того, на что он решился еще до ее протянутой в открытой мольбе руки, она не ожидала. Руки протягивать было уже не обязательно. С того момента, как он увидел, что она входит в подвал, он принял решение пожертвовать своей будущей карьерой и сбросить непроницаемую, накрепко прилипшую к нему маску, которую он носил с такой гордостью и…»

«Вы хотите сказать, – в недоумении перебил я, – что это Севрин был тем самым…»

«Да. Самым последовательным и опасным, самым коварным из осведомителей. Профессионалом, просчитывающим каждый шаг. Гением вероломства. К счастью для нас, это был уникальный персонаж. Я же говорю – фанатик. Опять-таки к счастью для нас, он влюбился в доведенные до совершенства невинные жесты этой девушки. Будучи сам актером до мозга костей, он, вероятно, верил в абсолютную ценность условных знаков. То, что этот профессионал угодил в такую дурацкую западню, можно объяснить лишь тем, что два столь всепоглощающих чувства не могут ужиться в одном сердце. Увидев, что опасность угрожает той, что, пусть неосознанно, была вторым актером в этой комедии, он утратил и дальновидность, и проницательность, и умение бесстрастно оценивать ситуацию. Более того, в первый момент он даже перестал владеть собой. Но сумел взять себя в руки, подчиняясь необходимости немедленно что-то предпринять – необходимости, которая казалась ему неотложной. Но что именно? Понятное дело, как можно скорее вытащить ее из этого дома. Намерение это овладело всем его существом. Я вам говорил, что он жутко перепугался. Но боялся он не за себя. Совершенно непредвиденная и преждевременная облава удивила и раздосадовала его. Можно даже сказать – взбесила. Финальную сцену своих предательств он привык разыгрывать с такой искусностью, что его репутация революционера оставалась незапятнанной.

Тем не менее он, видимо, решил доиграть свою роль до конца и не собирался скидывать маску. И только когда он понял, что девушка находится в доме, все его актерское мастерство – и деланное спокойствие, и временно обузданный фанатизм, и маска – все как ветром сдуло приступом паники. С чего бы ему паниковать, спросите вы? Ответ на поверхности. Он вспомнил – или, осмелюсь предположить, никогда и не забывал – о том, что там, на верхнем этаже, Профессор проводит свои опыты в окружении бесчисленных банок из-под „Сухих супов Стоуна“. Пары таких баночек хватило бы, чтобы похоронить нас на месте под грудой кирпичей. Севрин, разумеется, знал об этом. В том, что прекрасно представлял себе, что за человек этот Профессор, сомневаться не приходится. Сколько он перевидал таких персонажей! Или, быть может, он поверил, что Профессор сделает то, что на его месте сделал бы он сам. Так или иначе, эффект был достигнут. Он вдруг заговорил громко и властно:

„Выведите женщину. Немедленно“.

Проговорил он это хрипло, как ворона, – несомненно, сказалось сильное волнение. Через секунду хрипота исчезла. Но эти роковые слова вырвались из сведенного судорогой горла резким, нелепым карканьем. Можно было не отвечать. Спектакль завершился. Но человек, изображавший инспектора, счел необходимым рявкнуть:

„Скоро уведут, вместе с остальными“.

Это была последняя реплика комедийной части этой занимательной истории.

Позабыв обо всех на свете, Севрин шагнул к нему и схватил за лацканы пальто. Видно было, как под тонкой, выбритой до синевы кожей щек гневно ходили желваки.

„Снаружи дежурят ваши люди. Сейчас же уведите даму домой. Слышите? Быстро. А там уже разберетесь с тем, кто наверху“.

„А! Наверху еще кто-то есть, – открыто глумился тот. – Что ж, его приведут немедленно, и он еще успеет застать развязку“.

Но Севрин, не помня себя, на тон даже внимания не обратил.

„Что за идиот вас сюда прислал? У кого там руки чешутся? Испортить все не терпится? Вам что – приказ не растолковали? Вы хоть что-нибудь знаете? Невероятно. Смотрите…“

Он опустил воротник и, засунув руку за пазуху, лихорадочно стал нащупывать что-то под рубашкой, пока не вытащил небольшой квадратный мешочек из мягкой кожи. Видимо, он носил его на шее как нагрудный кошелек, разорванные концы тесемки свисали у него из кулака.

„Загляните внутрь“, – выплюнул он, швыряя кошелек тому в лицо. И сразу же повернулся к девушке. Она стояла за ним молча и совершенно неподвижно. Ее застывшее бледное лицо могло показаться спокойным. Только широко раскрытые глаза были еще больше, еще темнее.

Он говорил быстро, нервно и самоуверенно. Я отчетливо слышал, как он заверил, что сейчас же ей все станет ясно, как белый день. Ничего больше мне разобрать не удалось. Он стоял совсем рядом с ней, но не касался ее даже мизинцем, она же тупо уставилась на него. На мгновение, правда, ее веки опустились медленно и картинно, длинные черные ресницы легли на белую кожу, и казалось, она вот-вот упадет в обморок. Но с места она так и не сдвинулась, даже не покачнулась. Он громко пригласил ее немедленно следовать за ним и, не оглядываясь, направился к двери в конце подвала. И она действительно сделала один-два шага за ним. Конечно, дойти до двери ему не дали. Последовали озлобленные возгласы, завязалась короткая ожесточенная схватка. С силой отброшенный назад, он полетел на нее спиной. Она распростерла руки, изображая смятение, сделала шаг назад, и его голова ударилась об пол как раз рядом с ее ботинком.

Он что-то прорычал в смятении. Но пока он медленно и оцепенело поднимался, истинная картина раскрылась и для него. Мужчина, которому он всунул в руки кожаный мешочек, извлек оттуда узкий голубоватый листок. Он поднял его над головой, и так же, как и после потасовки, воцарилась выжидательная тревожная тишина. Он презрительно бросил бумагу со словами: „Думаю, товарищи, в этом доказательстве нет необходимости“.

Со скоростью мысли девушка схватила порхавший клочок. Развернула обеими руками, просмотрела бумагу. Затем, не поднимая глаз, разжала руки, и листок полетел дальше.

Позже я внимательно рассмотрел сей любопытный документ. Он был подписан весьма высокопоставленной персоной, заверен печатью и завизирован другими высокими официальными лицами нескольких европейских стран. Несомненно, в его ремесле (или лучше сказать „миссии“?) такая охранная грамота могла быть полезна. Даже полиция – за исключением самых высоких чинов – знала его как Севрина, знаменитого анархиста.

Он опустил голову, прикусив нижнюю губу. С ним произошла перемена, Севрин стал задумчив и сосредоточенно спокоен. Однако дышал он тяжело. Бока ходили ходуном, ноздри раздувались, и это странно контрастировало и с мрачным образом монаха-фанатика в молитвенной позе, и с лицом актера, который готовится исполнить то самое страшное, что требует от него роль. Стоя перед ним, вещал Хорн – неистовый, бородатый, как вдохновенный пророк-обличитель в пустыне. Два фанатика. Да они созданы, чтобы понять друг друга. Вы удивлены? Вы, наверное, думали, что они станут с пеной у рта рычать друг на друга?»

Я поспешил возразить, что нисколько не удивлен и ничего такого не подумал; что анархисты вообще – народ для меня совершенно непостижимый, мне не понятны ни мысли их, ни мораль, ни логика, ни чувства, ни даже их физиология. Икс, как обычно, пропустил мое заявление мимо ушей и продолжил: «Хорн разразился длинной тирадой. Он осыпал его суровыми упреками, не утирая слез, которые лились у него из глаз и скатывались по черной бороде. Дыхание Севрина все учащалось. Когда он, наконец, заговорил, все ловили каждое его слово.

„Не будь дураком, Хорн, – начал он. – Мною двигали совсем не те мотивы, что ты мне приписываешь, и тебе это отлично известно“.

И вдруг, в мгновение ока, он изменился, словно окаменел под испепеляющими взглядами.

„Я срывал ваши операции, я обманывал, я предавал вас – по убеждению. – Он отвернулся от Хорна и еще раз повторил свои слова, обращаясь к юной леди: – По убеждению“.

Ни единый мускул не дрогнул на ее лице – это потрясающе. Полагаю, ни один из жестов ее репертуара не соответствовал моменту. Действительно, не часто попадаешь в такие ситуации.

„Это же ясно, как белый день, – добавил он. – Понимаете ли вы, что это значит? По убеждению!“

А она так и стояла не шелохнувшись. Просто не знала, что делать. Но злополучный наш злодей уже готов был дать своей партнерше возможность закончить это представление красивым и правильным жестом.

„Я почувствовал в себе силу изменить вас, чтобы вы разделили мои убеждения“, – страстно говорил он. Казалось, не помнил себя. Сделав шаг к ней, он то ли споткнулся, то ли склонился, чтобы коснуться подола ее платья. И вот настало время подобающего жеста. Она отдернула край юбки от его оскверняющих прикосновений и отвернулась, гордо вздернув подбородок. Это было сыграно великолепно, в этом жесте проявилась и незапятнанная честь, и непорочность высоконравственного дилетанта.

Лучше не придумаешь. На Севрина это, по всей видимости, тоже произвело впечатление, да такое, что он отвернулся. Но теперь перед ним никого не оказалось. Он стал вновь страшно пыхтеть, поспешно пытаясь нащупать что-то в кармане жилета. Затем поднес руку к губам. Он сделал это украдкой и сразу после этого переменился. Из-за затрудненного дыхания он был похож на человека, только что уходившего от погони. Но вот напряженные усилия сменила странная отрешенность, внезапное и полное безразличие. Гонка окончена. Наблюдать дальнейшее мне не хотелось. Я прекрасно знал, чем это закончится. Не говоря ни слова, я взял девушку под руку и повел ее к лестнице.

Ее брат шел за нами. Не успели мы пройти и половины лестничного пролета, как у нее стали подкашиваться ноги, она как будто не могла переставлять их по ступеням. Чтобы подняться, нам пришлось тянуть ее и подталкивать. По коридору она плелась, повиснув на моей руке, согнувшись беспомощно, как старуха. Мы вышли на пустую улицу, через приоткрытую дверь, пошатываясь, как подвыпившие гуляки. На углу остановили пролетку. Старик-кучер с мрачным презрением смотрел на наши попытки усадить ее. За время поездки я дважды почувствовал, как она в полуобмороке обмякает на моем плече. Сидевший напротив юнец в бриджах молчал как рыба и был тише воды ниже травы, пока не спрыгнул с пролетки с ключом от входной двери.

У дверей гостиной девушка высвободила руку и пошла первой, придерживаясь за спинки стульев. Она отшпилила шляпу и, словно это лишило ее последних сил, боком бросилась в глубокое кресло, даже не сняв плаща, уткнулась в подушку. Любящий брат молча возник перед ней со стаканом воды. Она движением руки отстранила его. Он выпил воду сам и отошел в дальний угол, куда-то за рояль. Все было тихо в комнате, где я впервые увидел Севрина, великого антианархиста, очарованного и завороженного безупречными ужимками, что передаются из поколения в поколение и в определенных кругах прекрасно заменяют чувства. Полагаю, те же воспоминания посетили и ее. Плечи ее вдруг затряслись. Нервный припадок чистой воды. Успокоившись, она изобразила твердость: „Как поступают с такими людьми? Что с ним сделают?“

„Ничего. С ним уже ничего не поделаешь“, – уверил я ее, ни капли не солгав. Я знал почти наверняка, что он умер не позднее чем через двадцать минут после того, как поднес руку к губам. Уж если в своем фанатичном антианархизме Севрин зашел так далеко, что он носил в кармане яд, лишь бы враги не смогли совершить правую месть, то он, конечно, позаботился и о средстве, которое при случае не подведет.

Она злобно фыркнула. На щеках выступили красные пятна, глаза лихорадочно блестели.

„Приходилось ли кому-нибудь переживать такой ужас? Только подумать, что этот человек держал меня за руку! Чудовищно! – По лицу пробежала судорога, она еле сдерживала слезы. – Если что-то в этом мире и вызывало во мне доверие, так это высокие помыслы Севрина“.

Тут она начала тихо плакать, и это принесло ей облегчение. Затем, сквозь слезы, даже с некоторой обидой проговорила: „Что это он мне там сказал? „По убеждению!“ Какая подлая насмешка! Что он имел в виду?“

„Этого, моя дорогая юная леди, – мягко сказал я – ни я, ни кто другой не сможет вам объяснить“».

Мистер Икс стряхнул крошку с пиджака.

«И в ее отношении это была святая правда. Зато Хорн, например, все отлично понял; понял и я, особенно после того, как мы посетили жилище Севрина, которое находилось в мрачном переулке высшей степени респектабельного квартала. Хорна знали там как друга, и мы без труда проникли внутрь. Впуская нас, неряшливая горничная вскользь заметила: „Мистер Севрин сегодня не ночевал дома“. Во исполнение долга мы взломали пару ящиков стола и обнаружили кое-какие полезные сведения. Самым интересным открытием стал дневник Севрина; этот человек, занятый таким смертоносным ремеслом, оказывается, имел слабость делать записи самого компрометирующего характера. Его дела и помыслы лежали перед нами без прикрас. Но покойный не был против. Они вообще не бывают против.

„По убеждению“. Да. Еще на заре юности смутное, но страстное чувство человеколюбия довело его до самых суровых крайностей нигилизма и бунтарства. Впоследствии оптимизм его пошатнулся. Он усомнился, запутался. Вы, должно быть, слышали о новообращенных атеистах. Часто именно они становятся опасными фанатиками, при этом суть остается прежней. После того, как он познакомился с нашей барышней, в дневнике стали появляться весьма странные любовно-политические пассажи. Ее величественные ужимки он принял за чистую монету и относился к ним со всей серьезностью. Он мечтал обратить ее в свою веру. Но все это едва ли вам интересно. Что же касается финала, не знаю, помните ли вы – с тех пор прошло довольно много лет, – была такая сенсационная статья „Тайна Гермионовой улицы“. В подвале пустующего дома обнаружен труп мужчины. Расследование. Аресты. Многочисленные версии. Далее – тишина. Характерный финал для безвестных страстотерпцев и мучеников. Все дело в том, что ему не хватило оптимизма. Чтобы стать настоящим бунтарем и непримиримым борцом с социальным строем, нужно, подобно Хорну, быть свирепым, деспотичным, беспощадным, несгибаемым оптимистом».

Он встал из-за стола. Официант поспешил к нему с пальто, второй уже держал наготове цилиндр.

«А что случилось с юной леди?» – спросил я.

«Вы и вправду хотите знать? – удивился он, аккуратно застегивая пальто. – Я, признаться, отправил ей дневник Севрина, и не без умысла. Она отошла от дел, потом уехала во Флоренцию, потом уединилась в монастыре. Не знаю, что она придумает в следующий раз. Да и не все ли равно? Жеманство! Пируэты! Обычные ужимки ее сословия». Тщательно примерившись, он увенчал себя высоким блестящим цилиндром, быстрым взглядом окинул зал, где хорошо одетые люди безмятежно вкушали свой ужин, и процедил сквозь зубы: «И ничего более! Вот почему все они обречены».

Это была моя последняя встреча с мистером Икс. Я стал ужинать в клубе. В свой следующий приезд в Париж я встретил друга, который с нетерпением ждал рассказа о впечатлении, произведенном на меня столь редким образчиком его коллекции. Я поведал ему все, что узнал, и он просиял, гордясь исключительностью своего экземпляра.

«Согласись же, Икс – весьма стоящее знакомство! – взахлеб говорил он, не скрывая восхищения. – Уникальный, изумительный, совершенно великолепный персонаж!» Меня покоробило от его восторгов. Я резко возразил, что цинизм этого человека просто омерзителен.

«Да-да, омерзителен! Чертовски омерзителен! – рьяно согласился мой друг. – Но – каков шутник!» – добавил он, подмигнув.

Это последнее замечание меня смутило. Никак не могу взять в толк, над чем в этой истории можно посмеяться.

Граф

Патетическая история

Vedi Napoli e poi mori[37].

Впервые мы заговорили в Национальном археологическом музее Неаполя, в зале на первом этаже, где представлена выдающаяся коллекция бронзы из Геркуланума и Помпеев. Утонченное совершенство этого наследия античности дошло до наших дней благодаря смертельной ярости вулкана.

Он первым обратился ко мне у знаменитого «Отдыхающего Гермеса», которого мы рассматривали, стоя бок о бок. Ничего глубокомысленного, просто несколько точных комментариев по поводу этой потрясающей скульптуры. Его вкус был скорее природным, чем приобретенным. Безусловно, ему довелось видеть множество произведений искусства и научиться ценить их изящество. Однако его речь не выдавала в нем ни дилетанта, ни знатока. Ненавистное племя. Он говорил как образованный светский человек, непринужденно, как истинный джентльмен.

Мы столкнулись друг с другом через несколько дней. Нет ведь ничего необычного, что мы остановились в одной гостинице. Я не раз замечал его в холле отеля. Судя по всему, он был давним и ценным клиентом. Сердечность и почтительность чувствовались в поклоне управляющего отеля и принимались с привычной вежливостью. Для служащих он был «Граф». Забытый зонтик от солнца, по-моему желтого шелка с белой оторочкой, был обнаружен официантами у входа в обеденный зал. В возникшей неразберихе наш метрдотель в сюртуке с золотым позументом опознал его, и я слышал, как он отправил одного из посыльных, чтобы вернуть его – «Графу». Возможно, он был единственным проживавшим там графом или же удостоился этого звания главным образом за свою проверенную временем приверженность отелю.

После нашего общения в музее (в галерее мрамора, где он, между прочим, без восторга отзывался о бюстах и статуях римских императоров: их лица были слишком резкими и энергичными, по его мнению) мы перекинулись несколькими словами утром, в отеле. Поэтому я не думал показаться назойливым, когда вечером того же дня, обнаружив, что обеденный зал переполнен, я спросил разрешения занять место за его столиком. Судя по спокойной учтивости, с которой он согласился, он тоже так не думал. Он очень мило мне улыбнулся.

Граф ужинал в вечернем жилете, «смокинге» (как он называл его) и при бабочке. Гардероб отличался великолепным покроем, слегка поношен – такой, как и должен быть. Утром ли, вечером, он всегда был подобающе одет. Не сомневаюсь, все его существование было соответствующим – хорошо упорядоченное и привычное, не нарушаемое внезапными событиями. Седые волосы, причесанные назад над высоким лбом, придавали ему облик идеалиста, человека с богатым воображением. Кустистые, но аккуратно подстриженные седоватые усы были приятно золотистыми в середине. Легкий запах очень хорошего одеколона и отличных сигар (аромат которых довольно удивительно было встретить в Италии) доносились до меня через стол. Если что-то и выдавало его возраст, так это глаза. Немного уставшие, с морщинистыми веками. Ему должно было быть около шестидесяти или немногим более. Граф оказался довольно общителен. Я бы не решился назвать его болтливым, но общительным – определенно.

Он рассказал, что много путешествовал, и, перебрав различные климатические зоны, среди которых были и Опатия, и Ривьера, и много других мест, он понял, что больше всего ему подходит климат Неаполитанского залива. Древние римляне, говорил Граф, отлично разбирались в красивой жизни и не зря строили свои виллы на берегах Байи, Вико, на острове Капри. Они перебирались на это побережье ради здорового климата, в сопровождении свиты мимов и флейтистов для услаждения досуга. Он полагал, что знатные римляне были особенно предрасположены к ревматическим болезням.

За все время это было единственное частное мнение, которое позволил себе Граф. И оно не было основано на каких-либо специальных знаниях. О древних римлянах он знал не больше обычного образованного человека. Он рассуждал, исходя из личного опыта. Именно в этом уголке Южной Европы он нашел облегчение от болезненного и опасного ревматического недуга.

Случилось это три года назад. С тех пор он обосновался на берегах залива и останавливался в одном из отелей Сорренто, либо снимал небольшую виллу на острове Капри. У него было пианино, несколько книг, а из потока путешественников со всей Европы он выхватывал себе мимолетных приятелей на день, неделю или месяц. Представляю, как он отправлялся на прогулку по улицам и дорогам, его узнавали попрошайки и владельцы магазинчиков, дети и сельские жители. Граф мог дружелюбно поболтать через забор с крестьянами, а затем вернуться обратно в свой номер или виллу, чтобы, встряхнув седой шевелюрой, усесться за пианино – «так, помузицировать для себя». Ну и конечно, если хотелось чего-то нового, Неаполь был неподалеку – жизнь, движение, вдохновение, опера. Немного развлечений, говорил он, полезно для здоровья. Мимы и флейтисты фактически. В отличие от древнеримских магнатов ему не нужно было отвлекаться от умеренных удовольствий, чтобы ездить в метрополию по делам. Дел у него вообще не было. Вероятно, ему никогда не приходилось решать серьезные проблемы. Это было беззаботное существование с удовольствиями и печалями, подчиняющимися законам природы – женитьбы, рождения, смерти, – соответствующее устоявшимся традициям высшего общества; и защищенное государством.

Он был вдовцом. Но каждые июль и август он пересекал Альпы на шесть недель, чтобы навестить свою замужнюю дочь. Он назвал мне ее имя. Это была известная аристократическая фамилия. У нее был замок в Богемии, я полагаю. Это было все, что мне удалось установить по поводу его национальности. Довольно странно, но свое имя он так никогда и не назвал. Возможно, он считал, что я видел его в списке постояльцев. По правде сказать, я никогда в него не заглядывал. В любом случае он был образцовым европейцем, говорил на четырех языках и обладал изрядным состоянием. Состоянием не слишком большим, что было очевидно и соответственно. Полагаю, огромное богатство было для него чем-то неуместным, эксцентричным и в целом – вульгарным. Также было очевидно, что состояние заработано не им. Чтобы сколотить состояние, нужна некоторая жесткость. Да и темперамент нужен соответствующий. Он был слишком добродушен для борьбы. Свое имение он упомянул лишь мимоходом, в связи со своим застарелым ревматизмом. Задержавшись однажды по неосторожности севернее Альп до середины сентября, он слег на три месяца в этом одиноком загородном поместье с одним слугой и семейной парой смотрителей, которые за ним ухаживали. Граф пояснил, что не держал в этом имении штат прислуги, необходимый для нормальной жизни. Он заскочил туда всего на пару дней, чтобы пообщаться с земельным агентом. Тогда он дал себе обещание не проявлять такого безрассудства. Впредь с первых недель сентября его можно будет застать только на берегах любимого залива.

Путешествуя, порой встречаешь таких одиночек, чье единственное занятие – ожидание неизбежного. Смерти и женитьбы привели их к уединению. Сложно обвинить их в стремлении сделать это ожидание приятным, насколько это возможно. Как он заметил: «В моем возрасте свобода от физической боли весьма важный фактор».

Но не нужно думать, что это был занудный ипохондрик. Граф был слишком хорошо воспитан, чтобы быть кому-то в тягость. Он отлично примечал в людях их маленькие слабости, но делал это без злорадства. Его общество после ужина было легким, приятным и умиротворяющим. Три вечера мы провели вместе. Затем мне пришлось отправиться из Неаполя в Таормину, чтобы присмотреть за серьезно заболевшим другом. Не имея других занятий, Граф пошел проводить меня на вокзал. Я был слегка расстроен, а его праздность частенько принимала довольно милые формы. Но он отнюдь не был бездеятельным.

Он шел вдоль поезда, заглядывая в купе, чтобы найти мне местечко поудобнее. Потом остался побеседовать со мной с перрона. Граф заявил, что начнет скучать по мне уже сегодня вечером. Поэтому он намеревается пойти в городской сад – Villa Nazionale – слушать выступление оркестра, наслаждаться отличной музыкой и разглядывать сливки общества. Как обычно ожидается море народу.

Эта картинка как будто стоит у меня перед глазами: его обращенное ко мне лицо с дружеской улыбкой под пышными усами и добрые усталые глаза. Когда поезд тронулся, он обратился ко мне на двух языках, сначала по-французски, пожелав: «Bon voyage», а затем на своем отличном английском, по обыкновению акцентируя каждое слово, произнес, желая развеять мое беспокойство: «Все – еще – будет – хорошо!»

Я вернулся в Неаполь через десять дней, как только мой друг уверенно пошел на поправку. Не скажу, что я много думал о Графе во время моего отсутствия, но, входя в ресторан отеля, я надеялся увидеть его на привычном месте. Я предполагал, что он мог вернуться в Сорренто к своему пианино, книгам и рыбалке. Он приятельствовал со многими рыбаками и частенько удил с ними. Но среди множества других я разглядел его седую голову и даже издали заметил, что с ним что-то не так. Вместо того чтобы сидеть прямо, разглядывая окружающих с вежливым любопытством, он склонился над тарелкой. Некоторое время я стоял напротив него, пока он не поднял на меня глаза. Взгляд его был немного диковат. Конечно, если такое слово можно употребить в отношении его безупречной облика.

– Ах, мой друг! Это вы? – приветствовал он меня. – Надеюсь, все в порядке?

Граф проявил учтивость, поинтересовавшись здоровьем моего друга. Он и всегда был любезен, той любезностью, что присуща людям по-настоящему благородным. Но в этот раз это стоило ему усилий. Попытки продолжить общий разговор ни к чему не привели. Возможно, Граф был просто не в духе. Но прежде чем я смог сформулировать вопрос, он пробормотал:

– Вы застали меня сильно опечаленным.

– Очень сожалею, – сказал я, – надеюсь, с близкими все в порядке?

– Спасибо, что спросили. Но дело в другом. Слава богу, трагических новостей нет. – И он замер и даже, казалось, затаил дыхание. Затем, подавшись немного вперед, он странным тоном, выдающим сильное душевное смятение, сделал признание: – Дело в том, что я попал, как бы это сказать, в отвратительную историю.

Для уравновешенного человека, чья речь всегда отличалась сдержанностью, сила такого эпитета была довольно пугающей. Мне казалось, что слово «неприятная» вполне описывает худшее, что может случиться с людьми его типа. А тут еще и «история». Невероятно! Но такова природа человека: иногда мы склонны верить в худшее. Признаюсь, я украдкой наблюдал за ним, размышляя, что же могло произойти. Однако мои худшие подозрения тут же рассеялись. Присущий ему аристократизм заставил меня отбросить мысли о каких-либо сомнительных или порочащих Графа ситуациях.

– Это очень серьезно. Очень серьезно, – продолжил он нервно, – я расскажу все после ужина, если не возражаете.

Я выразил свое полное согласие легким кивком и ничем более. Хотелось, чтобы Граф понял, что я не стану настаивать, если он вдруг передумает. Мы продолжили болтать о посторонних вещах, но в разговоре чувствовалась напряженность, весьма нехарактерная для наших вечерних бесед. Я заметил, что, когда он подносил ко рту кусочек хлеба, рука его слегка дрожала. Насколько я разбирался в Графе, такой симптом был по меньшей мере настораживающим.

В курительной комнате он не медлил ни минуты. Как только мы заняли наши привычные места, он облокотился на поручни кресла и посмотрел мне прямо в глаза.

– Помните, – начал он, – тот день, когда вы уехали? Я еще сказал, что собираюсь вечером в Villa Nazionale послушать музыку.

Конечно, я помнил. Красивое стареющее лицо, удивительно свежее для его возраста, не омраченное никакими невзгодами, на мгновение показалось осунувшимся и изможденным. Будто тень пробежала по его лицу. Выдержав пристальный взгляд, я отхлебнул кофе. Граф рассказывал, не упуская ни малейших подробностей, наверное для того, подумал я, чтобы справиться с волнением.

Покинув вокзал, он зашел в кафе съесть мороженого и просмотреть газету. Затем вернулся в гостиницу и, переодевшись, поужинал с большим аппетитом. После ужина он переместился в холл, выкурить сигару. Там поболтал с дочерью ведущего тенора театра Сан-Карло и его супругой – «милой дамой». В тот день оперы не давали, и они тоже собирались вечером в Villa. Вскоре они туда и направились. Вот и славно.

Собравшись последовать их примеру – а уже была половина десятого, – Граф вспомнил, что у него при себе довольно крупная сумма денег. Поэтому он решил зайти в офис и внести большую ее часть в кассу отеля. Сделав это, он взял пролетку и отправился на набережную. Расплатившись, он немного прогулялся и вошел в парк со стороны Ларго ди Витторио.

Граф посмотрел на меня очень пристально. По его взгляду я понял, насколько он на самом деле восприимчив. Мельчайшие детали того вечера сохранились в его памяти, будто бы исполненные какого-то мистического смысла. И если он не упомянул цвет лошади и внешность извозчика, то только по причине излишнего волнения, с которым, кстати, мужественно боролся.

Как я уже упоминал, Граф вошел в парк со стороны Ларго ди Витторио. Villa Nazionale – это городской парк отдыха со множеством лужаек, кустов и цветочных клумб. Он раскинулся между домами, стоящими вдоль Ривьера ди Чиаджа, и берегом залива. Во всю его длину тянутся почти параллельные аллеи деревьев – это стоит отметить особо. Со стороны Ривьера ди Чиаджа, совсем рядом с оградой парка, проходит трамвайная линия. Сад и море разделяет довольно широкая набережная, в хорошую погоду здесь прогуливается модная публика, а за невысокой каменной оградой с мягким шелестом плещется Средиземное море.

Набережная – важная часть ночной жизни Неаполя. По вечерам на ней всегда полно экипажей, чьи фонари словно рой двигающихся парами светлячков. Одни еле тащатся, другие быстро мчатся под тонкой неподвижной линией электрических фонарей, очерчивающих берег. Высоко над землей, над гулом голосов, громадами домов и блеском огней, завис, простираясь над безмолвной чернотой моря, еще один сверкающий рой – из звезд.

Сам сад освещен не очень хорошо. Наш друг двигался в теплом полумраке в направлении светящегося в отдалении пространства, чье холодное голубоватое сияние разливалось во всю ширину парка. Сквозь темные стволы деревьев и чернеющую массу листвы это волшебное место дышало мелодичными звуками, которые перемежались порывами духовых, внезапным грохотом железа и глухим дрожащим гулом.

По мере приближения все эти звуки сливались в замысловатую какофонию, в которой музыкальные фразы уверенно прорывались сквозь приглушенный шум голосов и шарканье по гравию танцевальной площадки. Огромная толпа, погруженная в облако электрического света, будто в ванну с легкой светящейся жидкостью, изливаемой из сияющих сфер, колыхалась вокруг оркестра. Еще несколько сотен сидели поодаль в расставленных почти ровными кругами креслах, подставляя себя волнам благозвучия, уходящим дальше в темноту. Граф слился с толпой, предавшись вместе с ней безмятежному блаженству. Он наслаждался музыкой и рассматривал окружающих. Все из приличного общества: матери с дочерьми, родители с детьми, юные дамы со своими кавалерами. Все они болтали, улыбались, кивали друг другу. Множество очаровательных лиц и красивых нарядов. Попадались, конечно, и более оригинальные персонажи: седовласые, седоусые старики и офицеры в форме, толстяки и невероятно худые. Но больше всего было, сказал Граф, итальянских юношей южного типа, с бесцветными гладкими лицами, маленькими черными как смоль усиками и влажными черными глазами. Глазами, которые прекрасно могут излучать как вожделение, так и угрозу.

Выбравшись из толпы, Граф присел за столик на террасе кафе и заказал лимонад. За столиком уже сидел молодой человек именно такого типа. Юноша угрюмо смотрел на стоящий перед ним пустой стакан и, подняв взгляд лишь однажды, быстро опустил глаза и нахлобучил шляпу. Вот так – тут Граф изобразил жест человека, надвигающего шляпу на самые брови, и продолжал:

– Я подумал про себя, он, видимо, чем-то опечален, что-то у него не так. У молодых людей ведь свои проблемы. Я не особо его рассмотрел. Заплатив за лимонад, я удалился.

Пока Граф прогуливался неподалеку от оркестра, ему показалось, что он дважды видел этого юношу в толпе. Один раз их глаза встретились. Вполне вероятно, это все-таки был его недавний сосед по столику. Но вокруг было так много похожих молодых людей, что Граф не был до конца уверен. Однако он не придал этому особого значения, разве только его поразило нескрываемое раздражение и досада на лице юноши.

Вскоре, устав от ощущения несвободы, которое случается испытать в толпе, Граф стал понемногу удаляться от оркестра. В отличие от суеты концертной площадки, мрачные аллеи манили обещанием одиночества и прохлады. Он пошел по одной из них, шагая неспешно, пока звук оркестра не стал еле слышен. Тогда он пошел в обратном направлении. Спустя некоторое время он опять повернулся. Так он проделал несколько раз, пока не заметил, что на одной из скамеек кто-то сидит.

Скамейка располагалась как раз между двумя фонарными столбами, в полумраке.

На краю сиденья, откинувшись на спинку, сидел человек. Ноги его были вытянуты, руки сложены, голова поникла на грудь. Он не шевелился, будто уснул. Но когда Граф проходил мимо в следующий раз, поза его изменилась: теперь он сидел, наклонившись вперед, локти упирались в колени, пальцы раскатывали сигарету. Поглощенный этим занятием, он не поднимал глаз.

Граф продолжал свой неспешный моцион, удаляясь от оркестра. Нетрудно представить себе, как он предается наслаждению (хотя и с присущей ему сдержанностью) благоуханием южной ночи и смягченными расстоянием звуками музыки.

Спустя некоторое время Граф приблизился к человеку на скамейке в третий раз. Он по-прежнему сидел в той же понурой позе, упершись локтями в колени. Высокий воротник и манжеты его рубашки были единственными светлыми пятнами в полутьме. Граф сказал, что заметил, как человек вскочил, будто бы собираясь уйти. Но не успел он и подумать, как мужчина уже стоял перед ним и спрашивал низким вежливым голосом, не будет ли сеньор так любезен дать ему прикурить.

Граф ответил на просьбу учтивым: «Конечно», – и опустил руки с намерением исследовать карманы брюк в поисках спичек.

– Я опустил руки, – сказал он, – но до карманов так и не добрался. Я почувствовал давление вот здесь. – Граф указал пальцем на точку под грудной костью – то самое место, откуда самураи начинают харакири, ритуальное самоубийство, совершаемое вследствие позора, оскорбления, несовместимого с тонкой душевной организацией.

– Я взглянул вниз, – продолжил Граф голосом с нотками благоговейного ужаса, – и что я вижу? Нож! Длинный нож…

– Вы же не хотите сказать, – воскликнул я в изумлении, – что вас вот так запросто ограбили в парке Вилла в пол-одиннадцатого вечера, в двух шагах от тысяч людей!

Он кивнул несколько раз, глядя на меня в упор.