Водораздел. Будущее, которое уже наступило

Есть существенная разница между критикой буржуазных ценностей такими, например, людьми, как Синклер Льюис, Торстейн Веблен, Джон дос Пассос, Эрнест Хемингуэй, с одной стороны, и контркультурной критикой, с другой. Последняя с ее ультраиндивидуализмом, нарциссизмом, презрением к работягам и «мидлам» была хорошо приспособлена для присвоения, поглощения ее Системой и погашения бунта. «С тех пор, как буржуазия приспособила под себя культуру 1960-х — пишет Брукс, — такой бунт утратил актуальность. Когда богемные символы поглотил мейнстрим, они утратили свой контркультурный пафос». И весь этот пафос, в конечном счете, ретроспективно оказался всего лишь орудием молодой, хищноэгоистичной фракции среднего слоя в борьбе за то, чтобы подняться над основной массой этого слоя.

Со временем в руках этого слоя контркультура «материализовалась» в виде единства прибыли, ренты и властного/информационного контроля, в виде карьеры, путешествий, «раскрытия собственного я» — прежде всего опять же в карьере и получении престижной работы. «Белл полагал, что наблюдает закат буржуазии, — пишет Брукс, — однако складывается впечатление, что буржуазия получила новое рождение, поглотив богему и будучи поглощенной богемой с ее творческой энергии». Здесь Брукс противоречит самому себе, поскольку прекрасно показывает нетворческий характер бобо — буржуа богемного типа. И говорить нужно не столько о новом рождении, сколько о весьма специфическом обновлении, когда изнанка и лицевая часть меняются местами. Бобо — это такое же «новое рождение» для буржуазии, как финансиализм — для капитализма, т. е. вырождение и путь вниз. Но бодрый пенсионный возраст себе на несколько десятилетий буржуазия в виде бобо, похоже, продлила.

Синтез контркультуры и буржуазности породил новые социальные коды как средство отсечения социально чужих от общественного пирога, новую социально-политическую корректность и новую иерархию, намного более жесткую и хищную, чем в 1950-1960-е годы и связанную с наличием/отсутствием престижной работы, престижных форм отдыха, быта, иными словами — структур повседневности, выстроенных с определенным вкусом и, в свою очередь, этот вкус порождающие.

Детально описывает повседневную жизнь и вкусы бобо-элиты Д. Брукс. Он начинает с простого наблюдения: заглянем, пишет он, в обычную американскую школу, а затем — в элитарную. В первой рядом с детьми 7-10 лет мы увидим женщин 28–32 лет и мужчин чуть постарше, тогда как в элитарных школах это будут женщины хорошо за 30 или даже 40-летние, а мужчины вообще могут быть 50-летними. Если в старых богатых семьях женщины рожали в том же возрасте, что и простолюдинки тогда и сейчас, то представительницы НВК рожают в 30–32 года, а то и старше. К родам, как и к здоровью в целом (уровень холестерина, давление, диета и т. п.), а следовательно к спорту, отношение в НВК совершенно особое.

Новые богатые живут в качественно ином информационном мире по сравнению с тем, в котором жили старые богатые и нынешняя мейнстримная Америка. В последней люди почти не читают газет, нередко просто плохо понимают то, что в них написано (ну прямо как наш Черномырдин, а еще раньше такие члены брежневского Политбюро как Кирилленко и Подгорный), зато много смотрят телевизор (35 часов в неделю), но не новости, а ток-шоу, по сравнению с которыми будто бы проходящие под лозунгом «тупой и еще тупее» программы каких-нибудь корчевниковых или малаховых покажутся верхом интеллектуальной игры.

Особое место в жизни НВК занимает планирование будущего детей: они учатся в элитарных школах среди себе подобных и принципиально отсечены от реальной жизни обычной Америки. Из элитарных школ они поступают в элитарные университеты. Как показал в работе «Власть привилегии» («Power of privilege») Дж. Соарес, в 1990-х 79 % студентов из колледжей и университетов первого уровня, т. е. самых престижных и богатых, вышли из верхних 25 % американского общества, тогда как из нижних 25 % — только 2 %. В элитарных школах верхушка варится в собственном соку, ее образование принципиально отделено от повседневного опыта людей.

В социально-экономическом плане классовый профиль высшей школы США резко изменился по сравнению с 1960-ми годами. Дело теперь не только в деньгах, но и в ином. Из-за плохого, низкого уровня американских школ помимо денег у детей из нижних и даже нижне-средних групп не хватает определенных культурно-интеллектуальных качеств для обучения в элитарных университетах — ни абстрактно-логических способностей для обучения на технических и естественно-научных факультетах, ни развитой речи для обучения на гуманитарных факультетах.

Когда в 2007 г. я читал лекции в одном из американских университетов (весьма престижном), я познакомился с профессором философского факультета этого университета. На мой вопрос: «Наверное, ваш факультет не пользуется популярностью? Кого интересует в нынешней Америке философия?» я получил следующий ответ: «Философия, действительно, мало кого интересует. Но факультет пользуется популярностью. Здесь учат тому, чему не учат в школе и что совершенно необходимо для бизнеса, административной службы и политической карьеры — а именно умению рационально мыслить, четко и доказательно излагать свою точку зрения и убедительно спорить». Здесь необходимо отметить, что исчезновение искусства спора связано не только с образованием, но и с отмиранием на Западе, включая США, политики как особого явления. К. Лэш, автор замечательных работ («Культура нарциссизма», «Восстание элит» и др.) прямо говорит о том, что «утраченное искусство спора — результат деполитизации общества, в том числе исчезновения настоящих, содержательных политических дебатов и замены их политическими ток-шоу, т. е. оскорбляющей человеческое и гражданское достоинство тупой базарной болтовней. У деполитизации есть еще одно следствие — депрофессионализация журнализма, превращение его либо в гламурную писанину, либо в пропаганду. Неслучайно все чаще появляются книги с названиями типа «Конец журнализма» (ред. А. Чарлз), «Продажные журналисты» (У. Ульфкотте), «Сексуализация медиа» (Д. Мерскин) и др.

Возвращаясь к философии как средству рационально-логического ликбеза для выходцев из «среднего класса», задаешься вопросом: разве это не показатель деградации массовой школы в США? Здесь и сейчас я не говорю о деградации нашей школы — средней и высшей — как следствия ЕГЭ, «болонской системы» и многого другого — это отдельная тема. В данном контексте для нас важно другое: нынешняя американская школа закрепляет умственно-коммуникативные социальные (социобиологические) различия между новыми верхами и низами, и этот разрыв, эта сегрегация нарастает, приобретая почти кастовый характер.

Данная сегрегация проявляется и в том, как и где селятся различные социальные группы. Например, в Нью-Йорке НВК сконцентрирован в верхнем Ист-Сайде между 59 и 96 улицами (те, кто бывал в Нью-Йорке, знают, что именно здесь проходит Музейная миля, здесь самые шикарные отели, магазины и т. д.). Здесь живут люди с высоким уровнем дохода и высоким же уровнем образования, тогда как к северу от Центрального парка живет население, 67 % взрослого сегмента которого не смогли окончить среднюю школу (9-12 классы — high school), а медиана их годового дохода — 39 300 долл. В реальной, а не чисто статистической жизни отсюда надо вычесть почти половину за налоги, и мы получаем бедность.

Чтобы жить на Манхэттене, надо иметь доход от 80 тыс. до 160 тыс. долл. И это больше, чем имеет представитель «среднего класса». Разумеется, показатели «среднеклассовости» не сводятся только к количественным денежным показателям. «Средний класс» настолько трудно определить, что впору вспомнить ответ судьи Верховного суда США Поттера Стюарта на вопрос о том, как он определяет, что является порнографией, а что — нет: «Я узнаю ее, когда вижу» («I know it when I see it»). И тем не менее, «middleclass» имеет количественную характеристику. Согласно Pew Research Center, к «среднему классу» относятся те взрослые, чей годовой доход на семью из трех человек составляет от 45 тыс. долл, до 90 тыс. долл, (данные на 2006 г.). Иными словами, подавляющему числу «мидлов» на Манхэттене делать нечего. А если учесть, что почти половина уходит на различные налоги, страховки и т. п., то ситуация становится еще более грустной. Не случайно, как свидетельствуют очевидцы, если в Америке доход разводящейся пары менее 80 тыс. долл., супруги делят долги, и бракоразводный процесс нередко превращается в то, что Ю. Трифонов называл «схваткой скелетов над пропастью». Если же доход больше 80 тыс. долл., то делят доход, активы, и чаще всего процесс проходит более спокойно, хотя, конечно же, не всегда. Но вернемся к НВК.

С 1960-х по начало 1990-х годов доход верхних 10 % американских семей начинался с 200 тыс. долл. В 1994–1995 гг. у нижней части этой группы доход вырос с 233 тыс. до 433 тыс. долл. В 2010 г. доходы верхних 10 % американцев трудоспособного возраста колебались от 199 тыс. до 441 тыс. долл. Посмотрим на зарплаты конкретных функционеров. В 2010 г. обычный конгрессмен получал 169 300 долл.; член кабинета — 191 300; судья Верховного суда — 208 100, спикер палаты — 217 400.

Доходы НВК вместе с полученным образованием, связями и образом жизни изолируют его представителей (а также верхнюю часть обслуживающих их — и Систему — ученых, журналистов, шоуменов, голливудских режиссеров и актеров «первого ряда») от остальной Америки. Представителю американского НВК более близки люди такого же типа и статуса в Западной Европе и в Японии, чем американский же «мидл» или тем более работяга.

5

Отдельный вопрос — специфика культуры необуржуазии, или, как формулирует его Д. Брукс, бобо-культура, т. е. культура богем-буржуазии. Выше уже говорилось о том, что богемизация необуржуазии, ее культуры обусловлена отрывом от содержательной социально-экономической жизни. Есть еще одна причина, на которую указал Д. Дюкло. Поскольку норма жизни необуржуазии, пишет он, хищническое разграбление того, что создано до нее, хаотизация и виртуализация мира, ей не нужны ни классическая культура, исторически связанная с буржуазией и аристократией, ни высокая культура вообще. Это так во всем необуржуазном мире — от США до РФ. Достаточно посмотреть, какие представители «культуры» окружали Обаму, достаточно вспомнить попсовых певцов РФ, получающих награды за вклад в «культуру» и все становится ясно — «культур-мультур». Гипербуржуазии с ее вкусом претенциозных накопителей, продолжает Дюкло, противопоказано «окультуривание», поскольку оно связано не только с культурой (хотя в принципе и этого достаточно), но также с традиционными ценностями, коренящимися в европейской цивилизации и потому чуждыми и опасными для всадников виртуально-глобального апокалипсиса.

Необуржуазия заинтересована в притоке мигрантов не только по политико-экономическим причинам (хотя и это очень важно — без притока рабочих рук извне придется стимулировать рождаемость в белых семьях, а это с учетом уровня потребления потребует социальных реформ, поворота вспять существующего три десятилетия тренда и сокращения доходов необуржуазии, которая скорее выберет классовую, расовую или обычную войну) и не только в мультикультурализме — самом по себе. И мигранты, и мультикультурализм — это, помимо прочего, средство разрушения традиционных ценностей европейской цивилизации, включая гражданско-правовые и религиозные, стоящие на пути идущего к концу и оттого бьющегося в необуржуазных конвульсиях капитала. В этом плане необуржуазия — антицивилизационная, антиевропейская буржуазия, онкобуржуазия.

Кто-то скажет: а как же трудовая протестантская этика Запада вообще и Америки в частности? Как же деловая Америка? Деловая Америка — результат усилий старой буржуазии и прежнего рабочего класса, четко различавших труд и игру. Особенностью культуры необуржуазии становится стирание граней между ними. Как пишет Д. Брукс, с одной стороны, у бобо все превращается в игру (типа «творчества»), игровая этика сменяет трудовую, сам труд развивается как игра, которая, однако, становится делом; результат — не дела, ни игры, а нечто невнятное, автоматическое с претензией на неординарность. С другой стороны, все нетрудовые — бытовые, игровые, сексуальные, спортивные и т. п. — формы приобретают характер серьезного, ответственного, общественно- и индивидуальнополезного, научно обоснованного занятия: богемная эмансипация тесно переплелась с буржуазным самоконтролем.

Наиболее ярко, считает Брукс, это проявилось в сексуальной культуре бобо. В ней большое внимание уделяется пограничным проявлениям секса. Речь идет о сексе очень пожилых людей, о сексе очень уродливых; «высоколобые (бобо. — А.Ф.) журналы про секс легко отличить от обычных: не дай бог поместить здесь обнаженную привлекательную натуру, на страницах этих журналов сексом занимаются люди исключительно некрасивые», инвалиды. «О сексуальных отклонениях, — пишет Брукс, — пишет столько теоретиков из академической среды, что оргии становятся подобны пляскам апачей в разгар туристического сезона, когда они исполняются уже не ради воодушевления, но чтобы порадовать группу преподавателей социологии, которые прилетели цитировать друг другу Деррида…бобо не просто облагораживают то, что когда-то считалось пагубным […] Секс в созданной ими литературе напоминает колледж и описывается, как процесс непрерывного самосовершенствования и расширения горизонтов».

Читаешь примеры, приводимые Бруксом, и приходит в голову мысль: не доработала в свое время инквизиция в борьбе с бесовством, с одержимостью дьяволом. Нельзя не согласиться с вердиктом Брукса: бобо «самые скотские занятия сегодня подают под сложным соусом из пособий, видеоучебников и журнальных статей, написанных людьми с серьезными научными степенями. Сегодняшние маркизы де сады даже не помышляют о создании попирающих мораль подпольных сообществ. Им не нужно ниспровергать общепринятые нормы. Напротив, они стремятся влиться в общество нормальных людей», возведя извращения и отклонения в ранг нормы. В этом проявляются особенности этики и эстетики, а точнее, антиэтики и антиэстетики НВК.

Социологи отмечают, мягко говоря, непритязательную нравственность нового верхнего и верхнесреднего класса. Принципиальная позиция представителей этого класса такова: нравственность — сугубо личное дело, т. е. никто никого не может упрекать в безнравственности, навязывать другим этические нормы. А вот с эстетикой дело обстоит иначе: бобо активно навязывают другим свои вкусы. Однако с эстетикой у НВК дело обстоит так же плохо как с этикой, а возможно, еще хуже. Необуржуазия активно навязывает другим слоям свои вкусы и связанную с ними общественную дисциплину. Поскольку сама необуржуазия в социокультурном плане — результат синтеза буржуазности и контркультуры, контркультурный «первородный грех» обусловил наличие окна уязвимости НВК со стороны вульгарной культуры низов. Маркс, пишет Брукс, отмечал, что буржуазия вульгаризирует любые идеалы, бобо же способны идеализировать любую вульгарность.

По сути необуржуазия осуществляет законченную форму вульгаризации культуры, когда идеалом становится вульгарное; т. е. здесь мы имеем дело не только с отказом от классического наследия буржуазии и аристократии в качестве идеала, не только с неспособностью создать свой идеал, но с постулированием в качестве идеала вульгарности, как мы увидим — субкультур низов. Так богемизация буржуазии эпохи финансиализма оборачивается ее люмпен-пролетаризацией (в римском смысле слова) в сфере культуры. Бобо — это изнанка буржуазии, а изнанка всегда хуже лицевой части, даже если использовать определения «нео-», «гипер-», «супер-» и т. п. Как говаривал Ф. Энгельс, у щетки не вырастут молочные железы, если ее записать в класс млекопитающих.

В то же время бобо — это, безусловно, буржуазный слой, контркультура, поглощенная финансово-корпоративным капиталом: «…переняв образ мыслей художников и активистов, обычные служащие действительно начинают куда более усердно трудиться на благо компании. В 1960-е годы большинство социологов прогнозировали, что с повышением уровня жизни мы будем все меньше и меньше работать. Но когда работа становится средством самовыражения и социальной миссией, как тут не постараться? […] Работодатели смекнули, что бобо в лепешку расшибутся, если им объяснить, что трудятся они ради собственного духовного и интеллектуального роста». Иными словами, поздний капитал(изм) поглотил контркультуру и заставил ее гипериндивидуализм работать на себя. Но поглотить не значит переварить: богемность отравляет капитал(изм) изнутри, лишая его господствующий класс культурной гегемонии. Все это — не говоря о том, что бобо — максимально паразитической слой: они паразитируют и на богемности, и на буржуазности. Богемизация буржуазии и буржуазификация богемы — это конец капитализма, причем, конец не как взрыв, а как всхлип.

Здесь нельзя не вспомнить мысль одного из героев романа Ж.-К. Гранже «Лонтано», абсолютным злом считавшего «буржуа, которые приняли собственную антикультуру, поглотили врага — революцию. Однажды он сравнил этих чистюль с крысами, которые выжили, приняв яд, призванный их уничтожить, и теперь образуют расу, к этому яду невосприимчивую». К этому конкретному яду — да.

Но «противоядие», принятое ими, как будет показано ниже, делает новый upper-middleclass — «социальных крыс» — смертельно уязвимым с другой стороны: каждое приобретение есть потеря.

6

Брукс и другие верно отмечают тот факт, что необуржуазия стремится подать свои вкусы и пристрастия (даже сексуальные) в модной интеллектуальной обертке. Значит ли это, что НВК можно охарактеризовать как высокоинтеллектуальную и высокодуховную группу? Ни в коем случае. Интеллектуальная сфера стала интеллектуальным рынком. Аналогичным образом произошла маркетизация духовного. Результат — появление целого слоя «творцов на ниве предпринимательства», «дельцов-полухудожников», «бизнесменов от науки», «менеджеров новостей» и т. п. Результат — деградация как искусства, подменяемого разного рода инсталляциями, так и интеллектуальной сферы. Интеллектуалы в среде НВК, пишет Брукс, продают себя не столько денежным мешкам, сколько массовой тупой аудитории; место творчества занимает поиск рыночных ниш; место науки, добавлю я, — поиск грантов. Иными словами, новый информационный порядок необуржуазии — «ненависть к мысли» (Д. Дюкло), отсюда, помимо прочего, резкое снижение интеллектуального уровня СМИ и утрата своего лица, индивидуальности у многих изданий. «Сидя» на англо- и франкоязычной научной и общественно-политической информации, могу засвидетельствовать: если в 1975–1995 гг. было важно и интересно читать 50–60 еженедельных, ежемесячных и ежеквартальных изданий, то сегодня достаточно 10–15. Во-первых, большая часть журналов стала похожа друг на друга. Во-вторых, интеллектуальный уровень большей части не просто упал — рухнул. Разумеется, есть несколько великолепных изданий, но это островки в море.

Необуржуазная культура уродует и такие сферы интеллекта как наука и образование. Корпоративный контроль, как верно заметил К. Лэш, ведет к одержимости ученых количественными методами и детеоретизации науки об обществе, по сути — к ее уничтожению. Место теории занимает набор идеологически оформленных эмпирических моделей; в наиболее яркой и вульгарной форме это проявляется в политологии, которая, по сути, перестала быть наукой и выполняет чисто идеологические функции (одно лишь стандартное использование в ней терминов «демократия», «авторитаризм», «тоталитаризм» чего стоит). Об убивающей реальное образование «болонской системе» — этом детище необуржуазных чиновников от науки — я молчу, все уже сказано.

7

В США дух необуржуазной бобо-элиты лучше всего воплотила администрация Клинтона и сама чета Клинтон. Оба — типичные бэби-бумеры с типичной биографией этого поколения: в 1960-е — участие в антивоенном движении, легкие наркотики, беспорядочные связи с особями обоего пола; в 1980-е — политическая карьера, фьючерсные сделки. Бобо, конечно же, голосуют за демократов. Впрочем, «политика» НВК — это на самом деле деполитизация. Проявляется она во многом, в частности в том, что «в эпоху бобо внутрипартийные споры куда ярче, чем межпартийные… ключевое противоречие сегодня не между шестидесятыми и восьмидесятыми, а между теми, кто совместил ценности обеих эпох, и теми, кто отказался от такого совмещения». Как мы уже видели, продукт совмещения — это НВК; таким образом, речь должна идти не столько о политическом (в лучшем случае это форма), сколько о социальном противостоянии.

В сухом остатке: наиболее вероятный вектор развития необуржуазии — социальная деградация, как это всегда бывает с замкнутыми группами, капитуляция перед ходом жизни, в конечном счете — перед низами, по отношению к которым НВК перестают быть творческим меньшинством, не просто утрачивая культурную гегемонию, а перенимая и имитируя субкультуру низов. Следующий за богемизацией буржуазии логический шаг — ее варваризация/быдлоизация. Здесь можно сказать, что на закате капитализма, в его смертный час, низы системы, которые так же не вызывают симпатии, как и верхи (игра была равна — играли два…) берут над НВК свой реванш. Правда, реванш этот похож на последнее плавание, безумный бег «пьяного корабля» Артюра Рембо — «меж блевотины, желчи и пленок вина».

Как отмечает Ч. Марри, в 2001 г. он испытал сильнейший шок, когда осознал, что НВК и «верхнесредний класс» все больше принимает, а по сути уже принял в качестве модели поведения, моды на одежду и словесное выражение эмоций то, что характерно для американских низов низшего класса и андеркласса, особенно их черного сегмента. Добавлю, что в этом плане мультикультурализм, так же как политкорректность, акцентирование прав сексуальных меньшинств и т. п., не только решает классовые задачи верхушки, но и является одновременно выражением и прикрытием вульгаризации культуры верхов, утраты ими собственной культурной гегемонии (ср. с распространением восточных антиримских по сути культов в позднем Риме).

Активно способствуют этим процессам Голливуд. Рэп (субкультура черных криминальных низов), вульгарные певицы типа Бэйонсе и Рианны и др., проникновение нецензурной брани на страницы как гламурных, так и так называемых интеллектуальных журналов, мода на «взгляд проститутки» у девушек из богатых пригородов и многое другое — все это свидетельствует о серьезном кризисе того меньшинства, которое по положению должно задавать тон в сфере культуры.

Лучше понять это явление позволяет знание истории и работ столь разных мыслителей, как А. Тойнби и А. Грамши.

У Тойнби есть понятие «схизма души». Это ситуация, когда из жизни творческого меньшинства уходят добродетель, стиль и цель и происходит вульгаризация языка, манер, поведения, культуры. Классический пример — поздний Рим, в котором мужская мода стала имитацией грубости варваров, а матроны начали имитировать поведение женщин низов, включая проституток из дешевых лупанариев. Схизма души превращает творческое меньшинство просто в доминирующее, лишенное содержания, стержня, а следовательно, обреченное на социальную гибель.

Одно из центральных понятий А. Грамши — культурная гегемония. Речь идет о доминировании господствующего класса (у Грамши — буржуазии) в сфере ценностей, идей, культуры. Массовая культура, то, что Зб. Бжезинский назвал «tittytainment», замешанная на голом консьюмеризме, т. е. потреблятстве и используемая верхушкой США для завоевания сознания и подсознания народов других стран, а также и своего населения, вернулась к ней бумерангом. «Мы заберем ваших детей» — говорил Грамши, обращаясь к буржуазии. Под «мы» он имел в виду коммунистов как носителей высокой культуры и морали. У коммунистов не получилось. Получилось у низов — белой и черной рвани.

Имитация представителями большой части НВК культурно-психологических форм низов означает не только разрушение кодов достойного поведения, но прежде всего упадок культурно-психологической уверенности этих верхов в себе. А чего ждать, если новые верхи оторваны от корней, живут в лишенном содержания замкнутом мире — замкнутые системы, повторю, как правило, деградируют и разлагаются. Достаточно взглянуть на политических лидеров Запада последних 20–25 лет. Прежде всего они безлики по сравнению с предшественниками. О них можно сказать и словами К. Чапека о саламандрах («Они приходят как тысяча масок без лиц»), и словами М. Булгакова о змеях в «Роковых яйцах». Кроме того, это та самая «пустая элита», о которой писал Ч. Марри, — вульгарная элита, утратившая культурно-психологическую уверенность в себе и заимствующая формы у деградирующих низов. Результат здесь может быть один — нарастающая социальная импотенция новых верхов и новых низов. Между ними зажат обреченный старый «средний класс», который и проголосовал за Трампа, видя в нем свое спасение. Удивительно ли, что именно в среде белого «среднего класса» Америки все большую популярность набирают правые идеи, идеи самосегрегации белых на тихоокеанском северо-западе в таких штатах, как Вашингтон, Орегон, Айдахо. Официальные власти клеймят их как нацистов, однако проблему это не решает, а скорее работает на созревание гроздьев гнева по обе стороны классовых и расовых баррикад.

Завершая, отмечу: бескультурье новых верхов и новых низов — один из факторов весьма вероятной победы первых над вторыми. Но речь идет не о победе рабочего люда и строительстве социализма, как это произошло в России после Октябрьской революции, а об ином — о том, как очередные варвары в очередной раз сметают очередной сгнивший изнутри и обезумевший Рим. Стоит ли жалеть об этом? Едва ли. Нельзя спасти того, кто объят волей к смерти. Заботиться надо о другом — о том, чтобы не быть сметенными вместе с этим «Римом», не утонуть вместе с ним в Водовороте Истории и не стать жертвой неоварваров, объективным союзником которых — неважно, по своей ли воле, против нее ли, по шкурному интересу или по недомыслию, обусловленному короткими гешефтными мыслями — выступает необуржуазия во всем мире, включая РФ. Финансиализм, мультикультурализм, политкорректность, сексменьшизм — вот всадники капиталистического апокалипсиса. Точнее, всадник один — необуржуазия, а это все ее масли, под которыми, как у толкиновских назгулов, — пустота. Вывод, думаю, ясен. Он диктуется законами военного времени и правилами поведения в прифронтовой полосе.

Закат Европы в Лунку Истории

Пора чудес прошла, и нам

Отыскивать приходится причины

Всему, что совершается на свете.

У. Шекспир «Генрих V»

Нам нравится эта работа — называть вещи своими именами.

К. Маркс

1

Сто лет назад О. Шпенглер опубликовал свою знаменитую книгу «Закат западного мира», более известную как «Закат Европы». Шпенглер реагировал на крушение в ходе и в результате мировой войны того, что К. Поланьи назвал «цивилизацией XIX века». Теперь мы знаем, что в 1918 г. закат только начинался. Его дальнейшими вехами стали:

1945 г., когда Европа прекратила играть роль геополитического (геоисторического) субъекта и оказалась поделена на зоны влияния, как когда-то и предупреждал Наполеон, между Россией и США;

1968 г., когда так называемая «студенческая революция», а точнее, то, что скрывалось за ней, нанесла страшный удар по сохранявшимся европейским ценностям, резко ускорив процесс американизации, деевропеизации Европы и превращения Запада в Постзапад.

Финальную точку в виде большой грязной кляксы ставит так называемый «миграционный кризис» 2015 г. «Так называемый» — поскольку, по мнению ряда экспертов, он в значительно большей степени похож на хорошо спланированную и подготовленную сетевую военно-политическую операцию, комбинирующую проведение нелегальных операций в области манипуляции антропотоками, стратегических коммуникаций, крупной логистики и, конечно же, психологических (психоисторических) кампаний с нанесением мощных психоударов. Цель данной операции — создание управляемого хаоса; средство — организация широкомасштабных, невиданных со времен Второй мировой войны потоков беженцев и нелегальных мигрантов. Управляемый хаос в данном случае бьет по евробюрократии, деморализуя ее, по Евросоюзу, демонстрируя полную политическую импотенцию его руководства. Последнее не замедлило признаться в этом. Так, 2 сентября 2015 г. министр иностранных дел Словакии М. Лайчак после заседания правительства страны признал, что шенгенская зона де-факто перестала существовать из-за массового наплыва беженцев с Ближнего Востока и из Северной Африки. На сентябрь 2015 г. их число составило более полумиллиона человек, рвущихся не абы куда, как это обычно происходит с людьми, бегущими от горя, беды и угрозы смерти, а туда, «где чисто и светло», — в страны с максимально высокими государственными дотациями: Германию, Швецию, на худой конец — Францию или Италию.

17 сентября 2015 г. официальный представитель МВФ Дж. Райс оценил ситуацию в Европе как «гуманитарный кризис небывалого масштаба». И хотя, повторю, на тот момент в Европе оказалось всего около полумиллиона беженцев, европейские власти обуял такой страх, что им виделись уже 30–35 млн. в ближайшее время (выступление руководителя МИД Венгрии от 19 сентября). Впрочем, было чего испугаться: так называемые беженцы, большую часть которых составляли молодые здоровые мужчины, не собирались ни работать, ни ассимилироваться; они хотели одного — жить на дотации, не работая. Речь, таким образом, идет о новой волне переселения народов Юга на Север, о заселении Европы чуждыми ей в этническом, культурно-религиозном и расовом отношении массами — Реконкиста наоборот. Массы эти со всей очевидностью настроены на реализацию криминально-паразитического освоения зоны обитания сытого, робкого, утратившего и ценности, и волю к сопротивлению белого европейского человека. Что он, приученный к комфорту и толерастии, может противопоставить социальным хищникам, сбившимся (организованным) в этнические банды?

Развертывание миграционного кризиса наглядно продемонстрировало не просто неготовность, а неспособность западноевропейцев не то что противостоять чужому и чуждому, но даже защищаться от него, сохранять достоинство в столкновении с ним. В данном смысле это финал заката Европы в Лунку Истории, финал, который Шпенглеру и присниться не мог. Автор «Заката западного мира», при всем его пессимизме, относился к тому поколению немцев и европейцев, которые готовы были встать с веком наравне, т. е. принять его вызов, а не прятать «тело жирное» в «утесах» комфорта.

Миграционный кризис — это то явление, сквозь призму которого как через гигантское увеличительное стекло можно разглядеть немало важных тенденций развития Европы не только в XXI, но и в ушедшем XX в. — именно в нем была всерьез заварена та каша, которую нам и нашим детям, а скорее всего и внукам придется расхлебывать в XXI в. Этот кризис — момент истины заката Европы, западного мира, его превращения в Постзапад. Исторические нити тянутся от миграционного кризиса в прошлое, и для того, чтобы понять его — и закат — необходимо взглянуть и на Вторую мировую, и на поздний Рим, и на современную постзападную науку, и на классовые корни неолиберальной контрреволюции и глобализации — только так можно сложить пазл, отыскать причины происходящего и назвать их своими именами.

Да, сегодня мы видим финал заката, поскольку речь идет об этнокультурном и расовом замещении белых европейцев, вытеснении их из истории. Французский философ Р. Камю так и называет этот процесс — le grand remplacement — «великое замещение». Выходит, прав был Шпенглер, полагая, что XXI в. будет для Европы последним? Финал этот обретает еще более финалистичные и закатные черты, поскольку вся ситуация была спровоцирована руководством экономически сильнейшего государства Европы — Германии. Триггером стало новогоднее (31 декабря 2014 г.) послание «доброй бабушки» Ангелы Меркель, которая по сути пригласила мигрантов в Германию. В мае 2015 г. еще один добряк за чужой счет, министр внутренних дел Лотар де Мезьер, заявил в Берлине, что Германия готова принять 450 тыс. беженцев. Уже в следующем месяце толпы мигрантов ломанулись в Германию, и вскоре немцам пришлось увеличить цифру приема до 800 тыс. Начался кризис, причем не только немецкий, но и европейский. В то время как простые немцы, итальянцы, греки проклинали Меркель и крутили пальцами у виска — бабка спятила, европейские, а точнее атлантистские издания взахлеб нахваливали ее. Сама же Меркель в самый разгар кризиса в сентябре 2015 г. думала не о его решении, не о немцах, а о другом: она обратилась к Марку Цукербергу с просьбой остановить каким-то образом ее критику гражданами ФРГ в Facebook. Цукерберг ответил, что он работает над этим — а что же ему не «работать»: США только рады ослаблению Евросоюза, именно так воздействовал миграционный кризис на это неорганичное образование.

Запомним это новогоднее послание последнего дня 2014 г. и отправимся из него почти на 30 лет назад, в год 1973-й, когда внешне, по крайней мере для подавляющего большинства европейцев, ничто не предвещало грядущих бед. Правда, заканчивалось «счастливое тридцатилетие» 1945–1975 гг., но о том, что оно заканчивается, мало кто думал — большинство, словно охваченное «синдромом Сидония Аполлинария», жило инерцией 1950-1960-х. Знаки на стене, тем более предупреждения о них, почти никто не замечал.

Почти никто. Но не все.

2

В 1973 г. во Франции вышел роман писателя и путешественника Жана Распая «Лагерь святош» («Le Camp des saints»). Он быстро стал бестселлером. В романе описывается массовая миграция из Третьего мира, которая накрывает Европу и прежде всего Францию. Специфическим спусковым крючком обвальной миграции становится заявление бельгийского правительства о том, что оно готово принять нуждающихся детей из Третьего мира — ну чем не предвосхищение послания «бабушки Ангелы». В романе бельгийская инициатива тоже провоцирует кризис. Его началом становятся события в Калькутте, где толпы матерей сметают ворота бельгийского консульства, затаптывают консула и требуют немедленной отправки детей в Европу. Бельгийцы пытаются отыграть назад — но поздно. Вскоре у индийской толпы появляется лидер-мессия, уродливый калека, который призывает всех плыть на лодках в Европу и осуществлять мирный захват — никто не осмелится стрелять в женщин и детей. И вот армада плывет — долго. Наконец, после многих месяцев пути она появляется у южного побережья Франции. Большая часть жителей района, где высаживаются мигранты, в ужасе. Однако кое-кто радуется.

В романе есть следующий эпизод. Старый высококультурный профессор в своем доме слушает Моцарта как раз в момент высадки пришельцев. Местное население бежит, и профессор думает, что остался один. В этот момент в его дом вламывается молодой француз типа хиппи и начинает глумиться над стариком, говоря, что его время, его культура и его страна кончились и прославляя новую страну, которую создадут на месте Франции пришельцы из Третьего мира и такие французы, как этот студент. Профессор не спорит с вторгнувшимся: «Да, то, что мой мир не доживет до утра, более чем вероятно, но я собираюсь полностью насладиться его последними мгновениями». С этими словами он достает револьвер и убивает наглеца.

Между тем, столкнувшись с мирным ненасильственным наступлением мигрантов, все госструктуры Франции оказываются беспомощными. Ни политики, ни военные не хотят брать на себя ответственность жесткого решения проблемы — а иного нет. В то же время известные медиа-фигуры приветствуют высадившихся и требуют, чтобы власти приняли их. Роман заканчивается тем, что Франция капитулирует, принимает высадившийся миллион, и понятно, какова позиция автора: впустить пришельцев, чужих в страну, значит уничтожить французов, их культуру, их мораль.

Несмотря на то, что книга Распая стартовала как бестселлер, очень быстро вокруг нее возник заговор молчания. То, что «Лагерь святош» был переведен на несколько европейских языков и к 2006 г. в Европе вышло 500 тыс. экземпляров, — это заслуга антимиграционных организаций, которые оплатили издание.

В 1985 г. Распай вернулся к теме миграции в статье, написанной для «Le Figaro Magazine» в соавторстве с уважаемым демографом Ж.-Ф. Дюмоном. Статью «Будет ли Франция французской в 2015 году?» напечатали на первой странице и сопроводили рисунком: Марианна — национальный символ Франции — в чадре. Авторы статьи писали, что в перспективе рост неевропейского населения несет угрозу французским ценностям и культуре.

На Распая и его соавтора обрушился вал критики растревоженного крысятника правительственных чиновников и проплаченных ученых. Жоржина Дюфуа, министр общественных дел, назвала статью «отголоском нацистских теорий»; министр культуры Жак Ланг определил статью как «смешную и гротескную», а «Ле Фигаро Магазин» он обвинил в том, что «Фигаро» — орган расистской пропаганды; тогдашний премьер-министр Франции Лоран Фабиус не нашел ничего лучше, как начать спешно убеждать всех в том, что иммигранты вносят большой вклад в богатство Франции — а ведь Распай и Дюмон писали не о доступных пониманию Фабиуса приземленных вещах вроде богатства, а о чем-то более серьезном.

Критики статьи, понимая, что их аргументация носит эмоционально-пропагандистский характер, Должны были противопоставить ей хоть что-то реальное, но с этим выходило плохо. Та же Дюфуа попыталась опровергнуть оценку Распая и Дюмона, согласно которым во Францию каждый год прибывало 59 тыс. мигрантов — и села в лужу: статистика за 1989 г. дала еще большую цифру — 62 тыс. Время показало правоту писателя и демографа: в 2006 г. Франция приняла 193 тыс. мигрантов, в 2013 г. — уже 235 тыс.

В том же 1985 г. в предисловии к переизданию «Лагеря святош» Распай написал, что его предсказания о гибели западной цивилизации оказались верны. Распай относится к тому редкому, вымирающему типу высококультурных и обладающих напряженным цивилизационным и этнорасовым сознанием европейцев, которые помнят предупреждение Стефана Цвейга: все, что вы любите, даже если речь идет о величайшей цивилизации в истории, может быть сметено и уничтожено теми, кто не достоин этого. То есть агрессивными чужими, добавлю я.

В июне 1991 г. 66-летний писатель опубликовал в газете «Фигаро» статью «Родина, преданная республикой». Международная лига борьбы против расизма и антисемитизма попыталась подать на него в суд, однако суд отклонил иск.

Символично, что в один из дней 2001 г. в 4 часа утра лодка с 1500 курдами-беженцами из Ирака пристала к южному берегу Франции. Высадившись, курды бросились стучать в двери местных жителей, чтобы те их впустили. Все это происходило всего лишь в 50 метрах от того дома, где в 1972 г. в течение 18 месяцев Распай писал свой пророческий роман. Нынешняя европейская реальность не просто соответствует пророчеству, но во многом перевыполнила его.

И последний штрих. После выхода в отставку известного антикоммуниста и антисоветчика директора (1970–1981 гг.) французской спецслужбы SDECE Александра де Маранша просочилась информация, что еще в середине 1970-х годов он участвовал в секретных переговорах представителей Западной Европы с королем Марокко Хасаном II. Речь шла ни много, ни мало о строительстве под Гибралтарским проливом тоннеля, который должен облегчить доставку мигрантов из Северной и Тропической Африки в Европу. Переговоры ни к чему не привели, ничего не было построено, но тем не менее мигранты на рубеже XX–XXI вв. затопили Европу и без всякого тоннеля. Пока что это не «Огнем и мечом», но точно «Потоп», и не видно в Европе героев типа пана Володыевского, способного защитить ее своей саблей, или Яна Собеского, отогнавшего турок от стен Вены в 1683 г. В данном контексте, однако, важно другое: уже в 1970-е годы сильные мира сего планировали миграционный поток из Третьего мира в Европу.

Зачем? И только ли дело в экономике?

3

Экономическая потребность в мигрантах возникла в Европе после Второй мировой войны. В частности, в Великобритании Акт об иммиграции был принят в 1948 г., и в том же году в страну на корабле «Empire Windrush» прибыли первые мигранты из Вест-Индии. Процесс шел постепенно, и никто или почти никто не предполагал, во что это выльется. А когда — в 1960-е — вылилось, оказалось, что понимания, как решать вопрос, нет, британское правительство просто не знало, что делать с миграцией. К концу 1960-х годов ситуация обострилась до того, что в апреле 1968 г. 75 % опрошенных британцев высказались за ужесточение контроля над иммиграцией, а вскоре эта цифра выросла до 83 %. 20 апреля 1968 г., реагируя на настроения сограждан, министр обороны в теневом правительстве консерваторов Джон Энох Пауэлл (1912–1998) произнес знаменитую речь «Реки крови». В ней он весьма жестко высказался по вопросу о миграции, отметив опасность принятия в страну «50 тысяч иждивенцев каждый год». «Когда я смотрю в будущее, мрачные предчувствия охватывают меня, и как римлянин (Вергилий. — А.Ф.) я вижу Тибр, полный крови». 74 % британцев поддержали позицию Пауэлла. Однако несмотря на это, теневой премьер (и «по совместительству» матерый педофил) Э. Хит тут же изгнал Пауэлла из кабинета, получив за это осуждение со стороны 69 % британцев.

По мнению аналитиков, у Пауэлла были все шансы потеснить Хита, стать лидером консерваторов и в перспективе выиграть выборы. Кстати, не исключено, что в этом случае иначе сложилась бы политическая карьера М. Тэтчер — ей расчистили место, выдавив Хита с помощью убийственного компромата; на Пауэлла, которого Хит убрал как конкурента, такого компромата не было.

В 1970-е и особенно в 1980-е годы, при Тэтчер, мигрантов в Великобритании стало столько, что политика уменьшения их численности при сохранении существующего в Великобритании политического режима оказалась невозможна: точка невозврата была пройдена, и это — одно из «достижений» Тэтчер. Именно в годы ее правления, как заметил А.Н. Уилсон, автор трилогии о британской истории XIX–XX вв. («Викторианцы», «После викторианцев», «Наши времена») Великобритания перестала быть чьим-то домом и стала «домом ничейным» («nobody's house»).

В 1980-1990-е годы миграция в Великобританию разворачивалась под знаменем мультикультурализма. Особенно усердствовало правительство Тони Блэра (с 1997 г.), широко раскрывшего двери для мигрантов. По мнению обозревателей, большую и весьма зловещую роль в этом сыграла министр по делам предоставления убежища и иммиграции (Asylum and Immigration Ministry) Барбара Рош. Приводя в качестве примера свою еврейскую семью, перебравшуюся в Великобританию в XIX в., она пыталась убедить всех, что в миграции вообще нет ничего нового, что Англия всегда была страной мигрантов, например, норманнов, завоевавших ее после битвы при Гастингсе в 1066 г.

Это, конечно же, ложь: норманны в XI в. составляли 5 % населения Англии, тогда как в 2002 г. перепись населения Англии и Уэльса констатировала: в ближайшие 10–15 лет белое население Лондона станет меньшинством, а мусульманское население страны удвоится. Согласно переписи 2012 г., только 44,9 % жителей Лондона определяли себя в качестве белых британцев, а число британцев, живущих в стране, но родившихся за ее пределами, выросло на 3 млн. В 2014 г. женщины, родившиеся за пределами Великобритании, обеспечили 27 % новорожденных в Англии и Уэльсе; у 33 % детей по крайней мере один родитель был иммигрантом. Удивительно ли, что именно в Англии число приверженцев христианства уменьшается наиболее быстрыми темпами. Кроме того, норманны в расовом и религиозном отношении не отличались от большей части жителей острова.

Разумеется, все это — не аргументы для Барбары Рош: она кликушествовала, что даже упоминание о политике иммиграции, не говоря уже о дискуссии по этому вопросу — проявление расизма, а любые опасения по вопросу миграции — расизм, фашизм и исламофобия. И это при том, что в целом белые британцы относились к мигрантам довольно терпимо или, используя мерзкий термин, «толерантно». Обращаю внимание на агрессивность сторонников мультикультурализма и отсутствие толерантности, к которой они так любят призывать. Очень часто они блокируют, пресекают попытки даже нейтрального, спокойного обсуждения проблемы, квалифицируя их как расизм, нацизм, ксенофобию и… нетолерантность.

Нынешняя ситуация в Великобритании такова: в 23 из 33 районов (borough) Лондона белые стали меньшинством, а власти и СМИ горячо приветствуют этот факт — не менее горячо, чем гомосексуальные браки. Число тех, кто определяет себя как христиан, уменьшилось с 72 % до 59 % (т. е. с 37 млн. до 32 млн.), тогда как число мусульман выросло с 1,5 млн. до 2,7 млн. На первый взгляд соотношение не кажется угрожающим. Однако, как считают эксперты, во-первых, приведенные цифры не учитывают нелегальных мигрантов; во-вторых, вопрос не в количестве, а в качестве: мусульмане намного более активны в своей вере, лучше организованы и готовы к конфликтам с применением насилия; в-третьих, поэтому, т. е. из боязни, а также в соответствии с логикой толерантности и мультикультурализма власти, как правило, встают на сторону мусульман. В своей готовности умиротворения (термин «appeasement» когда-то употреблялся по отношению к политике Чемберлена по отношению к Гитлеру ради мира любой ценой) британские власти готовы запретить ношение крестика школьниками и рождественские елки, чтобы не оскорблять чувства мусульман. Есть и просто вопиющие случаи. Приведу два.

4

Случай первый. В 2009 г. по возвращении из Афганистана Королевский Английский полк прошел парадом по г. Лутону. Многие местные белые британцы (белые составляют 45 % жителей Лутона) вышли приветствовать военных. Одновременно члены исламистской группы аль-Мухаджирун громко протестовали, называя солдат «убийцами», «детоубийцами» и т. п. Когда белые британцы попытались утихомирить исламистов, полиция бросилась на помощь последним, пригрозив белым арестом. В ответ последние решили создать группу English Defence League (Лига английской обороны), которая в течение нескольких лет организовывала акции протеста против насильственных действий исламистов. Полиция, как правило, никогда не принимала сторону Лиги, не реагировала на нападения исламистов на членов Лиги, несколько раз арестовывала ее руководителя Тома Робинсона, а затем вообще отправила его в тюрьму.

Случай второй. В январе 2011 г. в Лондоне в суде Олд-Бэйли судили банду из 9 пакистанцев и 2 выходцев из Северной Африки, которые в Оксфордшире в течение нескольких лет похищали, насиловали и продавали в качестве секс-рабынь девочек 11–15 лет. При этом одну из них ее владелец по имени Мухаммад заклеймил клеймом с буквой «М». Большая часть девочек были белыми британками. Расследование показало, что бандиты действовали в полном соответствии с характерными для ислама взглядами на то, как нужно относиться к женщинам и детям-немусульманам.

Пресса, освещавшая суд, не осмелилась написать о членах банды как о мусульманах, она лицемерно писала об «азиатах». Однако не только журналисты, подчеркивает Д. Марри, автор книги «Самоубийство Европы», но даже полицейские и судьи вели себя так, будто их работа — нечто вроде посреднической деятельности между сферой фактов и обществом. Аналогичным образом в подобных случаях ведет себя пресса практически во всех европейских странах. Например, в Роттердаме в 1997–2014 гг. была зафиксирована секс-эксплуатация 1400 детей в мусульманских общинах. Пресса и власть сделали все, чтобы приглушить скандал. И только настойчивость журналистов, порой всего одного-двух, не боящихся ни угроз исламистов, ни либеральных обвинений в «профессиональном» или «институциональном» расизме, позволяет прорывать заговор.

5

Ситуация со степенью влияния ислама, мусульман на социально-политическую жизнь Великобритании такова, что некоторые представители верхней половины общества без особого шума — sans affichage, как сказали бы французы, принимают ислам. Более того, начинаются весьма симптоматичные разговоры об арабских (исламских!) корнях королевы Елизаветы II. Журнал «The Economist» от 7-13 апреля 2018 г. опубликовал статью «Халиф — это королева?». Имеет смысл подробнее остановиться на содержании этой статьи. В ней говорится о том, что недавно интернет-форум «Арабская атеистическая сеть» вышел с заголовком: «Королева Елизавета должна заявить о своем праве управлять мусульманами». Основание — родство королевы с пророком Мухаммадом, что автоматически означает родство Елизаветы с королями Марокко и Иордании и аятоллой Али Хаменеи. Эта информация, первоначально появившаяся в марокканской газете «Аль-Усбуа» («Неделя»), вызывает все больший интерес в мусульманском мире. Согласно газете, Елизавета — потомок пророка в 43-м поколении; она кровно связана с ним, а точнее, с его дочерью Фатимой через графа Кембриджского, жившего в XIV в. Еще раньше этот факт подтвердили Али Гомаа, бывший великий муфтий Египта, и Burke's Peerage, британский авторитет по королевским генеалогиям.

Центральная фигура во всей этой схеме — мусульманская принцесса по имени Заида, которая в XI в. бежала от напавших на Севилью берберов ко двору Альфонсо VI, христианского короля Кастилии, приняла имя Изабеллы, крестилась и родила ему сына Санчо. Кто-то из потомков Санчо по женской линии вышел замуж за графа Кембриджского. Однако некоторые считают происхождение Заиды спорным. По их мнению, она — дочь эмира Севильи Мутамида бин Аббада (XI в.); согласно одной версии, он потомок пророка, согласно другой — он лишь взял в жены кого-то из женщин этой семьи.

Реакция на информацию о мусульманских корнях Елизаветы в арабском мире различна. Одни считают это коварным заговором с целью возродить Британскую империю с помощью мусульман, особенно шиитов, которые чтят потомков пророка. Другие, напротив, приветствуют эту новость. Абдуль-Хамид аль-Аруни, автор статьи в «Аль-Усбуа» писал, что кровная связь — это мост между двумя религиями. Кто-то идет еще дальше, называя королеву «сейида» или «шерифа» — это титулы потомков пророка.

Журнал «Экономист» внес свою лепту в «мусульманскую линию» Виндзоров, подчеркнув известный интерес принца Чарлза («бин Филипа») к исламу. Один из мусульманских конфидентов принца говорит, что, возможно, иногда Чарлзу хотелось бы иметь несколько жен. Принц патронирует Оксфордский центр исламских исследований, где приветствует мусульман фразой «ас-салям алейкум» («мир вам»). Говорят даже, что свою возможную коронацию Чарлз не хочет ограничивать атрибутикой одной веры — христианской. Согласно «The Economist», есть информация, что принцу хотелось бы быть провозглашенным не «защитником христианской веры», а просто «защитником веры». В исламе это называется «амир аль-муминин» — «предводитель истинно верующих». Впрочем, сам Чарлз — и это вполне понятно — никогда подобных желаний публично не высказывал.

Как бы то ни было, появление такого рода информации в журнале, принадлежащем нескольким богатейшим семьям Великобритании, включая Ротшильдов, симптоматично. Известно, что с 1970-х годов Великобритания стремится восстановить разгромленную когда-то усилиями США и СССР империю, но только на иной, чем прежде, основе — ныне речь идет о невидимой глобальной финансовой империи, анклавы которой разбросаны по всему миру. В последней трети XX в. средством восстановления был избран Китай: британцы вложились в него — это соответствовало и интересам КНР; следующим шагом было разрушение СССР. Восстановление контроля над определенным сегментом арабо-мусульманской элиты, а посредством ее — над важной частью арабо-мусульманского мира напрашивается в качестве следующего логического шага. И тогда становится понятной и «Islamic connection» Елизаветы, и позиция британских властей по отношению к мусульманам в Великобритании. Подобная политика властей, однако, не ограничивается Великобританией — она охватывает всю Западную Европу. Это означает, что в мультикультурализме, в изменении расово-этнического, культурно-исторического лица Европы, ее превращения в Постзапад, есть далеко не только британский интерес при всех его важности и значении в североатлантическом комплексе интересов. Достаточно посмотреть на «континентальную Европу» — Францию, Германию, Швецию, ряд других стран, чтобы убедиться: во-первых, проблема с мигрантами как чужими остра как никогда; во-вторых, власти никак не решают ее и в конфликтах «своих» и «чужих» чаще всего выступают на стороне последних.

6

Франция — страна с наибольшим числом (как в абсолютном, так и в относительном измерении) мигрантов из мусульманских стран, плюс африканцы. В 1970-е, 1980-е, 1990-е годы официальная статистика — независимые исследователи это прекрасно знают — затушевывала реальную ситуацию с мигрантами или просто не собирала данные о расовом, этническом и религиозном составе населения. В «нулевые» годы ситуация изменилась, однако, как отмечает в книге «Самоубийство Европы»

Д. Марри, любой демограф во Франции, который не занижал будущие расово-этнические изменения в составе населения страны, получал обвинения в потворстве крайне правым, Национальному фронту.

Хотя Распай и Дюмон ошиблись, когда писали, что в 2015 г. ислам станет доминирующей религией во Франции, ситуация развивается именно в этом направлении. По данным 2016 г., 32,2 % школьников определяли себя как христиан и 25,5 % — как мусульман. Менее 50 % немусульман и только 22 % католиков считали религию чем-то важным для себя. В то же время 83 % школьников-мусульман высказались об исламе как о чем-то крайне важном для них. В Париже сегодня столько мусульман, что из-за нехватки для всех мечетей сотни мусульман собираются на молитвы на ул. Мирра в 18-м округе — тут невольно вспомнишь роман Е. Чудиновой «Мечеть Парижской богоматери».)

Есть просто поразительные по своей символике явления в жизни современной Франции. Один из департаментов Франции — Сена — Сен-Дени, или 93-й департамент. По сути это пригород Парижа. Только сверху, с возвышенности Аврон (одна из немногих возвышенностей 93-го департамента) его панорама внушает умиротворение. На самом деле он проходит как «свободная» (или даже «чувствительная») городская зона, что означает крайнюю степень неблагополучия и опасности повседневной жизни, и это при том, что подобные зоны пользуются налоговыми и социальными льготами, т. е., если называть вещи своими именами, являются зонами-паразитами. 93-й департамент больше похож на североафриканский, чем на французский город. Рыночная площадь рядом с базиликой — это по сути арабский рынок, сук. 30 % населения Сен-Дени — мусульмане, 15 % — католики, но даже в частных католических школах района 70 % — мусульмане. В Сен-Дени — 10 % всех мечетей Франции. Парижане избегают Сен-Дени, единственная причина приезжать сюда — это стадион Стад де Франс. Районы департамента — Франк Муазен, Маладрери, Клиши-су-буа — один хуже другого. Они контролируются местными арабскими и африканскими бандами, к которым за помощью обращаются не только жители этой бурлящей окраины с ее удушающей мощью, но и — порой — полицейские.

Характерная черта многих арабо-африканских жителей департамента — антисемитизм. Сцена избиения и унижения еврея неграми в романе Ж.-К. Гранже «Кайкен» не придумана, а взята из жизни. И становится понятно, почему, например, в книге Дж. Кирчика «Конец Европы. Диктаторы, демагоги и грядущие Темные века» глава о Франции называется «Франция без евреев» и посвящена она стремительно растущему — пропорционально росту численности мигрантов — антисемитизму, который Кирчик вслед за Малеком Бутихом (сын алжирских мигрантов, депутат Национального Собрания) называет «исламо-нацизмом». И несмотря на высокий удельный вес евреев во французской политической, деловой и интеллектуальной элите страны (Э. Дрюмон еще в начале XX в. писал о «еврейской Франции»), власть по сути ничего не может поделать — ни с этим, ни с мигрантами. Единственное, что остается властям, это заявления типа того, которое в январе 2015 г. сделал в Национальной Ассамблее тогдашний премьер-министр М. Вальс: «Если 100 тыс. французов испанского происхождения покинут Францию, то я никогда не скажу, что Франция больше не является Францией. Но если 100 тыс. французов еврейского происхождения покинут Францию, Франция больше не будет Францией, а Французскую республику ждет провал». Ни больше, ни меньше. Возможно, слова Вальса прозвучали трогательно для евреев, но не для многих мигрантов, особенно для арабов, для которых коренные жители Франции, будь то французы или евреи — объект, потенциальные жертвы и терпилы. В 2016 г. 8 тыс. евреев (по сравнению с 1,9 тыс. в 2011 г.) покинули Францию, почтя за лучшее перебраться в Израиль, при том, что он находится в далеко не самом спокойном регионе мира. Если так пойдет дальше, то через 12–13 лет — по логике Вальса — Франция перестанет быть Францией.

С 93-м департаментом связан один из наиболее символичных случаев в жизни нынешней Франции. Здесь находится базилика с прахом Карла Мартелла, который в 732 г. в битве при Пуатье нанес поражение арабам и остановил их продвижение на север. Когда одним воскресным утром в 2016 г. священники служили мессу в базилике с победителем арабов при Пуатье, их, базилику и прах Карла Мартелла охраняли вооруженные до зубов солдаты французской армии. Воистину исторический реванш, Реконкиста наоборот.

Похожая картина в других городах Европы — Марселе, Брюсселе, Амстердаме, Роттердаме, Стокгольме, Мальме, в некоторых городах Северной Англии.

7

Центр и Север Европы — особенно грустная, если не сказать гнусная картина. О ситуации в Германии мы поговорим ниже, здесь ограничусь тем, что в 2015 г. во время кризиса немцы вспомнили Тео Сарацина и его знаменитую книгу «Самоликвидация Германии» («Deutschland schafft sich ab»). В 2010 г. Сарацин, бывший сенатор и член исполкома Бундесбанка, опубликовал книгу, вызвавшую скандал. Он убедительно показал, что мигранты не только не могут, но прежде всего не хотят интегрироваться в немецкую жизнь. Исламские организации попытались преследовать его по суду; удивительным образом некоторые еврейские организации (вот это альянс! Впрочем, евреи и еврейские организации довольно часто выступают в защиту мультикультурализма) начали обвинять Сарацина в антисемитизме — но тщетно. Собственная социал-демократическая партия трусливо дистанцировалась от Сарацина — при том, что 47 % немцев высказываются недвусмысленно: ислам чужд Германии; то же происходит в Австрии, где к 2050 г. большинство жителей до 15 лет будут мусульманами (кстати, даже за океаном, в США, согласно прогнозам, мусульмане численно превзойдут евреев). События показали правоту Сарацина.

Вопиющий случай готовности лечь под мигрантов, пиная даже свою культуру, демонстрируют шведские власти — новая, мигрантская версия «стокгольмского синдрома». Как отмечают аналитики, то, через что пришлось в 2015 г. пройти Швеции, неслыханно даже в ее толерастической истории. До кризиса в Швецию обычно прибывало по 10 тыс. мигрантов в год. После речи Меркель убежища в Швеции попросили 163 тыс. человек. Эти люди, в основном мужчины молодого и среднего возраста, въехали в страну — и растворились в ней. Шведские власти пытаются представить въезжающих в страну мигрантов как врачей, ученых, учителей, очень нужных стране. На самом деле это ложь. Въезжают необразованные люди, которые вообще не хотят работать.

Основная масса въехавших в 2015 г. закрепилась в районе Розенгард, находящемся в третьем по численности населения городе Швеции Мальме. Мигрантам, которые составляют здесь по официальным данным 30 % населения (на самом деле — в два раза больше), шведские власти создали все условия: здесь самый низкий уровень налогообложения, жилье мигрантам дают вне очереди, социальное обеспечение тоже на высоком уровне: интегрируйся в шведское общество — не хочу. Но именно — «не хочу». Никакого интереса к интеграции в шведский социум мигранты не выказывают, демонстрируя враждебно-презрительное отношение и к шведам, и к шведским властям, включая полицию.

Даже в течение первых 14 лет XXI в. ни у одного (!) ребенка в школах Розенгарда шведский не был первым языком, да и особого желания учить язык «местных» у мигрантов нет. Если им что-то не нравится, они действуют делом, а не словом. Так, если их не устраивает либо место жительства, либо само жилье, то часто они просто поджигают его, уверенные, что им предоставят новое — и ведь предоставляют! В белых шведах, особенно женщинах, мигранты видят «белое мясо» — добычу для секса. Не случайно в 2014 г. Швеция вышла на второе место в мире (!) после Лесото (!) по числу изнасилований на душу населения — 6 620 (в 1975 г. было 421). При этом власти и пресса, тупо и трусливо верные Willkommenskultur (культура «Добро пожаловать»), стараются либо скрыть истории с изнасилованиями, либо представить их в качестве единичных случаев. Так, летом 2015 г. во время стокгольмского музыкального фестиваля дюжина девочек примерно 14 лет подверглись сексуальному насилию со стороны мигрантов, главным образом афганцев. Полиция сделала все, чтобы скрыть инцидент, — и это далеко не единичный случай.

В 2017 г. два 18-летних мигранта-афганца изнасиловали 40-летнюю шведку — активистку борьбы за права мигрантов. Пришедшей для просветительской беседы об их правах женщине афганцы подсыпали чего-то в чай и воспользовались ее полусознательным состоянием. Одному насильнику дали год и три месяца тюрьмы, другому удалось отделаться штрафом и трехмесячной отсрочкой вступления приговора в силу, поскольку «доброе» шведское правосудие квалифицировало его действия не как сексуальное насилие, а как… мастурбацию.

Поведение мигрантов в Мальме характеризует не только агрессивность, но и антисемитизм. Еще в 2010 г. Центр Симона Визенталя издал памятку, в которой призывал туристов-евреев к максимальной осторожности при посещении этого города. В 2008–2009 гг. во время столкновений в секторе Газы мусульмане Мальме напали на организованную евреями демонстрацию, скандируя: «Гитлер, Гитлер, Гитлер!». Дж. Кирчик указывает на опасность формирования «красно-зеленого» союза — союза некоторых европейских левых партий и исламистских организаций. По его мнению, бывший социал-демократический мэр Мальме Ильмар Реепалу — пример такого рода. Плачевная ситуация не исчерпывается Мальме. Например, в Седертелье огромное количество иракцев — больше всего в мире за пределами Ирака. Стоит ли удивляться тем данным, которые привел шведский лингвист Микаэль Парвалль: арабский язык стал самым популярным языком Швеции, потеснив находившийся на втором месте финский язык. Официальные шведские власти старательно обходят этот вопрос. Интересно, проснутся ли они в том случае, если арабский потеснит уже и шведский? Или будут радостно приветствовать это событие?

Благодаря мигрантам Седертелье известен запредельным числом групповых изнасилований, жертвами которых часто становятся шведские девочки 12–14 лет, которых ни мужчины, ни полиция не могут защитить! И это потомки викингов Темновековья, воинов короля Густава II Адольфа (1594–1632), при котором Швецию и ее армию называли «молотом Европы». В сказочной повести С. Лагерлеф о путешествии Нильса с гусями есть эпизод, когда чужие (в сказке это крысы) захватывают Глиммингенский замок, и Нильс игрой на дудочке уводит крыс в море, где они тонут. Нынешняя Швеция — не замок и не Глиммингенский, скорее проходной двор с открытыми настежь воротами. И уж точно некому не то что вывести криминальную часть мигрантов, но даже защитить обитателей двора. По прогнозам американского исследовательского центра PEW, если иммиграционная политика не изменится, то к 2050 г. доля мусульман в Швеции составит 30 %; прогноз для Англии, Франции и Австрии — 20 %.

Показательно, что именно шведы весьма отличились в попытках оправдать мультикультурализм тем, что европейцы вообще и шведы в частности якобы всегда были «нацией иммигрантов» и в активном принижении, даже унижении собственной культуры по сравнению с культурами Азии и Африки, прежде всего мусульманской. Например, в 2004 г. министр Швеции по делам интеграции Мона Салин, выступая (в чадре!) в курдской мечети, заявила, что шведы завидуют курдам с их такой богатой культурой, которой у шведов нет. А секретарь правительства по делам интеграции Лу Берг на вопрос журналиста, стоит ли сохранять шведскую культуру, ответила: «А что такое шведская культура? Думаю, этим я ответила на Ваш вопрос». Как тут не вспомнить Ф. Рейнфельдта, который, вступив в 2006 г. в должность премьер-министра, заявил: «Исконно шведское — это только варварство», а культура якобы всегда приходила извне. По-видимому, такие как Рейнфельдт, Салин и Берг считают, что в XXI в. именно необразованные криминальные мигранты несут шведам и Швеции культуру.

Когда слышишь такого рода сентенции, становится совершенно очевидной справедливость тезиса С. Хантингтона, сформулированного им в книге «Кто мы?»: «Мультикультурализм это по своей сути антиевропейская цивилизация. Это в своей основе антизападная идеология». И кует эту идеологию Постзапад, в авангарде которого — Швеция.