Личное дело (сборник)

Они гребли из последних сил. Их глаза закатывались, языки вывалились. Солнце еще не достигло зенита, когда Мафиль прохрипел: „Завалим его, Симон. Лучше пулю словить, чем помирать тут на веслах от жажды, голода и усталости!“

Он хрипел, но не переставал грести. Симон тоже не отставал. Я ухмыльнулся. Ну и ну! Да эти двое, оказывается, любят жизнь и свой подлый мирок так же, как и я, черт возьми, любил свою, пока они не испоганили ее своими лозунгами. Я дождался, пока они вконец выдохлись, и только тогда указал им на корабль, что виднелся на горизонте.

Ха! Видели бы вы, как они оживились, с каким рвением снова принялись за дело! Я следил за тем, чтобы они держали курс на корабль. Их как подменили. От подобия жалости, что я было к ним испытывал, не осталось и следа. С каждой минутой они все больше и больше напоминали себя прежних. Они посмотрели на меня – их глаза я и сейчас помню очень хорошо. Они были счастливы. Они улыбались.

„Что ж, – сказал Симон, – упорство этого парнишки спасло нам жизнь. Если б не он – вряд ли мы догребли бы до открытого моря, где ходят корабли. Товарищ, я прощаю тебя. Я восхищаюсь тобой“.

А Мафиль завопил с носа: „Мы в неоплатном долгу перед тобой, товарищ! Ты – прирожденный вождь!“

„Товарищ!“ Месье! До чего ж ладное слово! А из-за таких, как эти двое, оно стало бранным. Я смотрел на них и вспоминал их ложь, и обещания, и угрозы, все дни своих страданий. Почему они не оставили меня в покое, когда я вышел из тюрьмы? Глядя на них, я понял, что, пока они живы, свободы мне не видать. Никогда. Ни мне, ни другим парням с горячим сердцем и неокрепшим умом. Я ведь знаю, что умом я слаб, месье, особенно когда выпью. Черное бешенство обуяло меня – гнев высочайшего градуса, но социальная несправедливость тут была уже ни при чем. О, нет!

„Я должен быть свободен!“ – в исступлении крикнул я.

„Vive La Liberté! – завопил подонок Мафиль. – Mort aux bourgeois, которые отправляют нас в Кайенну! Скоро они узнают, что мы на свободе!“

И небо, и море до самого горизонта будто окрасились багровым, вокруг лодки все стало кроваво-красным. В висках стучало так громко, что я удивлялся, как они не слышат. Неужели не слышат? Неужели не понимают?

Тут Симон спросил: „Может, уже приплыли?“

„Да, – сказал я. – Приплыли“. Мне было жаль его; ненавидел-то я другого. С громким вздохом выбрав весло, он поднял руку вытереть лоб – как человек, выполнивший свою работу, – и тут я спустил курок револьвера и вот так, с колена, попал ему прямо в сердце.

Он рухнул, голова свесилась за борт. Я даже не взглянул на тело. Второй пронзительно закричал. Вопль ужаса. И снова тишина.

Он сполз по банке на колени, поднял сжатые ладони к лицу, в мольбе. „Пощади, – прошептал он чуть слышно. – Пощади меня, товарищ!“

„Эх, товарищ, – негромко отвечал я, – да, товарищ, конечно. Только крикни „Vive l’anarchie!“

Он вознес лицо и руки к небу и широко раскрыл рот в вопле отчаяния. „Vive l’anarchie! Vive…“

Пуля прошила голову насквозь, и он рухнул замертво.

Я вышвырнул обоих за борт. Туда же отправился и револьвер. Тихо опустился на банку. Наконец-то свобода! Наконец! Меня охватило такое безразличие ко всему, что я упустил из виду приближающееся судно. Должно быть, я просто уснул. Вдруг послышались крики, и я увидел над собой корабль. Меня взяли на борт, а шлюпку привязали за кормой. Кроме капитана-мулата, все остальные на судне были неграми. Он единственный знал несколько слов по-французски. Я так и не разобрался, кто они и куда направляются. Каждый день мне давали сносную еду, при этом нередко обсуждали меня на своем языке, что мне совершенно не нравилось. Может, они собирались бросить меня за борт, чтобы завладеть шлюпкой. Когда мы проходили мимо этого острова, я спросил, обитаем ли он. Капитан сказал, что на нем есть какое-то жилье. Что-то вроде фермы, насколько мне удалось понять. Я попросил высадить меня, а шлюпку оставить себе, в благодарность за участие. По-моему, именно этого они и хотели. Остальное вы знаете».

После этих слов он окончательно перестал владеть собой, быстро заходил взад и вперед, пока наконец не перешел на бег; он размахивал руками как ветряная мельница, и его восклицания были похожи на бред. Суть их сводилась к тому, что он ничего, ничего не отрицает. Мне оставалось только сидеть в стороне и повторять: «Calmez vous, calmez vous», – пока его возбуждение не выдохлось.

Должен признаться, что уже после того, как он заполз под свою москитную сетку, я еще долго не уходил. Он умолял меня не оставлять его одного; и я – во имя человечности – сидел с ним, как с беспокойным ребенком, пока он не уснул.

В общем и целом я склоняюсь к тому, что анархист в нем сидел куда глубже, нежели он готов был признаться себе или мне. И потому, оставив за скобками его особенную во всех отношениях историю, Поля можно поставить в один ряд со многими анархистами. Горячее сердце, неокрепший ум – вот альфа и омега этой трагедии. Правда в том, что неразрешимые противоречия и гибельные конфликты тлеют в каждой душе, открытой для чувств и страстей.

Я наводил справки и могу подтвердить, что историю о бунте каторжников он изложил во всех подробностях и совершенно правдиво.

По возвращении в Орту из Кайенны, я видел «анархиста» еще раз. Выглядел он не лучшим образом. Он еще больше исхудал, и его болезненная бледность была заметна даже под пятнами сажи, неизбежными для людей его профессии. Очевидно, рацион из мяса головного стада компании (в неконцентрированном виде) не подходил ему совершенно.

Мы встретились в Орте на причале; я пытался уговорить его оставить катер там, где он пришвартован, и немедленно ехать со мной в Европу. Приятно было представить изумление и ярость выдающегося управляющего, когда он узнает о побеге. Но он был непоколебим.

«Вы же не собираетесь остаться тут навсегда!» – воскликнул я. Он покачал головой.

«Я умру здесь», – сказал он. И добавил, нахмурившись: «Подальше от них».

Иногда я представляю, как он лежит с открытыми глазами на своей упряжи среди инструментов и ржавого железа – когда-то анархист, а ныне раб хозяйства Мараньон, – и смиренно ждет сна, что «бежит от него», как он выражался в своей неповторимой манере.

Осведомитель

История ироническая

Мистер Икс приехал ознакомиться с моей коллекцией китайской бронзы и фарфора. О его визите я узнал заблаговременно из письма своего давнего парижского приятеля.

Приятель мой тоже коллекционер. Но собирает он не фарфор с бронзой, не картины или медали и не марки – то, что могло бы с выгодой уйти с молотка, его не интересует. Наверное, он бы искренне удивился, если б его представили коллекционером. Тем не менее по природе своей он именно что собиратель. И собирает он знакомства. Дело это деликатное. Он вкладывает в него всю страсть, целеустремленность и терпение истинного собирателя раритетов. В его коллекции нет королевских особ – видимо, он считает их недостаточно редкими и стоящими внимания. Но, за этим исключением, он встречался и общался с каждым, кто по той или иной причине представлял интерес. Он их наблюдает, выслушивает, пальпирует, обмеряет и помещает воспоминания о них в галереи своей памяти. Он оплел сетями всю Европу и неустанно путешествует, пополняя свою коллекцию незаурядных личных знакомств.

Так как он богат, имеет связи и свободен от предубеждений, его довольно обширная коллекция включает объекты (или лучше выразиться «субъекты»?), ценность которых недоступна пониманию большинства, поскольку всенародной известностью они не пользуются. Такими экземплярами мой друг, разумеется, гордится больше всего.

О мистере Икс он писал: «Это величайший бунтарь (révolté) нашего времени. Он известен как писатель-революционер, чья беспощадная ирония разоблачает прогнившую сущность самых уважаемых государственных институций. Он умудрился снять скальп с каждой сановной головы и испепелить на костре своего остроумия всякое общепринятое мнение и все привычные нормы буржуазной морали. Кто не помнит его пламенных революционных памфлетов? Багровыми тучами оводов внезапно налетали они, способные обескровить любую державу континентальной Европы. Этот радикальный писатель был еще и активным вдохновителем тайных сообществ, серым кардиналом, который стоял за самыми отчаянными акциями: ожидаемыми и внезапными, состоявшимися и разоблаченными. И мало кто мог бы его в этом заподозрить. Вот почему ветеран многих подпольных кампаний и по сей день среди нас: отошедший от дел, он живет под защитой репутации самого непримиримого публициста за всю историю».

Так отрекомендовал мистера Икс мой друг и, прибавив, что тот – глубокий ценитель бронзы и фарфора, попросил показать ему мою коллекцию.

Икс появился ровно в назначенный час. Мои сокровища выставлены в трех просторных комнатах без ковров и занавесок. В комнатах нет другой мебели, кроме этажерок и стеклянных шкафов, содержимое которых обеспечит безбедное будущее моим наследникам. Я не позволяю зажигать здесь огонь, опасаясь возгорания. Помещения отделены от дома огнеупорной дверью.

Стоял лютый холод. Мы остались в пальто и шляпах. Внимательный взгляд, небольшие, широко посаженные глаза, продолговатое лицо и римский нос – таков был мистер Икс. Часто переступая своими миниатюрными ножками, он со знанием дела осматривал мою коллекцию. А я со знанием дела смотрел на него. Снежно-белые усы и эспаньолка делали смуглый цвет его кожи темнее. В меховом пальто и блестящем цилиндре этот страшный человек смотрелся франтом. Полагаю, он принадлежал к благородной фамилии и, если бы захотел, мог величать себя Виконтом Икс де ла Зет. Ни о чем, кроме бронзы и фарфора, мы не говорили. Он был мне крайне признателен. Расстались мы по-дружески.

Не знаю, где он остановился. Думается, человек он был одинокий. У анархистов, наверное, не бывает семей, по крайней мере в нашем понимании этого общественного института. Ведь если создается семья по зову человеческой природы, то регулируется она все равно законом и потому неприемлема, невозможна для анархиста. Как хотите, но анархистов мне до конца не понять. Остается ли анархист таким уж анархистом наедине с самим собой, отправляясь, скажем, спать? Когда он готовится ко сну, кладет голову на подушку, укрывается одеялом, думает ли он о «шурум-бурум женераль», как говорят на парижских улицах – то бишь о занимающейся заре вселенского бунта? А ежели думает, то как ему удается уснуть? Если б я обратился или, вернее, ударился в такую веру, то утратил бы не только покой и сон, но и всякую способность заниматься житейскими делами. У меня не было бы ни жены и детей, ни друзей, а о коллекционировании китайского фарфора и бронзы и речи бы не шло. Впрочем, не знаю. Знаю только, что господин Икс ужинал в превосходном ресторане, куда частенько захаживал и я.

Под цилиндром оказался узел собранных на макушке седых волос, который довершал его своеобразный облик – драматический рельеф лицевой части черепа со всеми выступами и впадинами прикрывала личина совершенной невозмутимости. Смуглые сухие руки выдвигались из широких белых манжет и с механической точностью то отламывали кусок хлеба, то наливали в бокал вино. Голова и корпус над столом оставались в полной неподвижности. Этот поджигатель, этот великий пропагандист был крайне скуп на проявления живости и теплоты. Голос у него был довольно низкий, скрипучий, невыразительный и монотонный. Разговорчивым его не назовешь, но, будучи человеком бесстрастным и спокойным, он мог как с готовностью поддержать беседу, так и прекратить ее в любой момент.

Собеседник он был в высшей степени незаурядный. Признаюсь, во время мирной беседы за обеденным столом я испытывал некоторое волнение: напротив меня сидел человек, чье ядовитое перо отравило существование по крайней мере одной монархии. Это из тех его деяний, что были известны общественности. Но я знал больше. От своего друга мне было доподлинно известно то, о чем блюстители общественного порядка в Европе в лучшем случае только подозревали или смутно догадывались.

Он вел двойную жизнь, и вторая была, так сказать, подпольная. Каждый вечер, когда мистер Икс сидел за ужином напротив меня, вторая сторона его жизни возбуждала мое естественное любопытство. Я – тихое и миролюбивое дитя цивилизации, и мне не знакомы иные страсти, кроме коллекционирования вещей. Вещи эти должны быть редкими и изысканными, пусть и до безобразия. Китайская бронза бывает безобразно дорогой. И вот передо мной экспонат из коллекции моего друга – редчайшее чудовище. Чудовище, конечно, лощеное и в некотором роде даже изысканное – в том, что касается его чарующей невозмутимости. Но не из бронзы. И даже не из Китая. Будь он китайцем, его можно было бы отстраненно созерцать чрез бездну расовых различий. Но это был европеец из плоти и крови, с хорошими манерами, в пальто и шляпе, как у меня, и даже гастрономические предпочтения у нас были похожи. Такие мысли пугали меня.

Однажды в разговоре он обронил небрежно: «Только террор и насилие способны исправить человечество».

Только представьте себе эффект подобного утверждения, произнесенного эдаким субъектом, на человека моего склада, чье мировоззрение зиждется прежде всего на учтивой взыскательности в выборе круга общения и развитом художественном вкусе. На меня, кому все виды и формы насилия казались такой же выдумкой, как и великаны, людоеды, гидра о семи головах и прочие герои, невероятным образом влияющие на ход событий в сказках и легендах.

Сквозь оживленный гул голосов и звон посуды фешенебельного ресторана мне вдруг почудился мятежный ропот голодных масс.

Я человек впечатлительный и тотчас дал волю воображению. Мой покой нарушило видение: на освещенный мириадами электрических огней опустилась тьма, а в ней – ввалившиеся от голода рты, обезумевшие глаза. Видение это не только напугало, но и возмутило меня. Мой собеседник отламывал кусочки белого хлеба, и безмятежность, с которой он это делал, только усиливала мое раздражение.

Мне достало смелости спросить, отчего же голодающий пролетариат Европы, которому он проповедовал бунт и насилие, так и не возмутился беззастенчивой роскошью его жизни. «Такой вот жизни», – пояснил я, обводя взглядом залу и задержав его на бутылке шампанского, в котором мы редко отказывали себе за ужином.

Он и бровью не повел.

«Разве я наживаюсь на их поте и крови? Я что, по-вашему, спекулянт или капиталист? Или я сколотил состояние на голоде и слезах бедняков? Нет! И они прекрасно это знают. И ничуть мне не завидуют. Угнетенные народные массы великодушны к своим вождям. Все, что у меня есть, я заработал своими сочинениями; не миллионами листовок, даром розданных нищим и бесправным, но стотысячными тиражами, которые раскупали откормленные буржуа. Видите ли, мои обличительные тексты в свое время были на пике моды, их читали с удивлением и ужасом, закатывая глаза на особенно проникновенных строках… или покатываясь со смеху над моими остротами».

«Да, – согласился я. – Конечно, помню; и должен признаться, никогда не понимал, почему ваши произведения пользовались такой нездоровой популярностью».

«Неужели вы до сих пор не поняли, что этот класс, сплошь состоящий из бездельников и эгоистов, любит бесчинства? Даже когда они творятся за их счет. Вся жизнь их есть поза и рисовка, они не способны понять силу и опасность мыслей и прямых, откровенных слов. Для них это лишь игра ума и чувства, рафинированная блажь. Достаточно вспомнить, как относилась старая французская аристократия к философам, чьи речи предвосхитили Великую революцию. Даже в Англии, где еще сохранились остатки здравого смысла, демагогу стоит лишь кинуть клич, погромче да попротяжнее, и этот самый класс не заставит себя долго ждать. Вы, англичане, тоже любите бесчинства. Демагог увлекает за собой дилетантов, этаких любителей сильных эмоций. А дилетанты они потому, что для них это – самый простой способ убить время и потешить тщеславие. Глупое тщеславие – желание идти в ногу с идеями дня грядущего. Дилетанты, они везде одинаковы – так, например, славные и при иных обстоятельствах безобидные люди будут восторгаться вашей коллекцией, не имея ни малейшего представления, в чем же на самом деле состоит ее исключительность».

Я задумался. Как это верно! И какая беспощадная иллюстрация горькой истины. Мир полон таких людей. И пример французской аристократии в преддверии Революции тоже весьма красноречив. Я не мог оспорить его точку зрения, но его цинизм сильно обесценивал сказанное в моих глазах. Цинизм всегда неприятен. Однако, признаюсь, я был впечатлен. Хотелось найти такие слова, чтобы, с одной стороны, они не прозвучали как согласие, с другой – не приглашали к спору.

«Вы же не хотите сказать, – небрежно заметил я, – что настоящие революционеры прибегают к помощи подобных безрассудных личностей?»

«Это не совсем то, что я сказал. Я говорил о ситуации в целом. Но раз уж вы интересуетесь, то могу заверить, что такого рода содействие революционерам более или менее осознано оказывается повсюду. И даже в этой стране».

«Невозможно! – отчаянно запротестовал я. – Таких игр с огнем мы себе не позволяем».

«И все же вы более других можете себе это позволить. Замечу также, что женщины если и не готовы играть с огнем, то шальную искру не пропустят».

«Это шутка?» – с улыбкой спросил я.

«А что вам кажется забавным? – сухо спросил он. – Я как раз думал о примере. O! Вот, сравнительно безобидный случай…»

Тут я весь обратился в ожидание. Я неоднократно пытался подвести разговор к его, так сказать, подпольной деятельности. Само слово между нами уже прозвучало. Но на мои поползновения он всегда реагировал с невозмутимым спокойствием.

«И в то же время, – продолжал мистер Икс, – этот пример даст вам представление о трудностях, которые возникают в подпольной, как вы изволили выразиться, работе. Порой справиться с ними нелегко. Естественно, между членами организации нет субординации. Нет никакой строгой системы».

Это меня поразило, но удивление быстро прошло. Разумеется, среди радикальных анархистов не может быть никакой иерархии, никакого единоначалия. К тому же мысль о том, что среди анархистов царит анархия, успокаивала. Такой уклад едва ли способствовал их продвижению.

Неожиданный вопрос мистера Икс застал меня врасплох: «А знакома ли вам Гермионова улица?» Я неуверенно кивнул. За последние три года эта улица преобразилась до неузнаваемости. Название осталось тем же, но ни единого кирпича или камня с прежних времен не осталось. Он говорил о старой улице: «Помните, там по левую руку стоял ряд двухэтажных кирпичных домов, задние дворы которых выходили на крыло крупного государственного учреждения? Сильно бы вы удивились, узнав, что в одном из этих домов был центр анархистской пропаганды и подпольной деятельности, как вы это называете».

«Нисколько», – ответил я. На моей памяти Гермионова улица никогда не считалась особенно респектабельной.

«Этот дом находился в собственности одного влиятельного государственного чиновника», – добавил он, пригубив шампанское.

«Ну конечно!» – воскликнул я, теперь уже не веря ни единому слову.

«Он, разумеется, там не жил, – продолжил мистер Икс, – но с десяти утра до четырех дня этот господин находился по соседству – в прекрасно обставленном личном кабинете в крыле того самого государственного учреждения, которое я упомянул. Для точности поясню, что формально здание на Гермионовой улице принадлежало его совершеннолетним детям, сыну и дочери. Дочь была красотка, но отнюдь не в вульгарном смысле. Юности всегда присуще обаяние, но эта девушка пленяла не только юностью, чей цвет был пышнее обычного, но и соблазнительной восторженностью, независимостью и смелостью мысли. Полагаю, все эти образы она примеряла так же, как и свои броские платья, и с той же целью: любой ценой утвердить свою индивидуальность. Вы же знаете, ради этого женщины могут зайти весьма далеко. И она дошла почти до предела. Она усвоила все жесты и ужимки, сопутствующие революционным убеждениям, в ее распоряжении был полный арсенал чувств: жалость, гнев, возмущение бесчеловечностью и пороками класса, к которому сама она принадлежала. Все вышеперечисленное шло этой удивительной натуре так же, как и ее оригинальные наряды. Оригинальные ровно настолько, чтобы обозначить свое презрение к мещанским вкусам откормленных «хозяев жизни». Лишь обозначить – не более того. Слишком усердствовать в этом направлении было бы неуместно, сами понимаете. При этом, будучи совершеннолетней, она имела полное право отдать свой дом в распоряжение рабочих-революционеров».

«Да вы шутите!» – вскрикнул я.

«Ничуть. И это был весьма разумный жест. Как бы иначе они заполучили этот дом? Люди они небогатые. К тому же с агентом по недвижимости сразу возникли бы трудности, ему понадобились бы рекомендательные письма и прочие официальные бумаги. С революционерами она познакомилась, изучая жизнь бедных кварталов (еще один жест – милосердия, личного участия, все согласно тогдашней моде). Важным преимуществом было местоположение – ведь Гермионова улица, как вам известно, находится достаточно далеко от неблагонадежной части города, жители которой – под особым надзором полиции.

На первом этаже находился итальянский ресторанчик, настоящий клоповник. Владелец легко согласился продать заведение. Рестораном занялись члены группы – мужчина-повар и его соратница. Товарищи могли обедать здесь же, не выделяясь среди других посетителей. Тоже преимущество. Второй этаж занимало Агентство артистов эстрады – захудалое такое, для артистов заштатных кабаре. Помню, владельца звали Бомм. Его не трогали. Наоборот, было удобно, что целый день туда-сюда снуют толпы подозрительных типов: жонглеры, акробаты, певцы, певички и тому подобное. Естественно, полиция уже не обращала внимания на новые лица. А вот верхний этаж пустовал, и это было очень кстати».

Икс прервался, чтобы размеренными движениям бесстрастно атаковать шарик мороженого, который официант только что поставил на стол. Он осторожно проглотил несколько ложечек ледяного лакомства и спросил: «Вы когда-нибудь слышали о „Сухих супах Стоуна“?»

«О чем, простите?»

«Незадолго до этого, – размеренно продолжал Икс, – в продаже появился новый продовольственный продукт. Несмотря на массированную рекламу в газетах, широкому потребителю продукт не пришелся по вкусу. Предприятие вылетело в трубу, как у вас здесь выражаются. Оставшиеся на складах запасы распродавали за бесценок. Наши революционеры приобрели какую-то часть, и, вуаля, торговый дом „Сухие супы Стоуна“ открылся на верхнем этаже. Вполне себе уважаемый бизнес. Вещество – желтый порошок крайне неаппетитного вида – фасовали в большие квадратные банки, по шесть в одной коробке. Если кто вдруг приходил за супом, заказ, конечно же, выполняли. Но особенно хорош порошок был тем, что в нем было очень удобно прятать. Время от времени такую вот специальную коробку загружали в фургон и отправляли за границу под самым носом у дежурящего на углу полисмена. Понимаете?»

«Думаю, да», – подтвердил я, выразительно кивнув на остатки мороженого, медленно таявшего на тарелке.

«То-то и оно. Но коробки выручали и в других случаях. В подвале или, точнее, в кладовой стояло два печатных станка. Немало революционной литературы самого взрывоопасного толка было вынесено из стен этого здания в ящиках из-под „Сухих супов Стоуна“. Брат нашей милой анархистки тоже нашел себе там занятие. Он писал статьи, помогал набирать шрифт, снимал листы с печатного станка и всячески ассистировал ответственному за типографию, весьма способному молодому человеку по имени Севрин.

Идейным вдохновителем этой группы был фанатик социальной революции. Он уже умер. Он был гениальным гравером и офортистом. Вы наверняка видели его работы. Они сейчас пользуются большим спросом среди отдельных любителей. Он начал с революции в своем искусстве и стал настоящим революционером после того, как его жена и ребенок умерли в нужде и страданиях. Он говорил, что их убила буржуазия – эти зажравшиеся упыри. И чистосердечно в это верил. Он по-прежнему работал художником и вел двойную жизнь. Высокий, костлявый и смуглый, с длинной каштановой бородой и глубоко посаженными глазами. Вы наверняка его видели. Его звали Хорн».

Вот это меня ошарашило. Я, конечно, знавал когда-то Хорна. Могучий, косматый, как цыган, в высоком цилиндре, закутанный в красный шарф, в длинном поношенном пальто, застегнутом на все пуговицы. Он восторженно вещал о своем искусстве и производил впечатление человека, балансирующего на грани безумия. Его работы ценил небольшой круг знатоков. Кто бы мог подумать, что этот человек… Невероятно! И все-таки не так-то сложно было в это поверить.

«Видите ли, – продолжал Икс, – эта группа занималась агитационной работой, а также выполняла другие задания в исключительно благоприятных условиях. Это были люди в высшей степени опытные и решительные. Но в определенный момент мы, наконец, поняли, что почти все планы, подготовленные на Гермионовой улице, срываются».

«Кто это „мы“?», – уточнил я.

«Товарищи в Брюсселе – в центре, – торопливо сказал он. – Какую бы мощную акцию не задумывали на Гермионовой улице, она была обречена на провал. Спланированные наилучшим образом манифестации в любой точке Европы почему-то срывались. Это было время всеобщей активности. Не нужно думать, что все наши провалы были громкими – с арестами и судебными слушаниями. Это не так. Зачастую полиция работала тихо, почти тайно, путем контринтриг разрушая наши комбинации. Без арестов, шума, без привлечения общественного внимания и разжигания страстей. Сложная и тонкая работа. Однако в то время полиция стала подозрительно удачлива повсюду – от Средиземноморья до Балтии. Что не могло не раздражать и уже казалось опасным. В конце концов мы пришли к выводу, что в лондонском подполье завелись неблагонадежные элементы. И я поехал туда с целью попробовать разобраться с этим без лишнего шума.

Первым делом я нанес визит уже известной вам сеньорите Дилетанте анархистского движения. Встретила она меня более чем любезно. Я решил, что о химической и прочей деятельности на верхнем этаже дома на Гермионовой улице она не осведомлена. Видимо, из всех «занятий» анархистов ей было известно только об издании агитационных материалов. Во всем ее поведении читались обычные симптомы холодного исступления, свойственные подобным натурам. И из-под пера ее вышло немало пылких статей с апокалиптическими концовками. Я видел, как она упивалась собой – об этом говорили и жесты, и смертельно серьезное выражение лица.

Большие глаза, высокий лоб, голова, как у античной скульптуры, увенчанная копной великолепных каштановых волос, которые она укладывала в затейливую прическу, невероятно красящую ее, – все это складывалось в удивительно цельный образ. Здесь же был ее брат, бровастый юноша в красном шейном платке. Меня поразило, что этот задумчивый юноша, казалось, пребывал во мраке неведения обо всем, что его окружало, да и о себе самом. Спустя некоторое время в комнату вошел высокий молодой человек. Гладко, до синевы, выбритый, с тяжелым, волевым подбородком – в облике вошедшего было что-то от молчаливого трагика или фанатичного священника – такой, со сдвинутыми черными бровями, ну вы понимаете. Очень импозантный молодой человек. Первым делом он обменялся со всеми крепким, энергичным рукопожатием. Юная леди подошла ко мне и шепнула с нежностью: „Товарищ Севрин“.

Я видел его впервые. Едва обмолвившись с нами, он сел рядом с девушкой, и они тут же углубились в серьезный разговор. Она подалась из глубокого кресла вперед и положила изящный округлый подбородок на прекрасную белую руку. Он внимательно смотрел ей в глаза. Весь их вид говорил о сердечной связи, настоящей и глубокой, как перед лицом смерти. Полагаю, преданность передовым идеям и революционному произволу она считала неполной без любви к анархисту, в которой себя и убедила. А он, повторюсь, был очень импозантен, несмотря на свойственную фанатикам чернобровость. Пару раз взглянув на них украдкой, я убедился в подлинности его чувств. Если говорить о даме, то ее движения, в которых читались достоинство и сладострастие, снисходительность и обаяние, уступчивость и сдержанность, были безукоризненны, может быть даже слишком правдоподобны. Так она себе представляла проявления настоящей любви и воплощала это представление с большим искусством. И в этом смысле она, вне всяких сомнений, тоже была искренна. Поза, но – идеальная!

Оставшись с сеньоритой Дилетанте наедине, я осторожно сообщил ей о цели своего визита и намекнул о наших подозрениях. Мне было интересно, что она скажет в ответ, и я почти ожидал невольного, быть может, признания. Но, прелестно изобразив обеспокоенность, она сказала: „Это очень серьезно“, – но искорки в ее глазах говорили: „Вот здорово!“ Ведь до тех пор ничего, кроме печатных воззваний, через нее не проходило. Она, разумеется, согласилась свести меня с Хорном, найти которого можно было только на Гермионовой улице, где до поры мне совсем не хотелось показываться.

Я встретился с Хорном. Он оказался фанатиком совсем другого склада. Я изложил ему выводы, к которым мы пришли в Брюсселе, и указал на череду серьезных неудач. „Я знаю, как заставить трястись от ужаса этих обожравшихся мразей“, – ответил он с неожиданным для меня возбуждением.

И он рассказал мне, что из подвала дома на Гермионовой улице они с товарищами прорыли ход в погреб под зданием известного уже вам государственного учреждения. Подорвать целое крыло здания было решено, как только будет собрано достаточно взрывчатки. Нелепость этого решения потрясла бы меня еще сильнее, если бы смысл существования нашего центра на Гермионовой уже не стоял под большим вопросом. На самом деле я полагал, что к тому времени он уже стал скорее полицейской западней, нежели подпольной ячейкой.

Сейчас необходимо было выяснить, что или, скорее, кто есть слабое звено, и я сумел, наконец, растолковать это Хорну. Он ошарашенно таращил глаза, ноздри его раздувались, как будто он учуял запах предательства.

И вот мы подошли к рабочему эпизоду, который, несомненно, поразит вас как своего рода сценическое ухищрение. А что оставалось делать? Передо мной стояла задача выявить неблагонадежного члена группы. Но с одинаковой вероятностью им мог оказаться любой. Едва ли удалось бы установить слежку за каждым. К тому же от слежки не так сложно уйти. Так или иначе, это требует времени, а опасность уже была нешуточная. Я не сомневался, что в конечном итоге полиция нагрянет на Гермионову улицу, хотя там, очевидно, настолько доверяли информатору, что за домом до сих пор даже не установили наблюдение. Хорн разделял мою уверенность. В сложившихся обстоятельствах это был тревожный симптом. Действовать нужно было незамедлительно.

Я решил устроить облаву сам. Понимаете? Роль полицейских должны были исполнять надежные товарищи из другой группы. Заговор внутри заговора. Цель вам, разумеется, ясна. Я надеялся, что при явной угрозе ареста осведомитель чем-нибудь себя выдаст; например, необдуманным поступком или попросту беспечностью. Конечно, мы рисковали: мы могли полностью провалиться, хуже того, сопротивление или попытка к бегству могли привести к настоящим жертвам. Ведь, как вы прекрасно понимаете, группу на Гермионовой нужно было непременно застать врасплох – ровно как в скором времени сделала бы настоящая полиция. Осведомитель был одним из них, и только Хорна можно было посвятить в мой план.

Не стану рассказывать вам о приготовлениях во всех подробностях. Организовать такую операцию было непросто, однако в итоге все вышло очень даже хорошо и по-настоящему убедительно. Подставные полицейские ворвались в ресторан. Ставни захлопнулись. Сюрприз удался. Бо́льшая часть группы находилась во втором подвале, они расширяли подкоп, ведущий в подвалы крупного государственного учреждения. При первом же сигнале тревоги несколько товарищей поспешно ретировались в те самые катакомбы, которые в случае настоящей облавы, без сомнений, стали бы для них ловушкой. Но о них в тот момент мы не беспокоились. Опасности они не представляли.

Гораздо более серьезную тревогу и у Хорна, и у меня вызывал последний этаж. Именно там, среди банок с „Сухими супами Стоуна“ товарищ по прозвищу Профессор, бывший студент-естественник, совершенствовал новые детонаторы. Это был задумчивый, уверенный в себе юноша, маленького роста, с болезненно бледным лицом за большими круглыми очками. Мы опасались, что, узнав об облаве, он подорвет себя и погребет нас под обломками дома. Я поспешил наверх и застал его уже в дверях, начеку – он прислушивался, по его собственным словам, к «подозрительному шуму внизу». Не успел я до конца объяснить ему, в чем дело, как он, презрительно пожав плечами, вернулся к своим весам и пробиркам. Он являл собой образец истинного революционера без страха и упрека. Взрывчатые вещества были его верой и надеждой, его щитом и мечом. Он погиб через несколько лет после этих событий в тайной лаборатории – от преждевременного взрыва одного из своих усовершенствованных детонаторов.

Поспешив вниз, я стал свидетелем впечатляющей сцены, которая разыгрывалась в полутьме просторного подвала. Человек в роли инспектора (а роль свою он знал не понаслышке) резким голосом раздавал фальшивые приказы фальшивым подчиненным, требуя вывести арестованных. Очевидно, до сих пор ничего так и не прояснилось. Хорн, мрачный и угрюмый, стоял, скрестив руки на груди. Он терпеливо ждал неприятной развязки, и стоическое выражение его лица как нельзя лучше подходило ситуации. В полумраке я заметил, как один из товарищей с Гермионовой улицы втихаря жует и проглатывает клочок бумаги. Полагаю, какой-то компромат; возможно, всего лишь имена и адреса. Настоящий, верный „товарищ“. Но скрытое злорадство, которое порой таится на дне людского сочувствия, заставило меня усмехнуться этому совершенно непрошенному представлению.

В остальном рискованный эксперимент или, если вам угодно, театрализованная акция, похоже, провалилась. Длить этот спектакль не имело смысла; но объяснение поставило бы нас в неудобное и даже опасное положение. Парень, который съел записку, будет в ярости. Ребята, что пустились наутек, тоже разозлятся.

К моему пущему раздражению, дверь в другую часть подвала, где находились печатные станки, распахнулась, и появилась наша юная революционерка. Черный силуэт в облегающем платье и большой шляпе возник в мерцающем свете газового фонаря. За ее плечом я различил изогнутые брови и красный шейный платок ее брата.

Только их сейчас и не хватало! В тот вечер они были на любительском концерте в пользу бедняков; но она пожелала уйти пораньше, чтобы по пути домой зайти на Гермионову, якобы поработать. В ее обязанности входило править гранки итальянского и французского изданий „Набата“ и „Смутьяна“».

«Боже мой!» – пробормотал я. Однажды мне довелось пролистать несколько номеров подобных изданий. По мне так трудно представить менее подходящее чтиво для юной леди. В своем роде эти листки были самыми прогрессивными; если под «прогрессивностью» понимать выход за рамки всего разумного и приличного. Один призывал к ликвидации всех общественных и родственных связей; другой пропагандировал планомерные убийства. Этот образ – юная особа, хладнокровно исправляющая ошибки в гранках таких вот мерзостей, – был для меня невыносим, поскольку совершенно не вязался с моими представлениями о женской природе. Мистер Икс пристально посмотрел на меня и продолжил:

«Однако я полагаю, что пришла она главным образом затем, чтобы еще раз испытать силу своих чар на Севрине, по-королевски снизойти до своего коленопреклоненного обожателя. Она знала – и о своей власти, и о его благоговении, и наслаждалась этим абсолютно, осмелюсь выразиться, целомудренно. У нас нет оснований винить ее ни в беспринципности, ни в безнравственности. Ведь женским чарам, как острому мужскому уму, закон не писан. Разве не так?»

Любопытство взяло верх над желанием выразить свое отвращение к этой безнравственной доктрине.

«И что же случилось дальше?» – поспешил спросить я.

Небрежным движением левой руки Икс продолжал медленно крошить кусочек хлеба.

«То, что случилось, – признался он, – в результате спасло ситуацию».

«Она дала вам возможность закончить этот дурной фарс», – предположил я.

«Да, – сказал он, сохраняя невозмутимый вид. – Фарс вскоре закончился. Через пару минут. И закончился удачно. Если бы не она, все могло бы обернуться плохо. Ее брат, разумеется, не в счет. Чуть раньше они незаметно проскользнули в дом. В подвал-типографию вел отдельный вход. Никого там не найдя, она уселась за гранки, думая, что Севрин вот-вот вернется к работе. Но он все не появлялся. Она потеряла терпение, услышала из-за двери шум в другой части подвала и, конечно же, пошла посмотреть, что происходит.

Севрин был с нами. Сначала мне почудилось, что он больше других поражен облавой. На долю секунды его как будто парализовало. Он стоял как вкопанный, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Одинокий газовый рожок неровно горел рядом с его головой; остальные огни потушили при первом же сигнале тревоги. Из своего темного угла я наблюдал, как выражение озадаченной, взволнованной бдительности появилось на его гладковыбритом актерском лице. Он нахмурил густые брови и досадливо скривил рот. Он был зол. По всей вероятности, он уже просчитал подобный ход в игре, и я пожалел, что с самого начала не доверился ему и не посвятил его в свой план.