Водораздел. Будущее, которое уже наступило

Внешнеполитически финансово-экономические изменения самого начала 1970-х годов и стремление западных верхушек «вытащить» Америку привели — назовем вещи своими именами — к укреплению империалистического единства. Прежде всего это проявилось в сверхбыстрой (февраль — декабрь 1974 г.) смене конкретных руководителей капстран. Вслед за заменой Никсона на Форда Вильсон в Великобритании сменил Хита, Жискар д'Эстен во Франции — Помпиду, Шмидт в Германии — Брандта. Уже в середине декабря 1974 г. Форд и Жискар д'Эстен встретились на Мартинике и обсудили план совместных действий на международной арене. В ноябре 1975 г. прошла знаменитая, поворотная для коллективного Запада встреча в Рамбуйе (Франция), где новые лидеры сформулировали новую повестку дня: финансиализация капитала и скоординированное наступление на Второй и Третий миры. «Вишенками на торте» стали, во-первых, уход на второй план в семье Рокфеллеров Нельсона Рокфеллера и выход на первый план ориентированного на финансы Дэвида Рокфеллера; во-вторых, замена в качестве главы Федрезерва промышленника Миллера на банкира Волкера из Чейз Манхэттен-банка. Ну а вскоре ставленник Трехсторонней комиссии стал президентом США.

В 1976 г., в год двухсотлетия США (к этому времени доля США в мировом валовом продукте снизилась до 25 %, в 1944 г. было 50 %) в Белый дом вселился странный и, как оказалось, не очень компетентный тип, рекомендованный, как это ни странно, Авереллом Гарриманом, бывший губернатор штата Джорджия Джимми Картер. Он был ставленником Трехсторонней комиссии, а смотрящим за ним от комиссии поставили известного русофоба Зб. Бжезинского. Тот пытался играть при Картере ту же роль, что при Никсоне играл смотрящий за ним от Рокфеллеров Киссинджер, но слабоват оказался.

Само создание в 1973 г. Трехсторонней комиссии, треть членов которой представляла США, треть — Западную Европу, а треть — Японию, было реакцией мировой верхушки на слабость Америки, которой понадобились подпорки на уровне мировой капсистемы, с одной стороны, и ослабление напряженности (передышка) в отношениях с мировой социалистической системой, с СССР — с другой. Это была именно передышка, т. е. тактический ход. Еще до прихода Рейгана в Белый дом Трилатералы де-факто провозгласили своей задачей обеспечить Америке перехват исторической инициативы у Советского Союза и начать классовое наступление как внутри капсистемы, так и вне ее. Как только корпоратократия встала на ноги, она (при Рейгане) развернула фронтальное наступление на СССР.

В 1980-1990-е годы в условиях финансиализации капитализма банкиры возьмут верх не только над промышленным ГМК, но и над корпоратократией. Разумеется, это упрощенная схема, однако она верно отражает тенденции. В любом случае после того, как в 1980-е годы корпоратократия во внутрикапиталистической борьбе оказалась «на коне», СССР, тем более сильный, ей уже не был нужен так, как в 1960-1970-е годы, и она начала наступление. Результатом этого наступления могло стать либо ослабление СССР, либо его разрушение, но это уже зависело от внутрисоветской ситуации — властной, экономической, идейно-психологической. Советское руководство американскую метаморфозу проморгало, за что, в конечном счете, и поплатилось.

Наступление на СССР во внешнем мире сопровождалось внутри США наступлением на американский рабочий класс, в котором уже в течение двух десятилетий шли интересные процессы. Знакомство с социальными изменениями последних 50–60 лет в США мы начнем с нижней половины американского социума, используя отличный статистический материал, собранный Ч. Марри в его книге «Идя врозь. Состояние белой Америки в 1960-2000-е годы».

2

До начала 1960-х годов в США четко различали бедноту и собственно рабочий класс. В частности, эту позицию недвусмысленно зафиксировал М. Харрингтон в знаменитой книге «Другая Америка» (1962 г.). Более того, бедных в то время, в отличие от рабочих, нередко вообще не рассматривали как класс. Беднотой считались те работяги, «пролы», как сказал бы Дж. Оруэлл, которые зарабатывали столь мало, что не могли содержать семью. На американском Юге таких неимущих, причем, независимо от того, работали они или нет, называли white trash — «белый мусор». В 1960-е, пишет Марри, в Америке стало оформляться нечто новое — белый «низший класс», который составлял не малую, а большую часть того населения, которое раньше считалось рабочим классом, но постепенно обретало черты бедноты. Эту группу стали все чаще называть «низшим классом» (lower class), хотя термин «низший класс» («низшие классы») использовался и раньше.

В белом «низшем классе» 1960-1970-х годов социологи выделяли две составные части. Одна — белая беднота; другая — главным образом молодые представители «среднего класса» и в меньшей степени даже «верхнего среднего класса» (upper middle class). Здесь необходимо пояснение. Словосочетание «средний класс» — в большей степени метафора, чем строгий научный термин. Классовая принадлежность определяется источником дохода. У буржуа это прибыль, у землевладельца — рента, у рабочего — зарплата, у лица «свободной профессии» (от адвоката до ученого и художника) — такая очень специфическая форма как гонорар. Однако все эти различные социальные категории смешиваются в качестве представителей «среднего класса». Получается, что последний определяется не качественно, а количественно — по уровню дохода, который может быть одинаковым и у высокооплачиваемого рабочего, и у профессора, особенно не имеющего tenure. Кроме того, словосочетание «средний класс» использовалось на Западе в идеологических целях затушевывания классовой реальности, противостояния двух классов-антагонистов. Поэтому правильно пользоваться термином средний слой, а словосочетание «средний класс» я буду употреблять в кавычках.

«Выкидышей» из «среднего класса», которые приняли контркультуру как образ мысли и жизни, дернули в хиппи, в социальный низ, было много. Внизу большая часть их и осталась даже тогда, когда к концу 1970-х движение контркультуры сошло на нет, и Система успешно трансформировала его в моду. В «низшем классе» есть и небелая составляющая — негры, а теперь еще и латино. Здесь необходимо сделать еще одно отступление. Я сознательно, по крайней мере, по трем причинам не пользуюсь политкорректным в Америке и на Западе термином «афроамериканец» (African-American).

Во-первых, по этой логике белых американцев следует называть «евроамериканцами» (European-American), а индейцев, которые, как известно, пришли из Сибири, т. е. из Азии — «азиатоамериканцами» (Asian-American) — и так до маразма. Кроме того, выходит, негров дискриминируют и «афроамериканскостью», указывая на их неполноценную «американскость».

Во-вторых, термин «афроамериканец» представляет собой нечто вроде компенсации, извинения (на мой взгляд, довольно неискреннего) за века эксплуатации черных рабов, негров. С этой целью убирается само слово. Но дело в том, что негров эксплуатировали белые американцы, а не европейцы и уж тем более не русские. Почему же и за что мы в России должны вместе с белыми американцами извиняться перед неграми? Почему мы вообще должны следовать чужим схемам? Эдак мы дойдем и до отказа от новогодней елки, и от слов «мама» и «папа», заменив их на «родитель № 1» и «родитель № 2». Французы называют подобные ситуации — «c'est un peu trop» («это немного чересчур»), но это уже не «un peu», а запредельно «trop».

В-третьих, любую попытку навязать политкорректный новояз нужно жестко пресекать как тоталитарное поползновение. Политкорректный новояз есть не что иное, как контроль над мыслями, а следовательно — управление сознанием и подсознанием. Это похуже античного и североамериканского рабовладения. Политкорректность и ее новояз призваны изъять из информационно-смыслового пространства образы, понятия и термины, опасные для верхушки Системы (в данном случае — американской, западной), чтобы у населения даже не было языка для определения целого ряда явлений реальности, таких, например, как «эксплуатация», «гнет», «отчуждение»; чтобы жертвы даже не смогли сформулировать свои интересы, свою повестку дня. И неважно, какое меньшинство диктует свою форму, свой сегмент политкорректности, важен принцип: меньшинство диктует свою волю большинству. Принцип вполне классовый, именно поэтому в последние полвека, когда духовные факторы производства становятся решающими, буржуазия активно навязывает политкорректность и субкультуры меньшинств, призванные уничтожить классовые и национально-государственные формы идентичности.

В сухом остатке: только негры, никаких афроамериканцев. Кстати, сами негры называют себя «ниггерами», а иногда еще более обидным словцом — «пеканинни», за которое в принципе можно схлопотать, но неграм — можно. А вот Агате Кристи, получается, нельзя, и роман «Теп Little Niggers» («Десять негритят») уже посмертно переименован в «И никого не стало». Не дадим в обиду Агату Кристи!

Но вернемся к «новому низшему классу» американского общества и американских социологов. Речь идет прежде всего о тех группах черного и «бронзового» населения, которые к началу 1980-х годов были настолько социально дезорганизованы и дезадаптированы, предпочитая жить не работая, что к ним напрочь приклеился термин уже не lower class, a underclass, т. е. класс ниже низшего. При том, что граница между «низшим классом» и «андерклассом» нередко пунктирна, к последнему в основном относится неработающая — полукриминальная и криминальная — публика.

В плане морали «новый низший класс», который начал формироваться именно в счастливые 1960-е, отделяет себя, как отмечает ряд социологов США, от традиционных американских ценностей (как мы увидим позднее, то же происходит со значительной частью «нового высшего» (upper) и «вышесреднего» (upper middle class) классов. Речь идет о таких ценностях, как трудолюбие, честность, вера и, конечно же, крепкая семья (отсюда — ценность брака и неработающая женщина в качестве жены, хозяйки и матери как идеал). В начале 1960-х годов приоритет этих ценностей, особенно семьи, был ярко выражен. Так, в 1962 г. журнал «Saturday Evening Post» опубликовал данные опросов Гэллапа по отношению женщин к браку и карьере. 1813 женщинам в возрасте от 21 года до 60 лет задавали вопрос: «Кто счастливее — девушка, ставшая женой, ведущая хозяйство и воспитывающая детей, или девушка, делающая карьеру?». 96 % опрошенных высказались в пользу жены как матери и хозяйки — это при том, что в 1960 г. около 40 % белых женщин уже вынуждены были работать. Идеальным возрастом для вступления в брак подавляющее большинство женщин назвали 21 год и только 18 % — 25 лет. Сам же брак считался естественным состоянием людей.

С 1970-х годов ситуация начала меняться, число американцев, состоящих в браке, стало снижаться, а количество женщин, выбирающих карьеру в ущерб семье, — увеличиваться. Качественный скачок социологи фиксируют между 1977 и 1981 гг.: в эти годы число неженатых/незамужних достигло почти трети белого населения в возрасте от 21 года до 60 лет. Число работающих белых женщин к 1990 г. выросло до 74 %, в 2008 г. эта цифра снизилась до 70 % и с тех пор держится примерно на этом уровне. Отчасти все это объясняется ухудшением экономической ситуации, заставившей женщин идти работать, отчасти — разгулом феминизма, отчасти феноменом и модой юппи.

Растет и число разводов, равно как и детей, рожденных вне брака, особенно в небелом сегменте нижнего слоя — менее образованном, многие представители которого предпочитают жить на пособие даже тогда, когда можно получить работу. Еще одно явление Ч. Марри и другие социологи называют unbelievable rise in physical disability. Речь здесь идет не о физической неспособности (например, по инвалидности) к труду, а об ином — о неприспособленности/неспособности к трудовой деятельности по социальным и психологическим причинам. Жизнь на пособие, с одной стороны, и возможность подработки на криминальной или полукриминальной «ниве» породили целый слой лиц, семьи которых не работают уже в течение 2–3 поколений, т. е. нетрудовые или даже антитрудовые установки закреплены филетически (речь идет о формировании устойчивого поведенческого типа на уровне социальных инстинктов, на стыке социального и биологического в результате систематического социального, политического и психологического воздействия на группу или даже на всю популяцию в течение нескольких десятилетий). Подрыв таких ценностей как труд, трудолюбие теснейшим образом связан с верой и честностью.

Когда рушится мораль, жизнь в нижней части общества становится борьбой за выживание без правил. В свое время это блестяще показал практически неизвестный у нас американский социолог Э. Бэнфилд. В середине 1950-х годов он написал книгу «Моральная основа отсталого общества» («Moral Basis of Backward Society»). Бэнфилд исследовал общества, переставшие быть крестьянскими, но оставшиеся аграрными, т. е. крестьяне, разорившись, лишившись земли и собственной общинной организации, превратились в арендаторов и батраков. Это — сельский аналог городского «низшего класса» Америки и других стран. Посткрестьянские страны расположены на обочине капиталистического мира, т. е. на его периферии и полупериферии. Бэнфилд исследовал Сицилию и ряд районов Ирландии и Мексики. Результаты своего исследования он оформил как описание Монтеграно — вымышленного городка в сельской местности.

Доминанту поведения и морали жителей городка Бэнфилд назвал «аморальным фамильизмом», т. е. установкой на максимальное увеличение краткосрочных материальных преимуществ семьи по отношению к другим семьям, в основе этой установки уверенность в том, что все остальные руководствуются аналогичной «моралью». Иными словами, речь идет о такой ситуации, когда люди в борьбе за выживание превращаются в некое подобие социальных крыс, крысолюдей, по сути выталкивающих друг друга из жизни.

3

В последние 10–15 лет, особенно после кризиса 2008 г. на Западе начала формироваться новая группа — на грани «низшего класса» и «андеркласса» — прекариат (от «precarious» — хрупкий, случайный, рискованный, не имеющий под собой твердого основания, зыбкий). Речь идет о большой группе лиц, получающих временную работу, иногда на несколько часов в день, причем далеко не каждый день. Иногда наем имеет целью подправить показатели занятости — в некоторых странах человек, отработавший хотя бы один день в месяц, уже не считается безработным. Прекариев, строго говоря, нельзя считать ни работающими, ни безработными, это политэкономический мутант эпохи позднего, умирающего капитализма. Это люди случайного заработка, возведенного, однако, в систему; в известном смысле, случайные люди — само их существование для Системы необязательно, и их бытие действительно обладает неизъяснимой легкостью, а точнее, хрупкостью. Прекарии существуют вне социального времени данной Системы.

О прекариате имеет смысл поговорить подробнее. Во-первых, это принципиально новая социальная группа, прото/квазикласс. Во-вторых, численно он будет расти. В-третьих, сам факт его существования — показатель умирания капсистемы, «знак на стене»; этот слой — один из источников «кощеевой смерти» капитализма.

Как отмечает автор отличного исследования о прекариате Г. Стэндинг («Прекариат — новый опасный класс», М.: АдМаргинем, 2014), эту группу нельзя охарактеризовать ни как «ущемленный» (или «выжатый» — squeezed) средний класс, ни как беднейшую часть рабочего класса (lower working class), ни как нижний (lower) класс, ни как низший (underclass) класс.

Прекариат есть растущая социальная группа с неполной, непостоянной и нестабильной занятостью как базовой характеристикой его трудовой деятельности. Прекарии — это постоянно непостоянно занятые работники, ниже них только постоянно безработные и нищие. Прекарии не привязаны ни к рабочему месту, ни к профессии. В отличие от салариата (salary — зарплата) они, как верно отмечает Стэндинг, лишены и реальных связей с государством и (или) капиталом, и гарантий, связанных с комплексом отношений труда и капитала (профсоюзы), и профессиональной самоидентификации, и, конечно же, общественной поддержки в случае нужды. Поэтому денежное вознаграждение (зарплата) в принципе не может устранить проблему их экономической уязвимости — последняя имманентна их бытию.

Исследователи называют целый ряд причин возникновения прекариата, которое по сути предсказал М. Фуко, а первые шаги процесса его становления зафиксировали П. Бурдье, М. Хардт, Т. Негри и др. Называется целый ряд причин, породивших этот нестабильный и незащищенный слой, разъедающий постзападное общество подобно раковой опухоли. В этом ряду находятся: деиндустриализация ядра капсистемы как составная часть неолиберальной контрреволюции и глобализации и связанная с ней конкуренция с рабочим классом ядра капсистемы со стороны дешевой рабочей силы Китая, Индии, Индонезии, Бразилии; стремительный рост социально-экономического неравенства; десоциализация государства, ослабление его и профсоюзов; криминализация экономики и общества; иммиграционная политика властей США и Западной Европы, ведущая к постоянному росту мигрантов из глобального Юга; дальнейшая автоматизация и роботизация промышленного производства; нарастание кризиса мировой экономики и мировой капсистемы в целом.

Как видно, в основе всего этого комплекса причин лежит развернувшийся в 1980-е годы — именно тогда качественно изменилось отношение государства и капитала к нижнему сегменту рабочей силы — процесс социальной войны богатых против бедных, точнее, верхов против среднего слоя и рабочего классов. Двумя сторонами этого процесса являются неолиберальная контрреволюция, призванная повернуть вспять тенденции социально-экономического развития 1945–1975 гг., и глобализация.

Одним из главных экономических постулатов неолибералов от экономики и глобалистов и в то же время их оружием в борьбе с классами, слоями и группами нижней половины общества является так называемая «гибкость рынка труда». В реальности эта «гибкость» означает тенденцию к избавлению от постоянных работников (этот процесс добрался даже до консервативной Японии, где имеет место постепенная отмена пожизненного найма — стержня административно-экономической жизни Японии) и не просто к снижению уровня дохода трудящихся, а к его дестабилизации, включающей, помимо прочего, демонтаж многих профессий. Для прекария профессиональная карьера невозможна по определению: он остается «по ту сторону» мира профессий, который, впрочем, сжимается.

Еще одним экономическим оружием перераспределения дохода в пользу верхов и выталкивания в прекариат все большей части низов среднего слоя и рабочего класса является система государственных субсидий. Официально они призваны помогать социально слабым — проигравшим в ходе и в результате глобализации. На самом деле субсидии — это поддержка социальных победителей; как подчеркивает Стэндинг, главная часть субсидий достается капиталу и «профитанам» — высокооплачиваемым высококвалифицированным кадрам, как правило, выходцам из высшего класса или верхнесреднего слоя. Особенно помощь сильным и богатым увеличилась во время и после кризиса 2008 г. — тогда же именно это наблюдали и в РФ, когда правительство спасало прежде всего банкиров и промышленников; ситуация повторилась после введения санкций. Иными словами, в этом плане РФ — в глобальном тренде: законы классового общества не обманешь, будь то ядро, полупериферия или периферия капсистемы.

Конкретный механизм «спасения» сильных и богатых, порождающий прекариат, имеет самые разные формы. Так, согласно опубликованной в октябре 2009 г. в «Wall Street Journal» статье П. Дворака и С. Тхурма, в 2009 г. по сравнению с 1994 г. американские фирмы в среднем придержали в два раза большую часть фонда зарплаты, предназначавшуюся на выплаты (пособия, премии, страховка и т. п.). Еще один механизм, активно работающий на формирование прекариата, — повышение пенсионного возраста, в необходимости чего, словно сговорившись, буржуины всего мира пытаются убедить население своих стран. Один из лидеров в этом — Великобритания; здесь государственная пенсия составляет 15 % от зарплаты, и этот процент имеет тенденцию к уменьшению, а пенсионный возраст британское правительство планирует увеличить с 65 до 68 лет. На мой взгляд, мы имеем явную тенденцию к отмене в перспективе пенсий вообще — несоциальное государство (а практически все государства развитого и полуразвитого мира, включая бывшие соцстраны, десоциализируются) не обязано платить пенсии (разумеется, если низы не принудят его к уплате). В Финляндии, которая после разрушения СССР утратила свой особый статус и особые доходы и была вынуждена согласиться на статус одной из экспериментальных площадок Постзапада (наряду с Нидерландами и Швецией) и в которой десоциализация государства идет полным ходом, уже проводится эксперимент: каждому гражданину государство гарантирует безусловный обязательный доход 560 евро — и ни в чем себе не отказывай.

За счет каких групп формируется прекариат? Прежде всего это утратившие постоянную работу малоквалифицированные представители нижних частей среднего слоя и рабочего класса. И их будет все больше по мере развития автоматизации промышленного производства, которая ударит по «синим воротничкам». По прогнозам Института McKinsey, к 2030 г. от 400 млн. до 800 млн. человек, главным образом в ядре капсистемы, потеряют работу. Это приведет к резкому падению доходов — у «синих воротничков» на 26–56 %. Если главной жертвой автоматизации станут прежде всего «синие воротнички», то основной удар роботизации придется несколько выше — по «интеллектуальной» части среднего слоя: по инженерам, бухгалтерам, операторам станков и механизмов. Результатом станет: а) резкое ухудшение положения, обеднение определенных сегментов среднего слоя и рабочего класса, часть представителей которых, безусловно, пополнит ряды прекариата; б) обеднение уже бедных до нищеты; в) появление уже не просто слоя, а, как подчеркивается в докладе МВФ, касты безработных. Как заметил израильский историк Ю. Ной-Харари, следствием этих процессов станет формирование двух каст — «сверхлюдей» и «бесполезных». Касты будут отличаться — мне уже приходилось писать об этом — не только социально, но и биологически: рост, вес, цвет кожи, строение тела, продолжительность жизни — как кастовые различия в Индии. Это, конечно же, не самая близкая перспектива; близкая — это то, о чем было сказано выше и, конечно же, колоссальный рост социального неравенства. Его как следствие автоматизации/роботизации прогнозирует МВФ, а ректор Сколковского института науки и технологии о росте социального неравенства в ближайшее десятилетие говорит так: «Это неизбежно как восход солнца». Для слабых мира сего, для прекариев это скорее заход солнца.

Среди прекариев особенно много молодежи и женщин. Феминизация труда (и вообще феминизация/демаскулинизация жизни) в позднекапиталистическом обществе — очень важный аспект прекаризации. Пропаганда на Постзападе подает занятость женщин как их раскрепощение, самореализацию, обретение идентичности. На самом деле установка на занятость женщин, как и квазиидеология феминизма, решает ряд важных политических и экономических задач для верхушки ядра капсистемы. Экономически это увеличивает рынок занятости, увеличивает конкуренцию в среде рабочей силы, а следовательно, позволяет снижать зарплату, добиваться сверхэксплуатации — и сверхприбыли.

Значительную часть прекариев составляет молодежь. Типичные прекарии — это «вечный стажер» и «вечный студент». Стажера берут на испытательный срок, после чего отказывают в приеме, и их место занимают новые стажеры — и это в режиме non-stop. Вечный студент — тип, особенно распространенный в университетах США (я там таких студентов повидал немало). По сути это временно безработный и прекарий одновременно. Если учесть, что на Постзападе (как и в РФ) образование стало товаром, услугой, т. е. произошла его коммодификация, сопровождающаяся снижением его уровня и вытеснением реального образования собиранием «компетенций» на стандартизированных курсах и компьютерным обучением, то ясно: все большая часть молодежи будет пополнять ряды прекариев, где ее, кстати, ждет острая конкуренция, с одной стороны, с пожилыми, с другой — с мигрантами. Та часть мигрантов, которая готова работать, пополняет прекариат. Неудивительно, что значительная, если не большая часть прекариев находит себя в теневой («неформальной») или даже криминальной экономике. Особенно это касается сезонных рабочих.

Необходимо отметить, что сезонные рабочие черта не только ядра капсистемы (и его анклавов на Юге), но также полупериферии и даже периферии. Например, в богатеньких странах Персидского залива — несколько миллионов индийцев (из 5 млн. индийцев, сезонно работающих за рубежом, — 90 % трудятся в зоне Персидского залива), пакистанцы, бангладешцы.

Стэндинг особо отличает негативные социальные и социально-психологические последствия бытия людей в качестве прекариев, которые вырабатывает в нем «бихевиористская экономика» позднего/умирающего капитализма. Прежде всего пре-карий формируется как тревожно-подавленный психотип, живущий страхами, нередко просто неспособный к рациональному восприятию жизни. Отсюда — тяга к оккультным и магическим формам.

Особенно разрушительна ситуация прекариата для женской психики и для семьи как института. Помимо прочего, прекарии — одна из главных мишеней такой формы преступления против человечности как ювенальная юстиция.

Помимо мира оккультных и магических форм социальным пространством прекария становятся социальные сети. Они — главная зона его общественной жизни. Термин «зона» я употребил не случайно: как любой «сетевик», прекарий находится под глобальным сетевым наблюдением, которое, помимо прочего, уничтожает частную жизнь как таковую. Две другие функции сетей — подменить живое общение, в ходе которого может сформироваться классовое самосознание электронно-безответственным, и утопить человека в потоке информационного мусора, лишив его возможности и умения делать выбор.

Поскольку прекарии, особенно его молодая часть, отсечены от реальной культуры, а школьное образование подменяется дрессурой (в РФ такой дрессурой является ЕГЭ, который зачастую проводится в формах, унижающих человеческое достоинство и приучающих молодых людей к этому как к норме), они не способны осознать себя в качестве группы или, тем более, класса. Теоретически они не являются классом-для-себя, но они и на практике едва ли смогут им стать. В этом плане они очень похожи на «опасные классы» Запада, которые потрясли его своими бунтами (буржуазия превратила их в революции для окончательного приобретения капсистемой целостности, т. е. для превращения в полноценную Систему) в конце XVIII — первой половине XIX в., а во второй половине XIX в. превратились в рабочий класс — сначала в Англии, затем во Франции и Германии. В последние десятилетия развивается противоположный процесс: рабочий класс вырождается в новые «опасные классы». Последние на классовую борьбу неспособны, но в определенных условиях они более чем способны на яростный всесокрушающий бунт, который можно превратить в революцию, сметающую (вместе с самыми опасными классами) одну систему и самими устанавливающую новую.

В конце XVIII в., точнее в 1787 г., И. Бентам предложил загнать «опасные классы» в оргформу общества-паноптикона. Через два года «опасные классы» во Франции показали, что процесс может пойти совсем по другому — гильотинному — варианту. Создается впечатление, что нынешняя мировая верхушка, по крайней мере, часть ее готова пойти по пути создания новой версии паноптикона на основе NBICS-технологий, психологического и даже генетического контроля над человеком, вплоть до выведения нового типа Homo-«служебного человека». Полным ходом идут исследования, фиксирующие, например, что люди с одной из версий гена HTR 2А более склонны к подчинению, а мужчины с низким уровнем тестостерона легче мирятся с контролем над ними. Если добавить к этому новые электронные технологии социального контроля, то действительно вырисовывается новый паноптикон с прекариями в качестве одного из главных персонажей.

4

По сути различные социальные группы вступают в свои отношения с временем. Это, в частности, проявляется и в различных формах заботы (или в отсутствии заботы) о детях. В исследовании «Град Небесный» («Heavenly City»), посвященном стандартному городу американской глубинки, все тот же Бэнфилд описал принципиальное различие тех или иных общественных групп в отношении к детям, а следовательно, к индивидуальному и групповому времени как социальному фактору. Представители «низшего класса», писал Бэнфилд, вообще не заботятся о детях; кроме того, их жизни настолько не зависят от них самих, что о них даже нельзя сказать, что с ними что-то происходит — на них все обрушивается («things happen not with them but to them»). Рабочие заботятся только о том, чтобы накормит детей (тут вспоминается сразу и рассказ американского писателя Ринга Ларднера «Кусочек мяса», и тезис Дж. Оруэлла о том, что если для интеллектуала социализм — это проблема теории, то для работяги это вопрос лишней бутылки молока для его ребенка). «Миддлы» идут дальше: они заботятся не только о том, чтобы ребенок был сыт, но и о его образовании. «But it is only aristocracy which thinks in terms of line», резюмирует социолог: «Но только аристократия думает в категориях линии, устремленной в будущее», т. е. речь идет о трансформации социальным верхом возможностей, которые обеспечиваются собственностью и властью, в надиндивидуальное время, о выходе за рамки настоящего.

Американские социологи подчеркивают: говоря о классах, мы неосознанно прибегаем к стереотипам, это особенно так, когда речь заходит о «низшем классе». Внешне и по отдельности его представители могут не только не восприниматься в качестве социальной опасности, но даже вызывать жалость и симпатию, однако, пишет Марри, они — фактор разрушения социума: если мужчина живет за счет родителей, сестры или сожительницы, не работая и не заботясь о своих детях, как правило внебрачных, — это нагрузка на семью. Однако целый слой таких людей — это колоссальная нагрузка на общество, разъедающая его.

К сказанному Марри необходимо добавить: эта нагрузка создана самим американским обществом, живущим по законам капиталистической системы. Нижний слой есть в такой же степени фактор разрушения социума, как и саморазрушения; злокачественная социальная опухоль порождена самим общественным организмом.

Каковы размеры этой опухоли, какова численность этого слоя, каков «денежный вес» отдельного его представителя? На 2010 г. те, кто не мог заработать себе на жизнь, имели годовой доход 14 634 доллара. Столько может заработать на одного человека взрослый мужчина, работающий 50,5 недель за минимальную зарплату. В году, как известно, 52 недели; кроме того, а если он должен обеспечивать жену и хотя бы одного ребенка? Ясно, что такая ситуация рушит и американский проект и американскую мечту. Социальная мечта, будь то американская или советская, связана с наличием двух вещей: высокой цели и самоуважения. Выживание на основе аморального фамильизма — это что, высокая цель? Ответ очевиден. Что касается самоуважения и уважения, то они не даются, а зарабатываются. Все больше американцев задают следующие вопросы: могут ли уважать себя люди из того сегмента общества, который находится на полном содержании у правительства? Могут ли уважать их другие группы населения? Могут ли тотально зависимые от правительства претендовать на те же права и возможности, которые имеют люди, зарабатывающие своим трудом, а потому относительно самостоятельные? А ведь именно те, кто сидит на велфэре вместе с агрессивными меньшинствами голосуют за демократов, навязывая свою волю большинству.

Ясно одно: будучи продуктом разложения американского общества в последние полвека, те, кого называют «новыми низами», становятся дополнительным фактором разрушения этого общества снизу. Впрочем, этот процесс идет и сверху, его агентом, ударной силой становится слой, который, как и новые низы, формировался в 1970-1980-е годы и расцвет которого пришелся на «веселое клинтоновское восьмилетие». Речь о так называемом «новом верхнем классе». Возникновение «новых низов» и «новых верхов» — две стороны одной медали. Более того, само возникновение «новых низов», «новой бедноты» — результат формирования «новых верхов».

5

Во время войны не только американский капитал получил прибыли, имело место и другое: сбережения и отложенный спрос. Д. Миллер и М. Новак (Miller D.T., Novak М. The fifties: The way we really were. N.Y., 1975) пишут, что за время войны американцы отложили немыслимую сумму — 150 млрд, долларов, которые они потратили в конце 1940-х — начале 1950-х годов. Удивительно ли, что уже в 1949 г. в США было продано 549 млн. пар нейлоновых чулок.

В 1955 г., пишет Дж. Оакли (Oakely R.D. God's country: America in the fifties. N.Y. 1990), США, имея 6 % мирового населения, сконцентрировали у себя 75 % автомобилей, 60 % телефонов, 30 % телевизоров и радио (кстати, в начале 1950-х, согласно Хальберстаму — The Fifties — ТВ в США перехватило пальму первенства у радио), 65 % печатной продукции. К 1960 г. 75 % американских семей имели автомобили, 75 % — стиральные машины, 87 % — телевизоры — Freeman J.B. American empire. N.Y., 2012). Ежегодный доход представителей «среднего класса», к которому, согласно опросам, относили себя 60 % американцев, составлял от 3 тыс. до 10 тыс. долларов. Неслучайно на волне экономического оптимизма 1950-х годов появился термин «народный капитализм», связанный и с тем, что уровень безработицы снизился до 6–7 %, и с появлением досуга (40-часовая рабочая неделя, 2 выходных), и с распространением кредита: в начале 1950-х появилась карточка Diner's Clubcard; сначала ее принимали только в нескольких ресторанах Нью-Йорка, а затем — по всем США, вскоре появилось 750 тыс. владельцев этих карточек. Кроме того, как отмечает М. Паренти (Паренти М. Демократия для немногих, М., 1990), 1940-1960-е годы были редким моментом в истории США, когда Верховный суд, призванный согласно Конституции сдерживать демократическое большинство в интересах частной собственности и частного предпринимательства, действительно выступал в поддержку экономических реформ и личных прав неимущих слоев. Во многом это было связано с деятельностью либерального судьи Уоррена, однако и при нем Верховный суд жестко следовал принципам, которые М. Паренти суммировал следующим образом:

1. Мобильность капитала является ценностью первостепенного значения, вследствие чего фирмы могут вкладывать и изымать капитал по своему усмотрению и перемещать его куда пожелают, невзирая на лишения, причиняемые тем самым местному населению и рабочей силе.

2. Работники не осуществляют капиталовложений, а поэтому не имеют законного права на участие в управлении компанией или на продукт своего труда.

3. Работники должны подчиняться решениям своих хозяев, в том числе произвольным распоряжениям, нарушающим трудовое соглашение.

4. Предполагается, что закон обеспечивает мирное урегулирование классовых конфликтов путем переговоров между профсоюзами и предпринимателями об условиях труда и соглашений сторон о передаче споров на решение третейского суда на основе «равного партнерства» (Паренти М. С. 391).

Несмотря на то, что с 1953 г. стал выходить журнал «Playboy», 1950-е, как подчеркивает Оакли, были «золотым веком» брака, домохозяйства (domesticity) и морали. Почти все штаты запрещали гомосексуальный, оральный и анальный секс, не говоря о зоофилии. Вполне скромными были и кинозвезды того времени — Мэрилин Монро, Дорис Дэй, Грейс Келли, Элизабет Тейлор.

Казалось, пишут Л. Панич и С. Гиндин (Panitch L., Gindin S. The making of global capitalism. The political economy of American empire. N.Y., 2012), кейнсианизм воздвиг барьер на пути социализма и, добавлю я, каких-либо кризисных явлений. Однако они пришли изнутри и извне. Запуск советского спутника (1957 г.), сбитый над СССР американский У-2 (с арестом пилота Гарри Пауэрса) и советский человек в космосе (1961 г.) стали потрясением и для американского истеблишмента, и для американского общества. В конце 1950-х в США появились битники, отвергавшие традиционные ценности «среднего класса» — трудолюбие, патриотизм, семья, вера — и ставшие предтечей так называемой «молодежной революции 1960-х». Сменилось и поколение политиков у власти — избрание Кеннеди подвело первую черту под 1950-ми, его убийство в 1963 г. — окончательную: Америка въехала в «неистовые шестидесятые».

У этих проблем была мощная демографическая основа — поколение бэби-бумеров. С 1946 по 1964 г. в США родились 76 млн. американцев. Именно демографические последствия этого бэби-бума, считает К. Фишер (Fischer К. America in white, black and grey. A history of the stormy 1960-s. N.Y., 2006), привели ко многим разрушительным последствиям 1960-х. Демографы и социологи назвали бэби-бумеров «поколением гадюк», «свиньей в питоне», «социопатами», «теми, кто предал Америку».

В 1970-е годы ситуация еще более ухудшится. 1970-е, — пишет Т. Борстельман (Borstellman Т. The 1970-s. A new global history from civil rights to economic inequality. N.Y., 2012), — десятилетие с плохой репутацией: 1971 год — отказ США от золотого стандарта, импорт в том году, специально подчеркивает Оакли, впервые в американской истории превысил экспорт; 1973 год — начало устойчивой стагнации, которая продлится, как показал Р. Бреннер (Brenner R. The boom and the bubble. The US in the world economy), до 1993 г. и только к середине 1990-х американские корпорации улучшат свою ситуацию — во многом благодаря разграблению зоны бывшего соцлагеря, прежде всего России; инфляционная пропасть; президентские выборы 1976 г. в США прикончили детант; к 1979 г. японцы захватили 23 % американского автомобильного рынка; за 1970-е годы США лишились 30 млн. рабочих мест — и на этом фоне рост давления рабочего класса на капитал; 1979 год — антиамериканская революция в Иране, затмившая успех ЦРУ по свержению правительства Альенде в Чили в 1973 г.; распространение гипериндивидуализма среди молодежи 1970-х, во многом под влиянием роликов Айн Ранд.

Все это заставило капитал действовать как внутри страны, так и вне ее, в частности, усиливать давление на СССР.

Внутри страны капитал развернул наступление на рабочий класс, добиваясь за его счет снижения издержек производства, громя профсоюзы, осуществляя корпоративные захваты, проводя реорганизации, увольняя рабочих и т. д. Все это называют «рейгановской революцией», победителями в которой стали корпоратократия и банкиры.

Результатом «рейганолюции» стал тот факт, что с 1980 по 1988 г. верхние 20 % американского общества увеличили свою долю в национальном доходе с 41,6 % до 44 % (в том числе верхний 1 % — с 9 до 11 %), тогда как доля нижних 60 % уменьшилась; резко выросли зарплаты CEO. По сути это был идеологический, а отчасти и институциональный разрыв с рузвельтовским Новым курсом. К концу 1980-х, самых турбулентных лет в банковской истории США с активизацией банков, деривативами, подъемом спекулятивных финансов и т. п., корпоративная трансформация Америки завершилась, а в 1990-е кризис, как оказалось временно, был преодолен. При этом необходимо помнить, что сначала Гринспен, а затем Бернанке сделали все, чтобы верхний 1 % не только не проиграл в результате кризиса, но существенно выиграл (cronycapitalism), обогатился, обрушив негатив на трудяг, на нижнюю половину общества.

На сегодняшний день именно США являются государством с максимальным неравенством в доходах в западном мире, подчеркнул спецдокладчик ООН по вопросу о крайней нищете и правах человека Филип Олстон. В его докладе, составленном по итогам поездки в США в 2017 г., приводятся следующие цифры: 40 млн. человек в США живут за чертой бедности; 18,5 млн. — в чрезвычайной бедности; 5 млн. — в условиях такой же нищеты, что и беднейшее население Третьего мира (Юга). К этому добавляются самый высокий уровень бедности среди молодежи и самый высокий уровень смертности среди всех государств ОЭСР; средняя продолжительность жизни граждан США тоже в самом низу показателей стран-членов ОЭСР. В то же время в США проживают 25 % всех миллиардеров мира[1].

Три богатейшие семьи из 25 самых богатых семей мира — американские. Согласно данным Bloomberg Billionaires Index, первое место занимает семья Уолтон (ей, в частности, принадлежит сеть магазинов Walmart), ее состояние — 151 млрд. долл. На втором месте — семья Кох — сыновья основателя корпорации Koch Industries Фреда Коха Чарлз и Дэвид владеют почти 99 млрд. долл. Состояние наследников Фрэнка Марса, основателя компании «Mars» (производит M&M's, Milky Way, Mars Bars и др.) составляет 88 млрд. долл. Вообще же состояние 25 самых богатых семей Bloomberg оценил в сумму более 1 трлн. долл.

Разумеется, Bloomberg лукавит: семейное состояние одних только Ротшильдов составляет, по оценке экспертов, 3,2 трлн, долл., чуть меньше у Рокфеллеров, а ведь есть еще семьи со «старыми деньгами». Уолтоны, Кохи, Марсы и др. — молодняк, нувориши, и если считать всерьез, то и суммы будут больше и американских семей будет тоже больше.

Необуржуазия, или Всадники капиталистического апокалипсиса

1

В мире всегда существовало неравенство в распределении богатства и доходов — между государствами, классами, группами и отдельными людьми. В капиталистическом мире, в капсистеме это неравенство, за исключением очень короткого отрезка времени (1940-1970-е годы — и то не во всем) постоянно росло: богатые богатели, бедные, которых они давили железной пятой, беднели. В 1820 г. разрыв между богатыми и бедными странами был 3:1, в 1913 г. — 11:1, в 1973 г. — 44:1, в 1992 г. — 72:1. В начале XXI в. он еще более увеличился: в 1983 г. верхние 500 ТНК имели годовой доход, равный 15 % глобального, в 2007 г. он составил 40 %. Аналогичным образом обстояло и обстоит дело с экономическим неравенством между классами и группами. Однако за последние 30–35 лет оно выросло фантастически, скачкообразно. В результате на сегодняшний день 10 % взрослого населения Земли контролируют 85 % мирового богатства, а на долю нижних 50 % приходится 1 % богатства. Внутри верхних десяти процентов 2 % владеют 50 % богатства человечества, 8 % — 35 %, а самый верхний 1 % (по разным оценкам — 90-100 тыс. чел.) — 40 % (т. е. на 9 % приходится 45 % богатства). Этот 1 %, как пишет Д. Роткопф, автор книги «Суперкласс. Те, кто правит миром», состоит примерно из 40 млн. миллионеров и полумиллионеров, из них 9,5 млн. чел. имеют более 1 млн. долларов, а 95 тыс. — более 30 млн. долл.; ну и наконец около 1 тыс. — это миллиардеры. Роткопф написал свою книгу 10 лет назад, за это время благодаря финансиализации число миллиардеров выросло до 2694, из них 437 добавились только за 2017 г., почти полтора миллиардера в день; Китай штамповал 4 миллиардера в неделю. Ну и, естественно, богатство всей этой публики, как и миллионеров, тоже выросло. Согласно World Wealth Report, собственно миллионеров в 2013 г. было 12 млн. человек с совокупным богатством 46,2 трлн, долл, (все мировое богатство на тот момент составляло 241 трлн. долл.). В 2017 г., несмотря на кризис, число миллиардеров по данным аналитической компании Wealth-X увеличилось на 15 % и достигло рекордного количества — 2754. Их общее состояние по сравнению с 2016 г. увеличилось на 24 %. При этом первые 10 миллиардеров владеют 65 % от общего богатства всех миллиардеров. Больше всего миллиардеров в США — 680, они владеют 3,2 трлн, долл.; далее следуют Китай — 338 с 1,1 трлн. долл, (кстати, в 2017 г. Азия впервые обогнала Северную Америку по количеству миллиардеров) и Герма-ни я — 152 с 466 млрд. долл. Россия занимает шестое место: 96 миллиардеров, на которых приходится 351 млрд. долл.

Изменение величины богатства, стремительный рост неравенства отразились в изменениях не только социальной структуры общества в целом (они происходили за счет ухудшения положения нижних двух третей общества), но и в структуре верхних слоев мирового капиталистического класса. Впрочем, верно и противоположное: сами эти структурные изменения, как результат сознательного социально-политического курса, практически с самого начала выступали фактором, «машиной» резкого увеличения неравенства. Иными словами, мы имеем дело с «кольцевой причинностью», с комплексом взаимосвязанных причинно-следственных рядов.

Структура капиталистического класса не определяется только количественно; существуют качественные различия, причем время от времени они меняются. В последние десятилетия, т. е. с 1980-х годов наверху пирамиды мирового капиталистического класса сформировалась новая фракция, особая глобальная элита, намного более могущественная, как пишет Д. Дюкло, чем любая другая группа жителей планеты, и, как подчеркивает Д. Роткопф, определяющая повестку дня для 99 % населения. Эта группа напрямую связана с глобализацией, она — ее порождение и бенефициар. Как заметил Дж. Фо: «Рынки внутри государства формируют группу людей, у которых больше денег и власти, чем у остальных. Поэтому было бы странно, если бы глобальные рынки не создали международного господствующего класса, экономические интересы членов которого больше пересекались бы друг с другом, чем с интересами большинства граждан одной с ними страны». И надо сразу сказать: класс этот, точнее, данная фракция мирового капкласса, существенно отличается от того, что описывали Т. Веблен, М. Вебер, Ч. Райт Миллс, Дж. Домхоф и др.

Называют этот глобальный класс по-разному: глобократия, космократия, нетократия (т. е. те группы, которые контролируют сетевой сегмент современного мира и якобы играют независимую или даже доминирующую роль по отношению к капиталистам-банкирам, промышленникам корпоратократам), новый верхний класс (НВК), креативный класс (термин предложен в 2002 г. Дж. Мэзоном, который писал: «Если вы ученый или инженер, архитектор или дизайнер, писатель, художник или музыкант или если вы используете вашу креативность как ключевой фактор вашей работы в бизнесе, образовании, юриспруденции или в других профессиях, то вы член креативного класса»); бобо (Дж. Брукс: bourgeois bohemians — «буржуазная богема»); суперкласс (Д. Роткопф), сверхкласс (overclass как противоположность underclass'a — М. Линд); гиперкласс (Ж. Аттали); гипербуржуазия (Д. Дюкло).

Прежде чем перейти к рассмотрению этого нового слоя, или «нового верхнего класса» (НВК) отмечу: при том, что все перечисленные выше термины верно фиксируют частичные черты, аспекты некоего социального явления, в целом они не могут удовлетворить исследователя. Во-первых, за исключением «гипербуржуазии» Д. Дюкло, они в лучшем случае не отражают, а в худшем затушевывают классовую суть нового слоя. Во-вторых, они не содержат в себе не только ответ на вопрос о причинах и истоках возникновения так называемого НВК, но не предполагают и сам вопрос. Дело в том, что глобально-финансиализированный капитализм не нуждается ни в многочисленном рабочем классе, ни в многочисленном «среднем классе»; более того, они для него опасны. НВК и новый «верхнесредний класс» — результат прессовки и отжима старого «среднего класса», численно уступающие ему, но в принципе выполняющие ту же функцию при 2-х верхних процентах общества, что в другую эпоху выполнял старый «средний класс». В-третьих, указанные термины выводят за рамки анализа реальных хозяев мировой игры, а именно финансово-аристократический комплекс, будто его не существует. На самом деле так называемый НВК — функция этого комплекса, его обслуживающий персонал, возникший в определенный момент исторического развития как реакция на глобализацию и финансиализацию капитала, т. е. на новый запрос его хозяев в результате действий этих самых хозяев (еще об одной проблеме, связанной с этими терминами, скажу позже).

Слой этот действительно отличается от других групп мирового капкласса в нескольких отношениях. Во-первых, он возник и существует на финансовой, можно сказать, виртуальной основе, практически не связанной с реальным производством, содержанием, т. е. он предельно функционален. Во-вторых, слой этот глобален — не интернационален, а наднационален; для его представителей государства, государственность и все, что с ними связано, — это из разряда «теней забытых предков» и досадных помех, то же — с государственными и национальными идентичностями. В-третьих, слой этот гетерогенен: в силу его функциональности в нем оказываются те, кто содержательно имеет к капиталу минимальное отношение; в силу глобальности и криминального характера глобальной экономики (достаточно сказать, что чуть ли не половина банков в мире существует за счет кредитования наркотрафика, о внелегальных сегментах торговли оружием, золотом и драгкамнями, проституции и порнобизнеса я уже не говорю) — представители около-, полу- и просто криминальных кругов.

Роткопф дает такой «групповой портрет» того, что он называет «суперклассом»: «Руководители государств, исполнительные директора крупнейших мировых компаний, медиамагнаты, миллиардеры, активно распоряжающиеся своими капиталами, предприниматели — пионеры новых технологий, нефтяные бароны, управляющие хедж-фондов, частные инвесторы-акционеры, верхушка военной иерархии, немногие выдающиеся религиозные лидеры, горстка знаменитых писателей, ученых и художников, даже вожди террористических организаций, главы преступных синдикатов…». Последнее не должно удивлять: глобальная экономика — криминальная экономика par excellence. Ее пять «опор»: торговля нефтью; оружием; золотом и драгметаллами; проституция и порнобизнес; наркотрафик. Первая носит отчасти криминальный характер, вторая и третья — в значительной степени; третья — в очень большой степени; пятая — полностью. Половина банков в современном мире кредитует наркотрафик, решая таким образом проблему ликвидности — «быстрые деньги». Во время финансового кризиса 2008–2009 гг. в крупнейшие банки было вброшено около 352 млрд, наркодолларов — так устранялся дефицит ликвидности. Глобальная финансовая система уже не может существовать без «грязных денег», т. е. она в значительной степени приобретает криминальный характер, воздействуя в определенном направлении на политику, которая в значительной степени криминализируется. Так, многие игры администрации Обамы с Ираном и вокруг него, по-видимому, в значительной степени были акцией прикрытия криминально-экономической базовой операции, связанной с переделом, «настройкой» и эксплуатацией наркотрафика. О де-факто узаконенном политическом криминале (или о криминалополитике) Франсафрики, о чем немало написано французскими же журналистами, и о совместных действиях китайских спецслужб и АНБ по выявлению и ликвидации «диких» наркоторговцев в зоне «золотого треугольника» я уже не говорю, но это отдельная тема, здесь достаточно зафиксировать тот факт, что необуржуазия финансиализированного капитализма — это в значительной степени криминальная буржуазия.

Теперь еще об одной проблеме. Хотя приведенные выше термины (глобократия, космократия и др.) ориентированы в принципе на отражение одного и того же явления, они далеко не во всем совпадают, точнее, совпадают по принципу «кругов Эйлера». Так, далеко не вся «гипербуржуазия» относится к «суперклассу», определяющему «мировую повестку дня». За пределами НВК, а точнее — над ним остаются старые финансово-аристократические семьи, которые определяли и определяют эту повестку задолго до появления НВК и чьей функцией, чьим орудием он является. К «суперклассу» («сверхклассу», «гиперклассу» и т. п.) не относится значительная часть бобо (т. е. богемной буржуазии — термин Дж. Брукса, о нем ниже) и так называемой нетократии. В то же время богемизация вкусов, поведения, установок во многом затронула бо́льшую часть НВК, что неудивительно. Богема, в отличие от классической буржуазии, всегда была оторвана от производства, от «физической экономики» (Л. Ларуш), жила в своем богемном мире. Принципы конструкции этого мира и финансиализированного капитализма по сути совпадают, финансиализированный капитализм, «гипер» (т. е. «над») буржуазия оторваны от производства, от реальной («физической» — Л. Ларуш) экономики, от содержательных аспектов бытия, по сути — от реальной жизни основной массы мирового населения, «парят» над ней. Отсюда — богемизация буржуазии.

2

Как известно, генезис системы определяет функционирование — ее и ее системообразующих элементов. Генезисом нео/гипербуржуазии стали глобализация и то, что К. Лэш назвал «восстанием элит»; последнее обусловило финансиализацию и глобализацию капитала в той же степени, в какой было обусловлено ими. Если со времен Первой мировой войны и Октябрьской революции развивалось «восстание низов», совпавшее с доминированием производительного капитала над банковским (промышленного — над финансовым), то с 1970-х годов ситуация начинает меняться, а в 1980-е верхи переходят в наступление («тэтчеризм», «рейганомика»). Начинается глобальный передел в пользу верхов, а его жертвами становятся те группы населения, которым немало перепало в 1945–1975 гг. — средний слой и верхушка рабочего класса. Удар по ним, а также по части «старой» буржуазии был нанесен с такого уровня, на котором они никогда не играли, и против которого у них не было оружия — с надгосударственного, наднационального, глобального. Не случайно К. Лэш специально подчеркнул, что подъем новых элит, связанных с денационализацией предпринимательства, когда остаются обязанности только по отношению к своему боссу (в какой бы стране он ни жил) и своему слою (а не своей стране), теснейшим образом связан со всемирным упадком, а точнее подрывом среднего слоя.

Новые элиты — администрация корпораций, манипуляторы информацией, крупные дельцы индустрии роскоши, моды, туризма (контроль над распределением и циркуляцией капитала, над СМИ, управление потреблением роскоши становятся важнее, чем производство) и те, кого Р. Райх назвал «знаковыми аналитиками», намного более космополитичны, чем классическая буржуазия.

В 1980-е годы средний слой раскололся на значительно большую и значительно меньшую части. Меньшая — гипербуржуазия, ставшая смертельной угрозой для этого слоя и тем, кого все тот же Р. Райх когда-то назвал «работниками рутинного труда» и «обслуживающим персоналом». Поскольку в условиях финансиализации и глобализации верхушка капкласса объективно увеличивается за счет вхождения в нее функциональных сегментов, значит, во-первых, должна ужаться середина; во-вторых, часть доходов должна потерять верхняя, квалифицированная часть рабочего класса. Поэтому если НВК противостоит традиционной буржуазии как новый сегмент одного и того же класса, то для «мидлов» и работяг — это новый эксплуататор, новый претендент на их доход, который, в отличие от классической буржуазии, особенно связанной с государством, не разделяет их ценности (семейные, патриотизм).

Отсечение от общественного пирога обеспечивается двояко. Во-первых, прямым, т. е. абсолютным уменьшением доходов нижней половины (или нижних двух третей) общества. Во-вторых, намного более быстрым и значительным ростом доходов верхов по сравнению с низами. В октябре 2006 г. в британском журнале «Экономист» (входит в ротшильдовский кластер) была опубликована статья с показательным названием «Сверхбогатые: всегда с нами». В ней со ссылкой на цикл статей «Классовая война», который появился в газете «Нью-Йорк Таймс», были приведены следующие цифры. Между 1990 и 2004 гг. нижние 90 % американских домохозяйств в среднем увеличил свой доход на 2 % (при этом надо помнить о росте цен, налогах и т. п.), тогда как верхние 10 % — на 57 %, верхние 0,1 % — на 85 %, а верхние 0,01 % — на 112 %. По США есть и другие оценки: с 1970-х годов доходы нижних 25–30 % семей в относительном измерении уменьшились по сравнению со стремительным ростом доходов верхних 25–30 %. Игра с нулевой суммой: если у кого-то прибавилось, значит, у кого-то убавилось. Нечто похожее происходит на Западе в целом. Так, в Великобритании с 1990 по 2006 г., при росте розничных цен на 60 %, богатство сверхбогатых выросло на 500–600 %. Сверхбыстрое обогащение — еще одна черта необуржуазии.

В то же время, не имея в своем бытии реальной содержательной базы и ощущая это, «одновременно самонадеянные и неуверенные, новые элиты, в особенности сословие специалистов, взирают на массы со смесью пренебрежения и опаски». Отсюда столь характерная черта гипербуржуазии как социал-дарвинизм, классовая ненависть к низам, политика необуржуазии по отношению к которым чаще всего есть не что иное, как самая настоящая социальная, классовая война.

Ни в коем случае не надо думать, что появление необуржуазии меняет Систему или означает ее качественную перестройку — ни в коем случае. Более того, само вхождение в верхушку мирового кап-класса означает приспособление к нему. Прав Дюкло: приспособление, необходимое для вхождения в гипербуржуазию, исключает крупномасштабную перестройку классических элит — смена «культурного капитала», необходимая для их серьезного обновления, стоит слишком дорого и, добавлю я, грозит серьезными социальными потрясениями. Поэтому верхние 2 % остались там же, где были, у них появился новый функциональный орган, новая прослойка между ними и основной массой населения, правда, прослойка намного более тонка, чем «средний класс» «золотого тридцатилетия» 1945–1975 гг.

Хотя гипербуржуазия формально «гнездится» в своих странах, в принципе она ориентируется на надстрановой уровень и готова в любой момент поступиться национальными интересами. Упадок США, Франции или РФ соответственно американскую, французскую или российскую необуржуазию мало волнует. Очень хорошо на примере Франции это показала А. Вагнер в работе «Новые элиты мондиализации» (Париж, 1998). Проанализировав международные (глобалистские) анклавы во всех промышленно развитых странах, она отметила, что успехи именно на наднациональном уровне становятся главным фактором успеха финансистов, чиновников, «знаковых аналитиков» на национальном уровне (классический французский пример — Макрон). Солидарность классовых интересов на глобальном уровне доминирует над национально-государственной, глобально-космополитическая идентичность (которая может разбавляться иными, например, гомосексуальной) — над национальной.

Над (а точнее, вне-) национальный стиль жизни отличает необуржуазию в своих странах от среднего американца, француза, англичанина и т. д. по привычкам, манерам, вкусам, а главное — по месту в общественном разделении труда. В самих этих странах в элиту лихо вливаются иностранцы (международные чиновники, персонал ТНК), хотя в той же Франции до сих пор наряду с космополитичными клубами типа Rotary существуют и такие, как Jockey club, куда иностранцы не вхожи. Вагнер заметила, что одна из установок новых элит во Франции — изменить французский менталитет. В этом они выступают активными безликими «агентами Смитами» Глобальной матрицы, и определенные результаты уже достигнуты. Это хорошо показано, в частности, в работах Ш. Занда «Сумерки истории» (2015 г.), посвященной концу французского национального романа, и «Конец французского интеллектуала. От Золя до Уэльбека» (2016 г.). Курс на денационализацию культуры и истории очевиден не только во Франции, еще более остро проблема стоит в Германии, немало таких попыток и в РФ. Необуржуазия стремится переписать историю таким образом, чтобы минимизировать в ней присутствие нации и государства. В этом плане антироссийская истерия на Западе питается несколькими мотивами — геополитическим и цивилизационным, направленными против русской культуры и государственности, и классовыми, необуржуазным, чья мишень — государство и культура как таковые. Перед нами единство классового и цивилизационного, неудивительно, что паразитическая необуржуазия РФ активно содействует классово близким «глобалам» всей своей финансовой и информационной мощью в стремлении подавить «локалов», т. е. прежде всего русских. Так русский вопрос приобретает классовое измерение, а вовсе не является лишь этнокультурным.

3

«Узкая (narrow) элита», «пустая элита» — так критически настроенные американские аналитики именуют новый верхний класс (new upper class), который начал формироваться в 1970-1980-е годы и совершил социальный рывок за два последних десятилетия XX в. Именно эти годы стали временем крупнейшего создания богатства Ричистана (Richistan; от rich — англ.: богатый) за счет — обращаю на это особое внимание — классового перераспределения и финансиализации капитала. Э. Саес и Т. Пикети (один из крупнейших специалистов по проблеме мирового неравенства, автор фундаментальной работы «Капитал в XXI веке») очень четко зафиксировали классовую основу, классовые истоки феноменального роста доходов верхов в конце XX в.: «…рост удельного веса наиболее высоких доходов обязан не возвращению эпохи высоких доходов от капитала, а беспрецедентному увеличению размера наиболее высокой оплаты труда — в первую очередь компенсаций высшего исполнительного персонала — начиная с 1970-х и пережившему дополнительное ускорение в 1990-х».

Какова в Америке численность НВК (он же — гипер/необуржуазия)? Цифры разнятся — обычное дело, когда речь идет о статистике, которая порой носит неточный, а импрессионистский характер.

Социологи говорят о группе с годовым доходом 517 тыс. долл, и более на семью из трех человек и определяют ее численность в 2,4–2,5 млн. человек. В США это чуть меньше 1 % населения. Ясно, что НВК — это меньшая часть тех 40 млн., о которых упоминают Роткопф и другие авторы, ведь кроме НВК продолжают существовать старые фракции буржуазии, а также группы, не связанные с финансами, современными коммуникациями и управлением. В то же время 2,4–2,5 млн. человек — это только американская, пусть и самая большая часть НВК. А ведь есть Евросоюз, Япония, Китай, Индия, Бразилия, Россия и другие страны. Думаю, общую численность НВК можно скромно оценить в 7-10 млн. человек, нажившихся на глобализации и вышедших благодаря ей в политико-экономические «дамки».

Говоря об американском сегменте, Ч. Марри подчеркивает, что именно из этих 2,4–2,5 млн. человек рекрутируется нынешняя правящая элита, которая, таким образом, перешла в режим само-производства, блокируя социальные лифты или, как минимум, резко ограничивая их функционирование. Это качественно отличает ее от правящей элиты 1950-1960-х годов.

Когда-то кабинет Эйзенхауэра называли «девять миллионеров и один водопроводчик», однако только два его члена вышли из богатых семей; остальные были сыновьями фермера, банковского служащего, учителя, провинциального юриста из Техаса и т. п. Администрацию Дж. Кеннеди называли «Гарвард на Потомаке», однако и здесь только двое — Р. Кеннеди и Д. Диллон — были из семей представителей истеблишмента; остальные были сыновьями мелких фермеров, продавца, фабричного рабочего-иммигранта и т. п. В этом плане кабинеты Эйзенхауэра и Кеннеди (1953–1963 гг.) резко контрастируют с кабинетами Буша-младшего и Обамы (2001–2017 гг.). У Эйзенхауэра и Кеннеди 46 % членов кабинета были выходцами либо из нижней части «среднего класса», либо из рабочего класса, тогда как у Буша-младшего и Обамы — 27 %. У двух первых 32 % членов кабинета вышли из верхней части «среднего класса», у двух вторых — 54 %.

То, что ныне именуется «узкой элитой», т. е. небольшой слой на самом верху социально-политической пирамиды, существовало и в 1960-е годы. Однако это, как подчеркивают американские социологи, не была группа, в которой все имели одно и то же происхождение, одни и те же вкусы, бытовые привычки, учились в школах для элиты и т. п. Нынешний НВК совершенно иной. Одна из главных его черт — растущая сегрегация от американского общества, растущее незнание и непонимание страны, в которой они живут. Все они получили образование в элитарных школах и практически ничего не знают о том, как живут не только работяги, но и «средний класс» США, да и не хотят знать. Полвека назад такого почти не было. Тогда богатство означало просто наличие большого количества денег, обеспечивавшего более высокий, но не качественно иной стандарт жизни, чем у основной массы населения. Все это лишний раз подтверждает правоту для своего времени Хемингуэя, заметившего Скот-Фицджеральду, что богатые отличаются от обычных людей тем, что у них просто больше денег. Нынешнее отличие богатых людей в Америке от обычных этим далеко не исчерпывается, оно выражается в принципиально иной культуре, ином быте, иных ценностях, ином стиле жизни. В 1963 г. медиана семейного дохода управленцев (менеджеров) в той или иной сфере составляла 62 000 долл, (в долларах 2010 г., которые в 7,2 раза дешевле долларов 1963 г.). Тогда только 8 % американских семей имели доход 100 тыс. долл, и более и только 1 % — более 200 тыс. долл, и более.

Большие особняки подавляющее число американцев видело только в кино. Лишь в самых богатых пригородах Нью-Йорка, Чикаго и Лос-Анджелеса можно было встретить действительно особняки, площадь которых составляла 1,5–2 тыс. кв. м. При этом никаких мраморных бассейнов, теннисных кортов и тем более вертолетных площадок не было. По цене эти дома не были астрономически дороже домов «мидлов». Средняя цена среднего дома в Америке на 21 ноября 1963 г. составляла 129 тыс. долл., тогда как дом в шикарном пригороде стоил от 272 тыс. долл, до (крайне редко) 567 тыс. долл., т. е. разница в 2–3,5 раза, сегодня же это десятки раз.

Как подчеркивают американские специалисты по структурам повседневности, разница заключалась также в том, что в доме представителя «верхнесреднего класса» (upper middleclass) могло быть два этажа, четыре спальни и две ванные комнаты, а у обычного «среднеклассника» — соответственно один, две и одна. То же с машинами — и в этом поразительный контраст с сегодняшним днем. Символом статуса и богатства в начале 1960-х была самая дорогая модель «Кадиллака» «Эльдорадо Биарритц» ценой 47 тыс. долл. Сегодня таким символом является вовсе не автомобиль, а личный реактивный самолет Learjet 23-й модели многомиллионной стоимости. В 1963 г. было несколько сотен личных самолетов, но все они были винтовыми. Наконец, в 1963 г., в отличие от 2010 г., в Америке хорошо работали «социальные лифты», т. е. постаравшись, можно было реализовать американскую мечту. Сегодня это почти невозможно, неслучайно вышедший несколько лет назад бестселлер известного американского журналиста Хедрика Смита (автор бестселлеров «Русские», «Новые русские», «Игра во власть» и др.) называется «Кто украл американскую мечту».

Миллионеров в США в начале 1960-х годов было не более 80 тыс. — 0,2 % американских семей, микроскопическая цифра. Как правило, это были представители «старых денег», т. е. аристократия американского образца. Но даже они, как подчеркивают специалисты, не формировали культуру, противостоящую «остальной» Америке. Различия, как правило, носили количественный, а не качественный характер, а исключения лишь подтверждали правило. Как пишет Ч. Марри, «старые богатые» имели отличный от населения стиль культуры, но не отличное от него содержание культуры.

А теперь интересно сравнить ситуацию американской верхушки, богатеев начале XXI в. не с таковой середины XX, а с началом XX в. — 1918–1926 гг. В 1918 г. 1 % населения США — богатые — контролировали 12 % доходов; средняя группа (ее именовали the comfortable, т. е. те, кто живет небогато, но с комфортом, в достатке), составлявшая 13 %, контролировала 28 % доходов; бедные — 86 % населения — располагали 60 % дохода. В 1918 г. только три процента всех доходов составляли 5 тыс. долл, и выше. Правда, различия в богатстве в рамках этих 3 % были огромны. В 1922 г. 4 человека (по сравнению с 1 в 1921 г. и 4 — в 1920 г.) имели доход 5 млн. долл, и выше; их общий доход составлял 45 млн. долл. 5 человек имели доход от 3 млн. до 4 млн. долл.; 10 — от 2 млн. до 3 млн.; 11 — от 1,5 млн. до 2 млн.; 37 — от 1 млн. до 1,5 млн.; 39 — от 750 тыс. до 1 млн. долл. Таким образом, лишь 67 человек имели доход от 1 млн. долл, и выше.

В 1922 г. 600 человек имели доход 5 тыс. долл, и выше (по отношению к 38 млн. налогоплательщикам в тогдашних США это менее 2 %); 200 — 10 тыс. долл, и выше (это 0,5 %). В 1926 г. 10 % состоятельных (богатые и «комфортные») контролировали 32 % доходов[2].

С выводом авторов цитируемой книги трудно не согласиться: «…ясно, что процент даже умеренно состоятельных лиц в США очень мал, и лишь относительно небольшое число семей имеют по-настоящему большие доходы». 100 лет спустя и очень богатых стало намного больше, и доля их в богатстве США намного увеличилась, сильно скукожив долю бедных и существенно уменьшив комфорт «комфортных», т. е. среднего класса.

Протестантский истеблишмент США 1950-х, который хорошо описали Ч. Райт Миллс («Властвующая элита», 1956) и Дигби Балтцелл («Протестантский истеблишмент», 1964; здесь был впервые употреблен термин WASP), был, конечно же, замкнутой группой, почти кастой, но содержание их культуры, повторю, принципиально не отличалось от среднего американца. В местных клубах каждого процветающего города Америки, пишет Брукс, «отцы города собирались, чтобы обменяться неполиткорректными (с сегодняшней точки зрения, тогда и понятия такого не было. — А.Ф.) анекдотами и отобедать каре ягненка с консервированным сметанным соусом из спаржи, грибов или порея (тогда люди не заботились о содержании холестерина, поскольку заболеть и умереть еще не считалось зазорным). Эстетическое чувство этой элиты оставляло желать лучшего […] и беседы их, судя по всему, не отличались ни остроумием, ни глубокомыслием […] То была эпоха, когда пьянство еще было приемлемо в обществе, а игра в поло и охота на лис не казались пережитком прошлого». Разумеется, в пред- и послевоенной американской элите были такие люди, как братья Даллес, Гувер и другие, однако то был штучный товар.

WASP-истеблишмент очень жестко охранял свои этнические границы — никаких ирландцев, итальянцев или евреев. «Еврейские и протестантские мальчики из состоятельных семей, — пишет Брукс, — проведя за совместными играми все детство, в 17 лет были вынуждены расстаться, став частью еврейского и нееврейского обществ, существовавших на разных орбитах со своими сезонами для дебютанток, танцевальными школами и общепринятым протоколом. Протестантский бизнесмен мог плодотворно работать бок о бок с еврейским коллегой, но он и думать не мог о том, чтобы порекомендовать его в свой клуб», а то и просто пригласить в гости. Не жаловали в субкультуре WASP, как и в американской массовой культуре интеллектуалов. Все стало меняться в 1960-е годы — Кеннеди начал вводить интеллектуалов в Белый дом: спутник и Гагарин показали американской элите, что образование и наука — мощнейшее оружие.

4

Если технические достижения СССР 1950-1960-х стали одним из толчков интеллектуализации американского истеблишмента, то финансиализация капитала в 1970-е стала фактором стирания граней между протестантским и еврейским сегментами господствующего класса США, активизации еврейских общин и продвижение темы холокоста на международном уровне.

Увеличение числа интеллектуалов, образованных людей во власти в 1960-е годы было столь значительным, что некоторые социологи говорят о восстании образованного класса. На это увеличение работал радикализм студенчества 1960-х, демографической основой которого стал выход в «большую жизнь» поколения бэби-бумеров. Более подробно о той неоднозначной, мягко говоря, роли, которую сыграло это поколение в истории США (достаточно привести название вышедшей в прошлом году книги Б.К. Джибни «Поколение социопатов. Как бэби-бумеры предали Америку» и прозвища, которое социолог дали этому поколению — «поколение гадюк», «свинья в питоне») следует говорить отдельно. Сейчас ограничимся фиксацией двух моментов. Первый: с 1946 по 1964 г. в США родилось 76 млн. американцев, по сути это был демографический взрыв. Второй: экономическое благополучие позволило дать очень большой части бэби-бумеров высшее образование — к 1960 г. в США было 2 тыс. вузов, в которых работало 235 тыс. преподавателей. Между 1955 и 1974 гг. показатели роста процента населения США с высшим образованием просто зашкаливали, причем это касается не только юношей, но и девушек, которые сыграют большую роль и в «студенческой революции», и в распространении молодежной субкультуры, и, конечно, в феминистском движении. С 1950 по 1960 г. количество студенток увеличилось на 47 %, а с 1960 по 1970 г. — еще на 168 %!

Можно сказать, что если 1960-е — начало 1970-х гг. было радикальной фазой формирования новой элиты, то 1970-е — консервативной. Естественно, не все бунтари 1960-х, а меньшая часть; не все перебесившиеся и успокоившиеся в 1970-е, а опять же меньшая часть стали новой образованной элитой, но именно радикальные шестидесятые и консервативные семидесятые стали тем «первичным бульоном», в котором зарождался будущий новый верхний класс (НВК), поднявшийся «на костях» традиционного среднего класса. Сначала они взошли на «верхние этажи» старого среднего класса, а затем превратились в особую социальную и демографическую категорию, которая монополизировала, подмяла под себя целый ряд профессий, отбросив средний класс и образованную часть рабочего класса вниз по социально-экономической лестнице.

Весьма поспособствовала тому, чтобы «образованные просто одолели» (М. Ножкин) информационно-коммуникационная революция в научно-технической сфере и неолиберальный курс («рейганомика») в социально-экономической. В результате новый средний класс обернулся новым верхнесредним или просто новым верхним классом, необуржуазией. Прав Брукс: так завершился процесс слияния ценностей контркультуры 1960-х и буржуазного мейнстрима. Можно сказать иначе: контркультура 1960-х — начала 1970-х годов объективно стала средством создания, кристаллизации новых групп буржуазии, адекватных новому этапу развития американского и западного в целом общества. Препарированная контркультура, как то ни парадоксально, стала для части образованного меньшинства социальным оружием в борьбе за место под солнцем отчасти против старой буржуазии (но только от очень небольшой части) и, главным образом, против старого среднего слоя и образованных работяг.