Касты и расы

Кастовый принцип отражён не только в возрасте человека, но также различным образом и у полов: женщина противостоит мужчине, как рыцарский тип противостоит священническому, или, опять же, в другой связи, как «практический тип» противостоит «идеалисту», можно сказать. Но, как индивид не связан кастой в абсолютной степени, он также не может быть в абсолютной степени связан полом: метафизическое, космологическое, психологическое и физиологическое подчинение женщины достаточно очевидно, но тем не менее женщина равна мужчине с точкие зрения человеческого состояния, а также и бессмертия. Они равны в том, что касается святости, но не в отношении духовных функций: ни один мужчина не может быть более свят, чем Пресвятая Дева, но тем не менее любой священник может служить мессу и проповедовать публично, чего она не смогла бы сделать46. С другой стороны, женщина, как и мужчина, принимает аспект Божественности: её благородство, сопровождаемое красотой и добродетелью, для мужчины подобно откровению его собственной бесконечной сущности, а также того, чем он «желал бы быть», потому что это то, что он «есть».

В итоге мы хотели бы затронуть определённую связь между воплощением каст и оседлыми условиями существования: нельзя отрицать тот факт, что низшие типы реже встречаются среди во-инов-кочевников, чем среди оседлых народов; активный и героический тип кочевой жизни приводит к нивелированию качественных различий в обобщённом благородном сословии; материалистический и рабский тип удерживается в скрытом состоянии, и в качестве компенсации жреческий тип сильно не отличается от рыцарского. В соответствии с концепциями этих народов человеческое качество — благородство — поддерживается жизнью воина: нет добродетели без мужественной и, следовательно, рискованной деятельности; человек опускается, когда он прекращает смотреть в лицо смерти и страданию; именно бесстрастие делает его человеком; именно события или, если угодно, приключения составляют жизнь. Эта перспектива объясняет привязанность этих народов — бедуинов, туарегов, американских индейцев и древних монголов — к условиям кочевнической или полу-кочевнической жизни их предков и то презрение, которое они чувствуют к оседлым людям и особенно к горожанам; самые большие несчастья, обрушивающиеся на человечество, вышли из больших городских агломераций, а не из девственной природы47.

В космосе все вещи демонстрируют в одно и то же время аспект простоты и аспект сложности, и во всех областях присутствуют перспективы, связанные с одним или другим аспектом. Как синтез, так и анализ в природе вещей, и это верно и для человеческих обществ, как и для других порядков. Поэтому невозможно, чтобы каст не было нигде, или же они были везде. Строго говоря, в индуизме нет догм в том смысле, что в нём любое понятие можно отрицать при условии, что аргумент по сути своей верен; но это отсутствие «неустранимыхдогм» в строгом смысле в то же время предотвращает социальную консолидацию. Что делает такую консолидацию возможной, особенно в монотеисти-ческихрелигиях, так это именно догма, служащая трансцендентальным Знанием, доступным всем. Если большинству людей Знание как таковое недоступно, тем не менее оно навязывается всем в форме веры, так что верующий подобен виртуальному или символическому брахману. Исключительность брахмана по отношению кдругим кастам повторяется, mutatis mutandis, в исключительности верующего по отношении к неверующим или людям других конфессий; в обоих случаях исключает именно Знание, будь это случай с наследственной склонностью к чистому Знанию или факт символического или виртуального знания, то есть религиозная вера. Но как в случае веры, так и в случае института касты исключение — обусловленное и «наступательное» в первом случае и необусловленное и «защитное» во втором — может быть только формальным и не сущностным, ибо каждый святой есть «верующий», какова бы ни была его религия, и «брамин», какова бы ни была его каста. Возможно, стоит прояснить, что краеугольные доктрины индуизма — это отчасти «подвижные догмы»; они теряют своё абсолютное качество на высших уровнях, непоколебимо сохраняя их на том уровне, к которому они относятся, за пределами всех вопросов законных различий в перспективе. Но во всём этом не остаётся места существенным ошибкам, ибо в ином случае традиция потеряла бы саму причину своего существования. Если мы различаем истину и ложь, становится возможной ересь, как бы мы на это ни реагировали; она соответствует на уровне идей материальной ошибке на уровне фактов.

Каста в своём духовном смысле — это закон дхармы, управляющий определённой категорией людей в соответствии с их квалификацией. Именно в этом смысле, и только в этом, «Бхагавад-Гита» говорит: «Лучше выполнять свою собственную дхарму, пусть не столь совершенным образом, чем в совершенстве выполнять дхарму кого-то другого. Лучше даже умереть в своей дхарме, нежели в чужой» (III, 35)48. Таким же образом «Законы Ману» говорят: «Лучше своя дхарма, плохо исполненная, чем хорошо исполненная чужая, так как живущий [исполнением] чужой дхармы становится изгоем» (X, 97).

Юлиус Эвола

РЕГРЕССИЯ КАСТ

Так как в мои намерения входило предложить взгляд на историю с высоты птичьего полёта, на предыдущих страницах я представил все элементы, необходимые для формулировки объективного закона, действующего на различных стадиях процесса упадка — то есть, закона регрессии каст49. С доисторических времён происходил постепенный переход власти и типа цивилизации от одной касты к другой (от сакральных вождей к воинской аристократии, к торговцам, и, наконец, к слугам); в традиционных цивилизациях эти касты соответствовали качественной дифференциации главных человеческих возможностей. Перед лицом этого главного движения всё, что касается различных конфликтов между народами, жизни государств или иных исторических событий, играет лишь вторичную и случайную роль.

Рассвет эпохи первой касты мною уже был рассмотрен. На Западе представители божественных царей и вожди, воплощавшие две власти (духовную и земную) в том, что я назвал «божественной мужественностью» (spiritual virility) и «олимпийским превосходством» (Olympian sovereignity), принадлежат к весьма отдалённому и почти что мифическому прошлому. Мы увидели, как в постепенном вырождении Света Севера обнаруживается процесс упадка; в гибеллинском идеале Священной Римской империи я опознал последнее эхо этой высшей традиции.

Как только исчезла вершина, власть спустилась на уровень, лежащий непосредственно ниже — то есть, к касте воинов. На сцену выступили монархи как военные вожди, верховные судьи и, в более поздние времена, абсолютные властители. Другими словами, власть крови заменила собой власть духа. В некоторых случаях всё ещё возможно было найти идею «божественного права», но только в качестве формулы без реального содержания. В древности мы находим подобных правителей, стоящих за учреждениями, лишь формально сохранившими черты древних священных режимов. С разложением средневековой ойкумены (в любом случае, на Западе) переход ко второй фазе стал всеобъемлющим и окончательным. На этой стадии принцип fides, цементирующий государство, потерял свой религиозный характер, сохранив только воинский; он означал верность, преданность, честь. Такова была по своей сути эпоха и период великих европейских монархий.

Затем произошёл второй этап упадка: аристократии начали вырождаться, а монархии — трещать по швам; при помощи революций и конституций они стали бесполезными учреждениями, подчинёнными «воле нации», и иногда их даже свергали различные режимы. Принципом, характеризующим это состояние вещей, стал следующий: «Король царствует, но не правит». Вместе с парламентскими республиками создание капиталистических олигархий открыло путь для перехода власти от второй касты (воинской) к современному эквиваленту третьей касты (торговый класс). Короли угля, нефти и железной промышленности сменили предыдущих королей крови и духа. Древности тоже был знаком этот феномен в единичных формах: в Риме и Греции «аристократия богатства» неоднократно присваивала себе власть иерархической структуры, добиваясь аристократических титулов, подрывая священные законы и традиционные институты, и проникая в войско, жречество или консулы. В более поздние времена произошло восстание коммун и подъём различных средневековых образований торговой власти. Торжественное провозглашение «прав третьего сословия» во Франции представляло собой решающую стадию, за которой последовали разнообразные «буржуазные революции» третьей касты, использовавшей для своих целей либеральные и демократические идеологии. Соответственно, эта эпоха характеризовалась теорией общественного договора. В это время общественными узами была уже не fides воинского типа, основанная на отношениях верности и чести. Вместо этого она приняла утилитарный и экономический характер: она состояла из соглашения, основанного на личном удобстве и материальной выгоде, что мог понять только торговец. Золото стало средством и мощным инструментом; знавшие, как приобрести и приумножить его (капитализм, крупные финансовые операции, промышленные тресты) за кулисами демократии, практически контролировали политическую власть и инструменты, задействованные в искусстве создания общественного мнения. Аристократия уступила место плутократии, воин — банкиру и промышленнику. Экономика восторжествовала на всех фронтах. Денежная торговля и начисление процентов — типы деятельности, ранее ограниченные пределами гетто, завоевали новую цивилизацию. Согласно выражению В. Зомбарта, в земле обетованной протестантского пуританизма вместе уживаются американизм, капитализм и «дистиллированный еврейский дух». Естественно, что ввиду этих сходных предпосылок современные представители секуляризированного иудаизма увидели открытыми перед ними пути к достижению мирового господства. В этом отношении Карл Маркс писал следующее:

Каковы мирские принципы иудаизма? Практическая потребность и поиск личной выгоды. Каков его земной бог? Деньги. Еврей освободился в типичном еврейском стиле не только в том, что он взял под свой контроль власть денег, но и в том, что с его помощью деньги стали мировой властью, и практически еврейским — дух христианских народов. Евреи освободились до такой степени, что христиане сами стали евреями. Бог евреев был секуляризован и стал богом земного шара. Валюта — вот подлинный бог евреев50.

В действительности, можно сказать, что кодификация торговли золотом, как и займы под проценты, на что евреи ранее были обречены, так как у них не было иного средства собственного утверждения, являются самым главным основанием признания ненормального развития всего того, что составляет банковское дело, крупные финансовые операции и чистую экономику, распространяющиеся в современном мире как раковые метастазы. Наше время является фундаментальным временем «эпохи торговцев».

Наконец, кризис буржуазного общества, классовая борьба, пролетарское восстание против капитализма, манифест, провозглашённый на «Третьем Интернационале» в 1919 году, и соответствующая организация групп и масс в кадры, свойственные «социалистической цивилизации труда» — всё это свидетельствует о третьем этапе упадка, в котором власть норовит перейти в руки низшей из традиционных каст — касты вьючных животных и стандартизированных индивидов. Результатом этого перехода власти стало сведение горизонтов и ценностей к плану материи, машине и царству количества. Прелюдией к этому была революция в России. Таким образом, новым идеалом стал «пролетарский» идеал вселенской коммунистической цивилизации51.

Можно сравнить вышеупомянутый феномен пробуждения и выброса стихийных субчеловеческих сил внутри структур современного мира с личностью, которая более не может выдерживать напряжение духа (первая каста), и в итоге даже напряжение воли, одушевляющей тело (воинская каста), и которая таким образом сдаётся субличностным силам системы организма и неожиданно действует, почти что магнетически, под влиянием импульса другой жизни, заменяющей её собственную. Мысли и страсти демоса вскоре выходят из-под человеческого контроля и начинают действовать, будто бы приобретя собственное существование, автономное и грозное. Эти страсти стравливают нации и коллективы друг с другом и выливаются в беспрецедентные конфликты и кризисы. В конце этого процесса, после тотального упадка, нас ожидает международная система под жестокими символами серпа и молота.

Таковы горизонты, с которыми сталкивается современный мир. Как только следуя свободной деятельности человек может быть свободен и реализоваться, таким же образом, сосредотачиваясь на практических и утилитарных целях, экономических достижениях и чем угодно, что было исключительной областью низших каст, человек отрекается, распадается, теряет свой центр и открывается демоническим силам, безвольным бессознательным инструментом которых он обречён стать. Более того, современное общество выглядит как организм, перешедший от человеческого к субчеловеческому типу, в котором всякая деятельность и реакция определяются нуждами диктата чисто физической жизни. Господствующими принципами человека являются принципы материальной части традиционной иерархии: золото и работа. Именно так вещи обстоят сейчас: эти два элемента, почти без исключения, влияют на всякую возможность существования и формируют идеологии и мифы, ясно свидетельствующие о серьёзности современного извращения всех ценностей.

Эта четвертичная регрессия имеет не только социальнополитический масштаб: она превращает в свою противоположность также и всякую область цивилизации. В архитектуре эта регрессия символизируется переходом от храма (первая каста) как доминирующего строения к крепости и замку (каста воинов), к городу-государству, окружённому защитными стенами (эпоха торговцев), к фабрике, и, наконец, к рациональным и унылым строениям, являющихся ульями массового человека. Семья, которая в первоначальные времена имела священную основу, превратилась в авторитарную модель (patria potestas в чисто юридическом смысле), затем в буржуазную и условную, в итоге разлагаясь в ожидании того, когда партия, народ и общество заменят собой её важность и достоинство. Понятие войны претерпело аналогичные фазы вырождения: от доктрины «священной войны» и mors triumphalis произошёл переход к войне, ведущейся во имя права и чести господина (воинская каста); на третьем этапе конфликты вызываются национальными амбициями, зависящими от планов и интересов господствующей экономики и промышленности (каста торговцев); наконец, появляется коммунистическая теория, согласно которой война между государствами — это буржуазный пережиток, ибо единственная справедливая война — это мировая революция рабочего класса, ведущаяся против капитализма и так называемого империалистического мира (каста слуг). В эстетическом измерении произошёл переход от символического, сакрального искусства, тесно связанного с возможностями предсказания будущих событий и магией (первая каста), к господству эпического искусства и стихотворений (каста воинов); за этим последовал переход к романтическому, условному, сентименталистскому, эротическому и психологическому искусству, производимому для потребления буржуазным классом, пока в итоге не появились новые «общественные» или «общественно вовлечённые» (socially involved) взгляды на искусство, отстаивающие искусство для использования и потребления массами. Традиционный мир знал надындивидуальное единство, характеризующее ордена: на Западе первыми были аскетические, монашеские ордена; затем последовали рыцарские ордена (каста воинов), которые в свою очередь сменило единство, в котором клялись в масонских ложах, старательно готовивших кадры революционеров и активистов третьего сословия и пришествие демократии. Наконец, появилась сеть революционеров и активистов коммунистического интернационала (последняя каста), стремящаяся к уничтожению предыдущего социально-политического порядка.

Именно на этическом плане процесс деградации особенно видим. В то время как первая эпоха характеризовалась идеалом «духовной мужественности», инициации и этики, направленной на превосхождение всех человеческих ограничений, и как эпоха воинов характеризовалась идеалом героизма, победы и господства, а также аристократической этикой чести, верности и рыцарства, в эпоху торговцев господствующими идеалами стали идеалы чистой экономики, прибыли, процветания, науки как инструмента технического и промышленного прогресса, двигающего вперёд производство и новые прибыли в «обществе потребления». Наконец, пришествию слуг соответствует возвышение рабского принципа — работы — до статуса религии. Именно ненависть, таимая рабами, с садизмом провозглашает: «если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (2-е послание к фессалоникийцам, 3:10). Рабская глупость, гордящаяся сама собой, создала священный фимиам, превознося человеческий пот: отсюда такие выражения, как «труд облагораживает человека», «религия труда» и «труд как социальный и общественный долг». Мы уже знаем, что древний мир презирал работу только потому, что он знал действие; противоположность действия работе как противоположность между духовным, чистым и свободным полюсом и материальной, нечистой ролью, насыщенной лишь человеческими возможностями, лежало в основе этого понятия. Утрата чувства этой противоположности и животное подчинение одного другому характеризует последние эпохи. И когда в древнем мире всякая работа при помощи внутреннего преобразования из-за её чистоты и смысла как «жертвы», направленного ввысь, могла освобождаться вплоть до того, что становилась символом действия, сегодня, следуя движению в противоположном направлении (что можно наблюдать как раз в эпоху слуг), всякий пережиток действия склонен к вырождению к форме работы. Вырождение древней аристократической и сакральной этики в современную плебейскую и материалистическую мораль выразительно характеризуется таким переходом от плана действия к плану работы. Высшие люди, жившие не в таком уж далёком прошлом, действовали либо направляли действия. Современный человек работает52. Единственное реальное различие сегодня существует между различными вариантами работы: есть работники «умственного труда», а есть те, кто использует свои конечности и машины. В любом случае, понятие «действия» в современном мире вымирает вместе с понятием абсолютной личности. Более того, среди всех признаваемых искусств в древности считались наиболее позорными посвящённые погоне за удовольствиями — minimaeque artes easprobandae, quae ministrae sunt voluptatum53: а это, в конце концов, именно наиболее уважаемый сегодня и в нашу эпоху вид работы. Начиная с учёного, техника и политика, и с рационализированной системы организации производства, «работа», по общему мнению, ведёт к реализации идеала, более подходящего для человекоподобного животного: лёгкая жизнь, всё более приятная и безопасная, с увеличением до максимума благосостояния и физического комфорта. Современный класс художников и «творческих людей» буржуазии — это эквивалент того класса «слуг роскоши» (luxury servants), что обеспечивал удовольствиями и развлечениями римских патрициев и, позднее, средневековых феодальных господ.

Далее, в то время как тематика, свойственная этой деградации, находит своё наиболее типичное выражение на социальном плане и в современной жизни, она проявляется и на идеальном, и на теоретическом плане. Именно в эпоху гуманизма антитрадиционная и плебейская тема проявилась во взглядах Джордано Бруно, который, перевернув традиционные ценности, с неподдельной глупостью и мазохизмом превозносил эпоху человеческих усилий и труда по сравнению с Золотым веком (о котором он не знал ровным счётом ничего). Бруно называл «божественным» животное стремление человеческих потребностей, так как это стремление ответственно за производство «всё более чудесного искусства и изобретений», за всё большее отдаление человечества от Золотого века, который он читал животным и ленивым состоянием, и за приближение человека к Богу54. Во всём этом мы находим предвосхищение идеологий, которые, будучи тесно связаны с эпохой Французской революции, считали труд основным элементом общественного мифа и воскрешали мессианскую тему, говоря о труде и машинах, безостановочно превознося прогресс. Более того, современный человек, сознательно или бессознательно, начал обращаться ко вселенной и проецировать на идеальный план опыт, наработанный в мастерских и фабриках, в соответствии с которым душа является продуктом.

Бергсон, превозносивший elan vital, проводил аналогию, которую мог провести только современный человек — аналогию между технической производственной деятельностью, вдохновлённой чисто практическим принципом, и деятельностью самого разума. Покрыв насмешкой древнюю «косную» идею знания как умозрения, он писал:

Вся попытка современной эпистемологии в её наиболее радикальных формах состоит во вбирании знания в производственную работу, согласно постулатам «Знать — значит делать» и «Можно по-настоящему знать только то, что делаешь»55.

Verum et factum convertuntur56. И так как, согласно ирреа-лизму, типичному для этих течений, а) «быть» означает «знать», б) дух отождествляется с идеей, и в) производительный и имманентный процесс познания отождествляется с процессом реальности, путь четвёртой касты отражается в высших областях и заявляет о себе как об их фундаментальной «истине». Таким же образом в области философских теорий появляется активизм, который, кажется, прекрасно согласуется с миром, созданным пришествием последней касты и её «цивилизации труда».

Говоря в общем, это пришествие отражается в вышеупомянутых современных идеологиях «прогресса» и «эволюции», которые лишили «научную» безответственность какого-либо высшего взгляда на историю, способствовали окончательному отказу от традиционных истин и создали самые правдоподобные алиби для оправдания и прославления современного человека. Миф эволюционизма — это ничто иное, как заявление выскочки. Если в последние времена Запад верит не в благородство происхождения, а в то, что цивилизация происходит из варварства, религия — из суеверия, человек — из животного (Дарвин), мысль — из материи, и всякая духовная форма — из «сублимации» или переноса того, что происходит из инстинкта, либидо и комплексов «коллективного подсознательного» (Фрейд, Юнг), и так далее — мы можем видеть во всём этом не столько результат отклонившихся поисков, а скорее, и прежде всего, алиби или что-то в этом роде, в которое цивилизация, созданная низшими существами и революциями слуг и парий, уничтоживших древнее аристократическое общество, с необходимостью должно было верить и желать, чтобы оно было правдой. Нет ни одного измерения, в котором в той или иной форме эволюционный миф не преуспел бы в проникновении, причём с разрушительными последствиями: результатом стало низвержение всякой ценности, подавление всякого чувства истины, создание и связывание воедино (как в неразрывном магическом круге) мира, населённого секуляризированным и обманутым человечеством. Согласно историцизму, так называемый постгегельянский идеализм стал отождествлять сущность «абсолютного духа» с его становлением и «самосозданием» — этот дух более не понимался как Бытие, что есть, что господствует и владеет собой; человек, сделавший себя сам, почти что стал новой метафизической моделью.

Нелегко отделить процесс регрессии по пути золота (эпоха торговцев) от регрессии по пути работы (эпоха слуг), так как эти пути взаимозависимы. На практике, как сегодня работа в качестве универсальной обязанности более не воспринимается как отвратительная, нелепая и неестественная ценность, таким же образом и получать плату кажется не противным, а, наоборот, весьма естественным. Деньги, которые более не «горят» в руках, создали невидимые узы рабства, которые хуже и развращённее, чем те, что сохранял и оправдывал высокий духовный «рост» господ и завоевателей.

Как всякая форма деятельности стремится стать ещё одной формой работы, так она всегда связана с оплатой. И в то время как, с одной стороны, действие, сведённое к работе, судится в современных обществах по своей эффективности, как человек ценится по своему практическому успеху и выгоде; и в то время как, как кто-то заметил, Кальвин действовал как подстрекатель, видя, что прибыль и богатство покрыты мистикой божественного избрания — с другой стороны, призрак голода и безработицы кажется этим новым рабам большей угрозой, чем угроза кнута в древние времена.

В любом явлении возможно различать общую фазой, в которой стремление к прибыл, выказываемое отдельными индивидами, стремящимися к богатству и власти — главный мотив (фаза, соответствующая пришествию третьей касты), и следующую фазу, которая всё ещё разворачивается, характеризуемая суверенной экономикой, ставшей почти независимой или коллективизированной (пришествие последней касты).

В этом отношении интересно заметить, что принципу «действия» в форме, свойственной низшей касте (работа, производство), часто соответствует аналогичная регрессия по отношению к принципу «аскетизма». Появляется новый аскетизм золота и труда, потому что в том виде, как он представлен соответствующими фигурами этой фазы, работать и копить богатство становятся вещами, которые любят и которых желают ради них самих, как если бы они были призванием. Таким образом, мы часто видим, особенно в Америке, влиятельных капиталистов, наслаждающихся своим богатством меньше, чем последний из их работников; вместо того, чтобы обладать богатствами и не зависеть от них, таким образом, используя их, финансируя формы великолепия, качества и чувствительности для различных ценных и привилегированных зрелищ (как было в случае с древними аристократиями), эти люди кажутся простыми управляющими своих состояний. Какими бы богатыми они ни были, они занимаются всё увеличивающимся числом видов деятельности; почти как если бы они были безличными и аскетичными инструментами, чья деятельность посвящена накоплению, приумножению и забрасыванию в ещё более широкие сети (что часто влияет на жизни миллионов людей и судьбы целых наций) безличных сил денег и произ-водства57. Fiat productio, pereat homo58 — верно заметил Зомбарт, отмечая, что духовное разложение и пустота, созданная человеком вокруг себя после того, как он стал ‘homo economicus’ и великим капиталистическим дельцом, заставляет его направлять свою деятельность (выгоду, бизнес, состояние) на то, что является целью самой по себе, любить это и желать это ради него самого, чтобы не пасть жертвой головокружения над пропастью и ужаса от совершенно бесцельной жизни59.

Даже отношение современной экономики к машинам имеет большое значение, если рассмотреть пробуждение сил, превосходящих планы тех, кто первоначально пробудил их и использует их повсюду. Как только интерес к чему-либо высшему и трансцендентному теряется либо высмеивается, единственным ориентиром становятся человеческие нужды в чисто материальном и животном смысле. Более того, традиционный принцип ограничения потребностей в контексте нормальной (то есть сбалансированной, основанной на потреблении) экономики был замещён принципом признания и преумножения потребностей, параллельно с так называемой промышленной революцией и пришествием эпохи машин. Технологические новинки автоматически вели человечество от производства к перепроизводству. После пробуждения «активистского» безумия и сумасшедшей циркуляции капитала — умножающегося из-за производства и снова пускаемого его в дело при помощи дальнейших инвестиций в производство — человечество окончательно пришло к тому, что отношения между потребностями и машиной (или работой) стало совершенно обратным: уже не потребность требует механической работы, а именно механическая работа (или производство) производит новые потребности. Чтобы продать все продукты при режиме перепроизводства, необходимо, чтобы потребности индивида вовсе не снижались, а наоборот, поддерживались и даже увеличивались, чтобы потребление могло возрастать и механизм продолжал свою работу, чтобы избежать рокового скопления, которое приводит к одному из двух следствий: или войне, понимаемой как средство насильственного утверждения более сильной экономической и производственной власти, утверждающей, что ей «не хватает пространства», или безработице (закрытия промышленных предприятий как ответ на кризис на работе и рынке и в потреблении) с последующими кризисами и общественным напряжением, подгоняющим восстание четвёртого сословия.

Как огонь порождает другой огонь, пока вся область не загорится, так и экономика повлияла на внутреннюю суть современного человека при помощи мира, созданного им самим. Эта нынешняя «цивилизация», начиная с западных рассадников, разнесла заразу по всем землям, всё ещё здоровым, и принесла всем слоям общества и всем расам следующие «дары»: беспокойство, неудовлетворённость, чувство обиды, потребность шагать всё выше и быстрее и неспособность обладать жизнью в простоте, независимости и равновесии. Современная цивилизация толкнула человека вперёд; она произвела в нём потребность во всё увеличивающемся количестве вещей; она сделала его все более и более неудовлетворённым самим собой и бессильным. Таким образом, всякое новое намерение и технологическое открытие на самом деле является не завоеванием, а поражением и новым ударом кнута во всё убыстряющейся гонке, слепо происходящей в системе обусловленностей, всё более серьёзных и необратимых, и это по большей части происходит незамеченным. Именно так разные пути совпадают: технологическая цивилизация, господствующая роль экономики и цивилизация производства и потребления — все они дополняют возвышение становления и прогресса; другими словами, они вносят свой вклад в проявление «демонического» элемента в современном мире60.

Что касается выродившихся форм действия, я хотел бы указать на дух явления, которое более свойственно плану «труда» (то есть, плану четвёртой касты). Современный мир знает возвышенную версию труда, в которой последний становится «бескорыстным», будучи отделён от экономического фактора и от идеи о практической или производственной цели, и принимает почти что аскетическую форму: я имею в виду спорт. Спорт — это вид труда, в котором производственная цель более не имеет смысла; таким образом, спорт является целью в себе как просто деятельность. Кто-то верно указал, что спорт — это религия «синих воротничков»61. Спорт — это типичная подделка под действие в традиционном смысле слова. Бессмысленная деятельность, тем не менее характеризующаяся той же самой банальностью работы и принадлежащая к той же физической и лишённой света области занятий, которые совершаются на различных перекрёстках, на которых происходит плебейское загрязнение. Хотя при помощи спортивной деятельности можно достичь временного призвания глубинных сил, оно сводится к удовольствию от ощущений и чувству головокружения, и, максимум, воодушевления, происходящего от направления своих энергий и выигрыша соревнования — без какой-либо связи с чем-то высшим и преобразующим, без какого-либо чувства «жертвенности» или безличной жертвы. Спортом лелеется и укрепляется физическая индивидуальность; таким образом, эта цепь только укрепляется и всякий остаток более тонкой чувствительности подавляется. Человек, вместо того, чтобы вырасти в органичное существо, сводится к комку рефлексов, почти что к механизму. Также весьма значительно, что именно низшие слои общества восторженно относятся к спорту, демонстрируя свой энтузиазм в больших коллективных формах. О спорте можно сказать как об одном из предостерегающих знаков типа общества, представленным Шигалевым из романа Достоевского «Бесы»: после того, как пройдёт время, требуемое для методического и обоснованного обучения, нацеленного на уничтожение зла, представленного «Я» и свободной волей, и никто больше не будет осознавать, что является рабом, все Шигалевы вернутся к состоянию невинности и счастья нового Эдема. Этот «Эдем» отличается от библейского только тем, что господствующим универсальным законом станет труд. Труд как спорт и спорт как труд в мире, потерявшем чувство исторических циклов, как и чувство истинной личности, возможно, был бы лучшим способом воплощений такой мессианской идеи. Таким образом, вовсе не случайностью является то, что в некоторых обществах, стихийно или же из-за мер государства, возникли большие спортивные организации как придатки разных классов рабочих, и наоборот.

Фритьоф Шуон

СМЫСЛ РАС

Каста важнее расы, потому что дух важнее формы: раса — это форма, а каста — дух. Даже индийские касты, чисто индоевропейские по происхождению, нельзя свести к одной расе: существуют тамильские, балийские и сиамские (тайские) брамины62. Однако невозможно утверждать, что раса лишена иного значения, кроме чисто физических характеристик, ибо если верно то, что в формах нет ничего абсолютного, то тем не менее форма должна иметь собственную причину: если расы — не касты63, они, тем не менее, должны соответствовать человеческим различиям иного порядка, как различия в стиле могут выражать равенство в духовном плане, но разницу в способе выражения.

Так, мышление белого — неважно, человека Запада или Востока — подобно рассекающему лезвию и оживлённо, как его речь и черты лица; можно сказать, что в нём есть что-то «звуковое», в то время как мышление людей жёлтой расы имеет более или менее «видимый» характер64 и действует прерывисто. Дух Дальнего Востока можно назвать как статичным, так и воздушным; его лаконичность компенсируется его символическим качеством, а его сухость — интуитивной изысканностью. Языки белых людей, хамито-семитские либо арийские, флективны и движутся в мысленных арабесках, производя длинные, сильные, режущие (incisive) фразы. Языки жёлтых народов, агглютинативные или моносиллабические, презира-ют то, что мы называем «красноречием», и их способ выражения трезв и часто эллиптичен; здесь красота скорее лирическая, нежели драматическая, ибо жёлтый человек живёт в природе — в видимом и пространственном, а не в человеческом и временном; его поэзия укоренена в девственной природе, и в ней отсутствует прометеевское качество65.

Мыслительные процессы жёлтого человека в некотором роде подобны его лицу, и, как сказано выше, то же самое верно для белого и чёрного человека. Чёрная раса несёт в себе субстанцию «экзистенциальной мудрости»; она требует немногих символов — ей нужна только однородная система: Бог, молитва, жертвоприношение и танец. В своей основе чёрный человек имеет «немыслительную» ментальность, откуда «мысленная» важность для него того, что является телесным, его физическая уверенность и его чувство ритма. По всем этим характеристикам чёрного человека можно противопоставить как белому, так и жёлтому66.

Уникальность каждой из различных рас особенно очевидна в их глазах: глаза белого человека в общем глубоко посаженные, подвижные, проникающие и прозрачные; его душа «выходит» из его взгляда и в то же время пассивно появляется через него. Глаза жёлтого человека весьма отличны: физически на уровне кожи они в общем безразличны и непроницаемы; их взгляд сух и лёгок, как прикосновение шёлка. Что касается чёрного человека, то его глаза слегка выдающиеся и тяжёлые, тёплые и влажные; их взгляд отражает красоту тропиков и сочетает чувственность — и иногда свирепость — с невинностью; это глубокий и спокойный взгляд земли. Глаза чёрного человека выражают то, чем является его лицо — то есть глубокую созерцатель-ность, в то время как в случае белого человека, являющегося более мыслящим, лицо, кажется, выражает живой огонь его глаз; в случае жёлтого человека глаза буравят реальность, как вспышки безличной ясности, при помощи статичных или экзистенциальных элементов его лица. Одна из наиболее обаятельных черт монголоидного типа — это дополнительная связь между экзистенциальной пассивностью лица (можно сказать, определённая «женственность») и неумолимая ясность глаз, холодный и неожиданный огонь, освещающий маску.

Чтобы понять смысл рас, в первую очередь нужно осознать, что они происходят из фундаментальных аспектов человечества, а не из чего-то случайного в природе. Если отвергать расизм, то надо отвергать и антирасизм, который заблуждается в противоположном направлении, приписывая расовые различия только случайным причинам и пытаясь свести на нет эти различия, говоря о межрасовых группах крови, или, иными словами, смешивая вещи, расположенные на разных уровнях. Более того, то, что изоляция расы должна была внести свой вклад в её развитие, определённо не означает, что расу можно объяснить только при помощи изоляции, а также то, что эта изоляция была случайной и, таким образом, могла и не произойти. Опять же, фактом является то, что в природе нет ничего абсолютного, и что расы не разделены водонепроницаемыми отсеками, ни в коем случае не означает, что нельзя обнаружить чистых рас, как и смешанных этнических групп. Это мнение не имеет смысла по простой причине, что у всех людей одно происхождение, и человечество в целом — часто ошибочно называемое человеческой расой (human race) — составляет один вид. Расовое смешение может иметь как положительные, так и губительные последствия в зависимости от обстоятельств: смешение может «проветрить» этнос, ставший слишком «компактным», но также оно и может испортить однородную группу, наделённую определёнными (и ценными) качествами. Что не осознаётся сторонниками расовой чистоты, так это то, что между психической наследственностью разных естественных каст — даже одной расы — существует более сильное качественное различие, чем между членами одной касты разных рас; фундаментальные и личностные тенденции более важны, чем расовые формы, по крайней мере настолько, на-сколько это касается больших рас или их здоровых ветвей, а не вырождающихся групп67.

Определённые расовые черты, которые белый человек склонен считать знаками неполноценности, обозначают или менее «интеллектуальные» наклонности, чем у среднего европейца (хотя и не менее «духовные»), или же бульшую расовую жизнеспособность. Здесь мы должны привлечь внимание к тому, что ошибочно считать, что прогнатное лицо68, как и низкий лоб или толстые губы, принадлежат очевидно низшему типу. Если белый человек взирает на жёлтые типы как на низшие по сравнению с ним, потому что ему кажется, что они разделяют определённые характеристики выражения лица с негром, то жёлтый человек по такой же логике мог бы увидеть в белом и чёрном типах две различные формы вырождения, между которыми его собственный тип удерживает баланс — и так далее. Что касается лба, его высоты и объёма черепа, то если они и отмечают что-то (в зависимости от разнообразия факторов), то ни в коем случае не интеллектуальное качество, а чаще способность, исключительно творческую или даже только лишь изобретательскую

— способность, которая из-за люциферианского отклонения может стать гипертрофией сознания — особой склонностью к мышлению, но вовсе не к знанию. Нет сомнения, что лоб не должен быть слишком низок, но существует адекватная величина, подходящая даже наиболее духовным людям; всё за этим пределом не имеет никакой связи с чистым интеллектом.

Прогнатная голова демонстрирует жизненную силу и экзистенциальную полноту, и таким образом сознание, сосредоточенное на «бытии»; если же она ортогнатна, это соответствует сознанию, относительно независимому от этого полюса, более или менее неукоренённому или отделённому в отношении «бытия» и именно по этой причине творческое69. Ортогнатное лицо в общем более открытое и более личное, чем прогнатное; оно воплощает своё содержание, нежели всё своё существо, и настолько, насколько можно сказать, что оно сильнее демонстрирует, что оно чувствует и думает; нос выступающий, что как бы компенсирует утопление рта и глаз и означает психологическую тенденцию к экстраверсии. Эта черта носа, который часто становится орлиным — орлиные носы встречаются у любой расы и всегда предполагают аналогичные характеристики — указывает на космическую связь с птицами, а также с Мощью, с небесами и ветрами; здесь присутствует аспект как парения и движения, так и нестабильности и хрупкости. Дух белого человека, особенно на Западе, где эти черты в общем более выражены, чем на Востоке, имеет что-то от качества беспокойного и пожирающего огня; он поочередно выходит и возвращается в себя; он открывается как огонь, в то время как дух жёлтого человека закрыт, как вода. Чёрный человек, со своей стороны, кажется воплощением массивности, временами вулканической, земли, откуда происходит спокойная тяжеловесность или тяжеловесное спокойствие его красоты; его лицо может иметь величие горы. Хотя эта грубая, но мягкая массивность передаёт аспект Бытия и может поэтому стать поддержкой созерцательного отношения (каковое мы нашли среди негров-мусульман), это определённо не признак неполноценности. Можно добавить, что мрачная сторона негритянского искусства и анимизма в целом, как и иногда грохочущая, запыхавшаяся и конвульсивная тональность африканской музыки связа-ны с элементом земли — или в его пещерном, подземном аспекте, или в его аспекте плодородия и, следовательно, сексуальности. Белая раса, мышление которой сильнее облечено во внешнюю форму, демонстрирует в общем большее отсутствие равновесия, чем жёлтая или чёрная расы. Внутри жёлтой расы, возможно, самое большие ментальные различия, например, между японцами и сиамцами (тайцами), но это различие меньше, чем между европейцами и людьми Востока в общем; отправиться из Франции в Марокко — это почти что как путешествовать на другую планету. Тот факт, что коллектив, который в общем более активен, нежели созерцателен, как европейцы, и другой, который, возможно, наиболее созерцателен в принципе — индусы — могут вместе принадлежать к той же самой белой расе, демонстрирует в высшей степени дифференцированный характер этой расы. Китаец или тибетец будут чувствовать себя намного менее чуждыми в Японии — в смысле традиционной Японии — чем индус или араб в Англии, даже в Англии Средних веков; но, с другой стороны, между индусами и арабами существуют глубокие ментальные различия. Радикальное разнообразие религий среди белых народов отражает их ментальное разнообразие, тот их характер, неуравновешенный и творческий одновременно, который в системе европейского гуманизма так легко обращается в неустойчивость и гипертрофию: средиземноморская и нордическая расы и языческая и христианская ментальность за всю свою историю никогда не прекращали сталкиваться, ибо они никогда не могли породить достаточно однородное человечество.

Здесь важно отметить, что религии, созданные жёлтой расой70, традиция Фу-Си и И-Цзин, конфуцианство и даосизм, с нею связанные, и, наконец, синтоизм, не породили существенно разные, неприводимые друг к другу цивилизации, как это сделали великие религии белой расы — христианство, ислам и индуизм, не говоря уже о греко-римском Западе, Древнем Египте и других белых цивилизациях древности. Конфуцианство и даосизм — это две совместимые ветви, исходящие из доисторической традиции и разделяющие одинаковый язык и идеограммы; что касается синтоизма, он не касается всех духовных возможностей и не является религией, а требует высшего дополнения, обеспеченного буддизмом, так что мы находим в Японии традиционный симбиоз, которому нет параллелей среди белых народов; что-то подобное можно сказать о буддизме и шаманизме в Тибете и других странах. Как бы то ни было, то, что мы хотим здесь подчеркнуть — это то, что различия между цивилизациями жёлтой расы намного меньше, чем между Западом и Востоком в мире белой расы71; как бы то ни было, большему равновесию, большей стабильности должна соответствовать меньшая дифференциация.

Жёлтая и чёрная расы отличаются от белой в отношении их жизненной силы и их меньшего ментального проявления: жёлтая раса — в сухой и светлой манере, а чёрная — в тяжёлой и влажной; по сравнению с этими двумя расами белая раса чересчур чувствительная (hypersensitive). Однако жёлтая раса, несмотря на то, что она статична, как и чёрная раса, не обладает такой же инертностью, ибо она как творческая, так и старательная. Жёлтую расу отличает как от белой, так и от чёрной её интуитивная изысканность, её артистическая способность выражения неощутимого, её бесстрастность без инертности и её равновесие, не требующее усилий; она более сухая, более непроницаемая и менее напряжённая, чем белая раса, и более лёгкая, более живая, более творческая, чем чёрная. Возможно, также можно сказать, что белый человек в своей основе поэт; его душа в то же время живая и как бы изборожденная. Жёлтый человек — в первую очередь художник, интуитивный визуализатор вещей; его психическая жизнь, как мы сказали, более ровная и статичная, и менее выдающаяся в том смысле, что вещи рассматриваются в душе, а не душа проецируется на вещи. Что касается чёрного человека, то это не интеллектуальный тип и не визуализатор, а энергичный, прирождённый танцор. Он по сути полон энергии, как жёлтый человек изысканно визуален, и обе расы более экзистенциальны, нежели ментальны, по сравнению с белой расой. Все эти выражения могут быть не более чем приближениями, ибо всё относительно, особенно в таких сложных вещах, как раса. Расу можно сравнить с целым стилем искусства со многими формами, а не с одной исключительной формой.

Жёлтый тип разделяет с чёрным то, что оба отмечены определённым экзистенциальным безразличием — не по интеллектуальной рассеянности, выходу из себя, поиску или проникновению, — хотя в жёлтом типе это безразличие интуитивное и прозрачное, а не бессознательное и страстное, как в случае чёрного типа. Мы испытываем искушение сказать, что жёлтый человек мыслит картинками, даже абстрактными, а не догадками, в то время как чёрный человек мыслит силами. Мудрость чёрного человека динамична, это метафизика силы. Отметьте весьма большую важность тамтамов у чёрных народов, которые выполняют центральную и квазисакральную функцию: это переносчики ритмов, которые при сообщении их человеческим телам приводят всё существо в контакт с космическими сущностями. Каким бы парадоксальным это ни казалось, именно в первую интеллект, а не тело негра нуждается в ритмах и танцах, и именно поэтому его дух имеет пластичный или экзистенциальный, а не абстрактный подход72; тело, как раз по той причине, что это предел кристаллизации в демиургическом процессе, представляет «бытие» в противоположность «мышлению», или «всё наше существо» в противоположность нашим относительно индивидуальным убеждениям или нашему внешнему сознанию. Рокот тамтамов отмечает, как гром с небес, голос Божественности: по самой своей природе и по своему сакральному происхождению это воспоминание о Боге, призыв как созидающей, так и разрушительной, а потому и освобождающей Силы; призыв, в котором человеческое искусство направляет божественное проявление и в которой человек также участвует при помощи танца, всем своим существом, чтобы снова обрести контакт с небесами при помощи аналогичных вибраций между материей и духом. Барабан — это алтарь, его грохот отмечает снисхождение Бога, а танец — восхождение человека73.

Возвращаясь к белой расе, мы могли бы, рискуя повториться, охарактеризовать её в терминах «экстрериоризация» и «контраст»; то, что выходит наружу, стремится к разнообразию и богатству, но также и к определённой творческой неукоренённос-ти, объясняющей, почему только белая раса вызвала к жизни большое количество весьма разных цивилизаций, как уже было указано. Далее, контрасты, которые среди белых в целом производятся во времени и одновременно, в случае Запада были произведены во время истории Европы. Добавим, что если белый человек — это беспокойный и пожирающий огонь, он также может быть — как в случае с индусами — мягким и созерцательным пламенем. Что касается жёлтого человека, то если он «вода», он может отражать луну, но также может высвободить неистовый шторм; если чёрный человек — «земля», он обладает, кроме невинной массивности этого элемента, взрывной силой вулканов74.

Каждая из этих трёх больших рас, и каждая из их больших промежуточных ветвей, производит абсолютную красоту, красоту несравнимую и в некотором роде незаменимую; это необходимо, потому что каждый из этих типов — это один из аспектов человеческой нормы75.

По сравнению с белой красотой жёлтая и чёрная красота кажутся более скульптурными: они ближе к веществу и женственности, чем белый тип — женственности, которую чёрная раса выражает теллурически, а жёлтая — небесно. В своей высшей точке жёлтая красота реализует почти нематериальное благородство, часто смягчённое цветоподобной простотой. Белая красота более личност-на и, без сомнения, менее загадочна, ибо более явно выражена, хотя именно по этой причине наиболее выразительна и также отмечена временами чем-то вроде меланхолического великолепия. Возможно, стоит добавить, что негроидный тип в своих самых возвышенных проявлениях несводим только к «земле»: он тождественен скорее ценным конкрециям76 и, таким образом, избегает своей изначальной тяжеловесности: тогда он реализует благородство, как базальт, обсидиан или яшма; это красота минерала, превосходящая страсти и пробуждающая неизменное.

На границах больших рас существует тропический тип, более или менее негроидный, проходящий как пряжа через белые и жёлтые типы в экваториальных областях; он, кажется, указывает на важную, хотя и не исключительную роль, которую играет климат в развитии чёрного типа. С другой стороны, среди других рас не найден нордический тип, так что можно заключить, что дифференциация в белой и жёлтой расах имеет своей причиной фундаментальные различия внутреннего порядка. Однако, вообще говоря, нордический темперамент противоположен тропическому темпераменту: за пределами Европы и её этнических влияний первый представлен североамериканскими индейцами — чей тип интровертен и только немного чувственен, а последний — особенно дравидами и малайцами.

Изысканное и неистовое искусство барабанного боя или танца — это невинная гордость или гордая невинность обнажённого тела в обоих полах — всё это черты, связывающие африканцев с дравидами и балийцами, за исключением того, что среди балийцев гамелан — инструмент монгольского типа — замещает афро-индийский барабан. Как и в случае с чёрным населением Африки, такова также и душа тропических азиатов в этом вопросе — хотя и в меньшей пропорции и на священной основе, здесь есть что-то от земного элемента, что-то от его плодородия, его чувственности, его радости и тяжёлого безразличия.

* * *

В соответствии с распространённой, но ошибочной идеей, существует итальянский, немецкий, русский «тип» и так далее; на самом же деле каждый народ представляет собой набор типов, весьма отличающихся друг от друга и обладающих неравной важностью, но все они характерны для этого народа. Далее, существуют типы, которые также можно найти среди других народов этой же расы; и, наконец, на них накладывается один или больше психологических типов. Например, в наборе типов, типично японских, одно лицо может быть намного ближе к китайскому типу, нежели к другим японским лицам; таким же образом среди каждого народа белой расы можно найти головы, которые можно описать как «европейские», или «арабские», или «индийские»; что касается «стиля мышления», то всегда действенна психологическая значимость.

Похожая ошибка, гораздо более распространённая, ибо она связана с политическими убеждениями и гордостью за родную землю, — это путаница народа с государством, в котором живёт большинство, и вера в то, что группы, случайно оказавшиеся за границами этого государства, составляют другие народы. Таким образом, только жители Франции — включая группы, чуждые французскому народу — называются «французами», и только жители Германии — «немцами»; люди больше не говорят, как когда-то, о «Германиях». Мысль о том, что валлоны отличаются от «французов» — как раз этот случай, будто бы нормандцы не отличаются от гасконцев или некоторые немцы (или, скорее, «жители Германии») на юге не отличаются от пруссаков больше, чем от эльзасцев или немецкоязычных швейцарцев (аллеманское племя, разделённое несколькими политическими границами, как случилось и с баваро-австрийским племенем). Регионалисты часто ссылаются на различия в менталитете по вторичным причинам, преувеличивая их важность; они забывают не только то, что внутри каждой страны гораздо более сильные различия существуют между различными церквями, политическими партиями, культурными уровнями и так далее, но также и что политический менталитет может меняться от одного поколения к другому. Таким же образом зачастую определённому народу или его самостоятельной части приписывается миролюбие просто потому, что у них нет причин вести войны, или они не в состоянии это делать, или потому что они воюют только с «цветными народами» и так далее; но заблуждениям такого рода нет конца.

Что касается этнических менталитетов внутри Европы, не будет преувеличением сказать о латинской рациональности и германской художественности: говоря в общем, аргумент может быть обращён или главным образом к рассудку, или к воображению в соответствии с тем, предназначен он для французской или немецкой аудитории. Эти черты могут быть хорошими качествами — действи-тельно, было бы невежливо упрекать какого-нибудь рейнского мистика за его спиритуализированное воображение — как они могут быть и недостатками, и в последнем случае мы говорим, что рационализм, как чувственный и лишённый воображения, или, другими словами, деспотический и стерильный, имеет не бульшую ценность, чем несдержанное и чувственное воображение; нас подмывает сказать, что если для среднего француза роскошь — это безрассудство, то для немца безрассудство — это роскошь. Лафонтен отличал французов от испанцев, говоря о гордости так: «наша гордость намного глупее, а их гордость — намного безумнее». Что касается языка, то известно, что латинские слова «обозначают», в то время как слова германских языков «воссоздают», так что в последнем случае часта ономатопея: латинский различает, разделяет и изолирует, в то время как германские языки, «бытийные» и символичные, заново воссоздают вещи и говорят о качествах. Дальнейший пример ментальных различий предоставляет немецкий или готический шрифт, хорошо выражающий то, что германский, и особенно немецкий гений имеет из художественных, «растительных», тёплых и душевных качеств (как демонстрируют такие слова, как traut, heimatlich и geborgen), в то время как латинские буквы в своей минеральной холодности и геометрической простоте выражают ясность и в чём-то лишённую воображения точность римлян. Важность готических символов в Средние века идёт рука об руку с германским влиянием, с которым боролось Возрождение и которое заново утвердила Реформация в своём стиле. Средневековые города северной Европы с их узкими домами, часто неправильные по форме с отделкой, похожим образом выражают то, что в одно и то же время является интимным и воображаемым в германской душе.

* * *

В искусстве белый человек, или в любом случае человек Запада, склонен отделять человека от природы, даже противопоставлять его ей; жёлтый человек остаётся в природе, которую он одухотворяет и уничтожает, так что его жилища всегда сохраняют что-то от духа леса, и это верно даже для индуизиро-ванных индокитайцев, у которых индусская перспектива оказалась интегрирована в монгольский способ рассмотрения и чувства. В общем можно сказать, что материальная цивилизация жёлтой расы остаётся основанной главным образом на «бессознательном» и на природе, будучи связанной с деревом, бамбуком и гончарными изделиями, а не с камнем, которому жёлтый человек, видимо, не доверяет, считая его слишком мёртвым и тяжёлым в качестве материала77. С другой стороны, ничего не является настолько далёким от гения жёлтой расы, чем мускулистая и драматичная нагота людей Запада78; жёлтый человек видит изначальную и небесную возвышенность не в человеческом теле, а в девственной природе: божества жёлтой расы подобны цветам, их лица — как полная луна или лотус; даже небесные нимфы буддизма сочетают свою наготу, остающуюся полностью индуистской по её выраженной сексуальности и ритму, с подобной цветам изяществом, приобретённой ими у духа жёлтого человека. В искусстве жёлтого человека безмятежность Будд и полупрозрачность ландшафта обозначают качества выражения, которых не найти в той же степени нигде больше; качества, противоположные мучительному гению белых народов Европы. Дальневосточная живопись обладает воздушной изысканностью, неповторимым очарованием незаметного и изощрённого взгляда; но, в качестве компенсации, присутствие драконов, духов и демонов добавляет в искусство Дальнего Востока динамичный и яркий элемент.

Несмотря на прямые или зависящие от обстоятельств аналогии с западным рыцарем, японский герой79 сохраняет лаконичное качество монголоидной души, но это компенсируется лирическим качеством, которое определённо активное, хотя оно остаётся скорее видимым, нежели звуковым по своему характеру, и всегда черпает вдохновение из природы. Самурай немногословен и проницателен, он не забывает, даже в самые возвышенные моменты, ни о практическом смысле, ни о любезности; у него есть импульсивность, холодная дисциплина и утончённость как художника, так и созерцателя дзен; классический театр представляет его как своего рода небесного насекомого, чьи ошеломляющие прыжки и иерархическая жёсткость действительно далеки от героя греческой или шекспировской драмы. В душе жёлтого человека, которой дано мало красноречия, малейшая вещь раскрывает её тайное величие: цветок, чашка чая, ценное и искреннее прикосновение; величие как бы заранее существует (preexists) в вещах, в их изначальной истине. Это также выражено в музыке Дальнего Востока: пронзительные звуки, создающие капли, как пена одинокого водопада в своего рода утренней меланхолии; удары гонга, как дрожь медной горы; ритмичные мелодии, поднимающиеся из глубины природы, но также и из священного источника, из могилы и золотого танца богов.

Хотя и с оговорками, нам, возможно, стоит здесь вернуться к аналогии, установленной выше между тремя основными или «абсолютными» расами и тремя видимыми элементами80, соотнеся их с индийской теорией о трёх космических тенденциях — гунах. Индусы относят огонь, поднимающийся и порождающий свет, к восходящей тенденции — саттва; воду, прозрачную и распространяющуюся вертикально — к расширяющей тенденции — раджас; и землю, тяжёлую и тёмную, к нисходящей или застывающей тенденции — тамас. Нестабильная природа восходящей тенденции объясняет как греко-римские, так и современные отклонения: то, что является интеллектуальным проникновением и созерцательностью среди индусов, стало ментальной гипертрофией и изобретательностью у людей Запада; в обоих случаях акцентируется мысль в широком смысле, но результаты диаметрально противоположны. Белая раса умозрительна (speculative) как в истинном, так и в ложном смысле: она сильно повлияла на дух других рас — не только при помощи брахманизма, буддизма, ислама и христианства, но также и при помощи современных отклонений, хотя и не испытала обратного влияния, за исключением, возможно, самого лёгкого. Жёлтая раса созерцательна (contemplative), но она не подчёркивает диалектические элементы, не имеет необходимости в облечении своей мудрости в сложные и весьма изменчивые умственные процессы: эта раса дала жизнь даосизму, конфуцианству и синтоизму; она создала письменность, уникальную в своем роде и оригинальное, глубокое и мощное искусство, но она не определила жизнь ни одной чуждой цивилизации; она получила сильный толчок от буддизма, мудрости по происхождению не жёлтой — хотя, конечно, расовой бывает не сама мудрость, а человеческий посредник Откровения, — наложив на эту традицию отметку собственного мощного и утончённого гения81. Завоевания жёлтых народов смывали всё на своём пути, как прилив, но не преображали своих жертв, как завоевания белых людей82; жёлтые расы, какова бы ни была их порывистость, «сохраняют», как вода, а не «преображают», как огонь; в качестве завоевателей они позволили растворить себя в покорённых народах чуждых цивилизаций. Что касается чёрной расы, она, как уже было сказано, «экзистенциальна», и это объясняет её пассивность и отсутствие склонности распространяться, даже в рамках ислама; но эта характеристика становится качественной и духовной из-за вмешательства созерцательного элемента, глубоко укоренённого в каждом человеке, устанавливающем ценность всякому естественному решению.

Также можно сказать, что белая и жёлтая расы, насколько они соответствуют огню и воде, встречаются в воздухе. У воздуха есть качества лёгкости (саттва) и подвижности (раджас), в то время как огонь характеризуется яркостью (саттва) и жаром (раджас), а вода — текучестью (раджас) и весом или пассивностью (тамас); но в огне также есть разрушающее действие (тамас), а в воде — прозрачность (саттва). Таким образом, в какой степени в жёлтой расе господствует «прозрачность» (в её созерцательности и искусстве, в котором это качество материализуется), она становится «ближе к Небесам», чем белая раса, которая в такой же степени принимает аспект разрушительной силы (тамас). У земли два аспекта — тяжесть или неподвижность (тамас) и плодородие (раджас), но также при помощи минералов к ним добавляется светоносная возможность, которую можно назвать «кристалличностью» (саттва): духовность чёрных людей часто имеет статичную чистоту и обращает к своей выгоде всё, что чёрная ментальность содержит из стабильного, простого и конкретного. То, что является инертностью (земля) в чёрном человеке, становится равновесием (водой) в жёлтом человеке, и одна из наиболее поразительных черт этой расы — способность балансировать между крайностями. Что касается нестабильности (огонь) белого человека, то значительно то, что индусы нейтрализовали её при помощи кастовой системы, чтобы избегнуть возникновения опасности отклонения, наследственной в огненном космической качестве (саттва)83. Среди семитов и европейцев, на которых повлиял семитский дух, эта нестабильность компенсирована религиозным догматизмом84. У эфира есть внутреннее качество принципиальной неизменности (саттва) и внешние аспекты видоизменения (раджас) и уплотнения (та-мас); в этой игре аналогий он представляет изначального человека или же — при помощи происхождения — человека как такового. Эта «алхимия» не покажется странной нашим постоянным читателям, и превыше всего покажет им — если такая демонстрация нужна, — что в каждой расовой определённости есть положительный аспект, который в случае необходимости может нейтрализовать пагубный аспект.

Во всяком случае, если белая раса может заявлять о своего рода превосходстве, то это только из-за индусов, кото-рые в некотором роде увековечивают изначальное состояние индоевропейцев, и, в более широком смысле, белых людей в целом. Индусы могут превзойти любую другую группу людей по своей созерцательности и из-за неё — по метафизическому духу; но жёлтая раса, в свою очередь, гораздо более созерцательна, чем западная ветвь белой расы, и это делает возможным, при общем взгляде, говорить о духовном превосходстве традиционного Востока, белого или жёлтого, также включая в это превосходство мессианскую и пророческую перспективу семитов, параллельную арийской перспективе аватар. Все эти факты сейчас находятся под вопросом из-за современного духа, который в состоянии так пошатнуть или опрокинуть все ценности, что естественная склонность к духовности может потерять всю свою эффективность, и новая духовность может в итоге реализоваться в той части, где её меньше всего ожидают. Это снова заставляет подчеркнуть обусловленную природу всего наследственного превосходства: если принимать во внимание роль, сыгранную религиозными и идеологическими влияниями, а также взаимодействие компенсаций как во времени, так и в пространстве; если наблюдать, к примеру, что некоторая группа, считавшаяся варварской, может неоспоримо превосходить другую группу, считавшуюся цивилизованной (не говоря о возможности личного превосходства индивидов любой группы), то нужно признать, что вопрос о расовом превосходстве на практике бессмысленен.

* * *

Из всего того, что было сказано выше, можно вывести, что для нас стоит не вопрос «В чём состоит наше расовое наследие?», а скорее вопрос «Что мы делаем с этим наследием?». Говорить о расовой ценности для индивида достаточно бессмысленно, ибо существование Христа или доктрины Веданты ничего не добавляет к ценности белого человека с низкой природой, как варварство определённых африканских племён никак не умаляет чёрного человека с душой святого; а что касается эффективной величины — не расы, а этнического атавизма — это вопрос духовной алхимии, а не научных или расистских догм.

В одном из аспектов метафизическая причина существования рас состоит в том, что различия не могут быть только качественными, как в случае с кастами. Различия могут и должны проявляться «горизонтально», с точки зрения просто способов, а не сущности. Не может быть только различия между светом и тьмой, должны существовать и различия в цвете.

Если каждую касту в некотором роде можно найти среди других каст, то же можно сказать и о расах по тем же причинам, при этом не касаясь вопроса о расовом смешении. Но кроме каст и рас, также существуют четыре темперамента, которые Гален относит к четырём чувственным компонентам, а также астрологические типы, связанные с планетами нашей системы. Все эти типы или возможности присутствуют в человеческой субстанции и составляют индивида, определяя его разными способами: познать аспекты человека — это способ лучше узнать самого себя.

Расы существуют, и их нельзя игнорировать, тем более что время, когда мир был разделён как бы на закрытые вселенные, подошло к концу и с ним — право на чисто условные упрощения; в любом случае, важнее всего понять, что расовая обусловленность может быть только относительной; человек определяется ей, не переставая быть человеком.

Современное движение к единообразию, заставляющее мир становиться всё меньше и меньше, кажется, способно смягчить расовые различия, в любом случае, на уровне мышления, не говоря уже об этническом смешении. В этом нет ничего удивительного, если подумать о том, что эта стандартизирующая цивилизация, основанная на чисто земных нуждах человека, противоположна любому высшему синтезу. Человеческая животность обеспечивает в принципе достаточно хрупкую почву для взаимного понимания и благоприятствует разрушению традиционных цивилизаций под знаком количественной и духовно пустой «культуры». Но факт зависимости от того, что даёт человечеству «низкоуровневую солидарность», предполагает отделение масс, интеллектуально пассивных и несознательных, от элит, которые законно их представляют и вследствие этого также воплощают как традицию, насколько она адаптирована к данной расе, так и дух этой расы в самом высоком смысле85.

Давайте используем возможность вставить здесь вместе с этими мыслями о расах и связанные с ними некоторые замечания о противоположности — истинной или ложной — между Западом и Востоком. В первую очередь, в обоих случаях наличествует внутренняя оппозиция между священным наследием и всем иным, активно или пассивно уводящая от этого наследия; это показывает, что различие между Востоком и Западом не является абсолютным, что есть «западный Восток», как был — и, возможно, есть в определённых пределах — «восточный Запад», как на горе Афон или в другой относительно изолированной ситуации. При рассмотрении Востока, таким образом, если мы хотим избежать запутанных противоречий, мы должны начать с различения между людьми Востока, которые ничем или почти ничем не обязаны Западу, и имеют всякое право и причину противостоять ему, и теми, кто, наоборот, обязаны Западу всем (или же полагают так), но также часто проводящими своё время, подсчитывая преступления европейского колониализма, будто бы только европейцы завоёвывали другие страны и эксплуатировали другие народы. Бессмысленная спешка, с которой вестернизированные люди Востока всех политических цветов стараются вестернизировать Восток, доказывает без вопросов, что они сами убеждены в превосходстве современной Западной цивилизации — той самой цивилизации, что породила колониализм, культ машин и марксизм. Немногие вещи столь же абсурдны, как антизападничество тех, кто сам вестернизирован. Нужно сделать выбор: или эта цивилизация достойна усвоения, в каковом случае европейцы — это сверхлюди, заслужившие неограниченную благодарность, или же европейцы — это злодеи, заслуживающие презрения, и тогда они и их цивилизация связаны воедино, и подражать им нет никакого смысла. Но на практике Западу в полной мере подражают, причём искренне — даже в его наиболее бессмысленных капризах. Совершенно не ограничиваясь современными вооружениями для целей законной защиты или оборудованием экономических средств, способными справиться с ситуацией, созданной перенаселением, что само по себе частично вызвано биологическими преступлениями современной науки, восточные нации заимствуют саму душу антитрадиционного Запада, доходя до того, что ищут в религиоведении, психоанализе и даже сюрреализме ключи к вековой мудрости Востока. Одним словом, они верят в превосходство Запада, но упрекают людей Запада за подобную веру.

Давайте оставим этот парадоксальный аспект современности и обратимся к вечной душе Азии и Африки. В глазах человека Востока, оставшегося верным традициям, более отвратительным, чем другие притеснения, которые в физическом отношении были более жестокими, западный колониализм делают именно эти характеристики, которые обнаруживаются только в современной цивилизации: во-первых, материализм, не ограниченный только физической сферой, но претендующий и на область духа — материализм де-юре и не только де-факто; во-вторых, смешение лицемерия86 и вероломства, исходящего из материализма; и, в-третьих, тот факт, что всё сделано банальным и уродливым; но превыше всего это политическая непреодолимость и культурная неассимилируемость, дарованная белому человеку — в условном смысле слова — как невиданному ранее типу, как если бы это был нечеловек или «марсианин»87. Ни монголы, ни мусульмане не демонстрировали такого странного антитрадиционного духа; их военная сила не была абсолютной; монголы превратились в китайцев, другие монголы были ассимилированы исламом или, на западе, христианством. Жажда захватов мусульман подошла к естественным пределам, но более важно то, что исламская ментальность была традиционной и в своих глубочайших тенденциях совместимой с индуизмом: мусульманская духовность даже смогла дать новый стимул вайшнавскому мистицизму, как буддизм смог несколькими веками ранее оживить определённые аспекты индийской духовности. Самое малое, что тут можно сказать — это то, что современный дух не включает ничего такого рода, и что западная угроза самым священным вещам Востока, наоборот, не знает предела, как это точно доказано антитради-ционным духом «младоазиатов» или им подобных — современным стремлением Востока к самоубийству.

Для «нового поколения» главным унижением является слабость, и, таким образом, открытость для колонизации; слабость часто рассматривается как синоним традиции, как если бы при оценке западной силы или интерпретации традиционных ценностей вопрос истины и не поднимался. Что даёт силу, полагают они, то и истинно, даже если это ввергает в ад; древнюю коррупцию сменяет гневное и даже дьявольское достоинство — они «освободят» народ, даже ценой того, что придаёт смысл его существованию, и с готовностью воспримут идею «мы должны идти в ногу со временем», как если бы существовал императив, требующий от человека отречься от своего интеллекта, или разрешающий ему сделать это. Если заблуждение неизбежно, то таким же образом неизбежна и интеллектуальная оппозиция ему; и это не говоря уже о вопросе, что может быть уместно или эффективно в настоящее время. Истина — это благо, не потому что она уместна или очевидно эффективна, но потому что это истина, не забывая, что истина совпадает с реальностью и, следовательно, vincit omnia Veritas88.

Все эти соображения вызывают к мысли разочарование, которое чувствуют некоторые люди, когда они видят, как легко гибнут вековые традиции, несмотря на созерцательный менталитет соответствующего народа — менталитет, который, как они полагали, предоставляет твёрдые гарантии. Но здесь забывают о двух вещах: во-первых, существуют не только созерцательные люди Востока и «активные» люди Запада; также существуют, каким бы ни был традиционный порядок, как духовные, так и мирские люди. Во-вторых, только меньшинство в любой цивилизации сознательно и активно участвует в духе традиции, большинство же остаётся более или менее «неразвитым», то есть открытым к влияниям — неважно какого рода. Хорошо известно, как легко многие индусы, малайцы и китайцы принимали такую чуждую для них духовную форму, как ислам, и это доказательство определённого отстранения от их родных традиций. Когда к этому отстранению или пассивности, в зависимости от случая, присоединяется материалистический и мирской дух (Бог знает, как много людей Востока могут на самом деле быть материалистами), не стоит удивляться, когда отказываются от традиций и принимают материалистические идеологии. Земные интересы в широком смысле, любовь к удовольствиям или жадность, или, вкратце, переоценка вещей этого мира, всегда была открытой дверью к заблуждению; интеллектуальная способность далека от того, чтобы быть абсолютным критерием и гарантией. Здесь нужно добавить, что духовное меньшинство, сознательно и активно принимающее участие в традиции, нужно искать на каждом уровне общества, и это тождественно тому, что пассивные, несознательные и мирские люди также находятся везде.

По аналогии мы хотели бы сказать следующее: какими бы ни были недостатки современного человека, нельзя сказать, что не имеет никакого превосходства над древним, даже в чисто условном и виртуальном смысле: если бы западный человек сегодня осознал все окружающие его заблуждения и если бы он мог вернуться в Средние века, или жить в неважно каком полностью традиционном мире, и принять его способ мышления и действия, даже тогда, несмотря ни на что, он никогда бы не стал в полной мере средневековым человеком: он сохранил бы отпечаток опыта, неведомого большинству прочих людей. Здесь мы имеем в виду особое критическое чувство, которое развилось только благодаря препятствиям, и которого не знает традиционный мир, потому что определённые препятствия никогда здесь не появляются; некоторые функции интеллекта едва ли участвуют где-либо, за исключением борьбы и разочарования. В традиционном мире определённая тенденция к преувеличению и сопровождающих его нелогичностей, а также к обманчивым предрассудкам неизбежна, и объясняется как раз слишком тесным характером идей и вкусов; другими словами, у древнего человека есть пределы его существа, в которых он никогда не страдал, как есть вещи, которые он никогда не подвергал сомнению. Человек создан таким образом, что он никогда не реализуется в пределах своих возможностей, за исключением принуждения, в противном случае он был бы совершенным; где нет тормоза, там есть преувеличение и бессознательность. Если то, что было сказано, нельзя применить к избранным сосудам древней мудрости, это всё же приложимо к обычным людям, и именно они обязательно оставляют свой отпечаток на всей цивилизации.

В завершение давайте вернёмся к вопросу о расе: если этнические различия только лишь слишком часто обеспечивают иллюзорные мотивы для ненависти, в более нормальных условиях они включают и причины для любви: под этим мы имеем в виду, что у иных рас есть что-то дополнительное по отношению к нам, но в принципе ничего не «отсутствует» ни у нас, ни у них. Конечно, было бы бессмысленно любить всю расу или некоторых индивидов просто потому, что они принадлежат к другой расе; но ясно, что нельзя понять конкретной расовой красоты без понимания и, следовательно, «любви» к той расе, которая составляет её субстанцию — не более чем можно любить женщину, не любя женский пол — и это тем более верно на уровне души: качества, делающие отдельного человека достойным любви, в то же самое время делают таковым дух расы. В конечном итоге любить можно только Себя (Self), ибо во вселенной некого и нечего больше любить; и человек иной расы, если он соответствует нам по аналогии и дополнительности, — это в некотором роде забытый аспект нас самих, и, таким образом, также как бы заново открытое зеркало Бога.

Юлиус Эвола

УКАЗАНИЯ ПО РАСОВОМУ ВОСПИТАНИЮ

ВВЕДЕНИЕ

Само название этой работы ясно говорит о русле, в котором она написана, и о её цели.

Здесь нет абстрактного научного изложения расовой теории, а также представления различных расовых доктрин. Впрочем, что касается этой темы, нам пришлось бы только повториться, потому что мы уже выполнили эту задачу в нашей книге «Миф крови», вышедшей в издательстве Hoepli.

Мы также не желаем начинать подробное критическое рассмотрение основных идей как биологического, так и философс-ко-духовного расизма, потому что читатель может найти наши выводы по этому вопросу в одном из других недавних наших произведений под названием «Синтез расовой доктрины», также вышедшем в издательстве Hoepli. Что же касается общей характеристики некоторых исторических и традиционных перспектив, связанных с проблемами расы и «арийства», то её всегда можно посмотреть в нашем основном произведении «Восстание против современного мира», вышедшем в том же издательстве.

В настоящей работе перед нами стоит особая задача: это не абстрактное изложение в качестве основы общей «инструкции» и источника информации, а также и не углубление в доктрину. Скорее это уточнение идеи — в смысле также и «идеи-силы», — стоящей перед воспитателем, что касается и расизма, его истинной задачи. Это простые, но ясные и насыщенные привлекательной силой понятия, способные подействовать на душу молодёжи (что лучше, чем воздействие только лишь на их интеллект), содействовать определённому формированию их воли и определённой ориентации их лучших призваний.

Воспитатель должен придавать большое значение тому, что касается по сути политической и этической ценности расовой теории в фашизме, а также и в фашистской школе. Он должен подчёркивать, что раса, о которой мы говорим, сильно отличается от той расы, о которой вчера могли говорить биология и антропология. Наш расизм в значительной степени выходит за пределы этих дисциплин, которые — по крайней мере, в последних формулировках — в своём позитивистском и сциентистском духе, по самой своей сути, напротив, находятся в решительном контрасте с истинной расовой идеей. Истинный расизм больше, чем специальная дисциплина — это образ мысли: таким образом, он проникает также и в те области, которые, согласно общему мнению, и прежде всего согласно так называемым «интеллектуалам», казалось бы, не должны иметь ничего общего с проблемами такого рода.

Муссолини заявил буквально следующее: «Пусть все знают, что и в расовом вопросе мы стремимся идти по прямой дороге». Также, намекая на известные инсинуации, он добавил: «Говорить, что фашизм подражал кому-то или чему-то, просто смешно».

Всё же нельзя скрыть, что, несмотря на эти слова, за этот более чем двухлетний период официального занятия фашизмом расистской позиции был сделано очень мало. И причины этого во многом сводятся к следующим.

В первую очередь, существует указанное предположение, что расизм исчерпывается разделом естествознания, по конъюнктурным причинам, и даже при наличии возможности (как, например, относительно еврейской проблемы) нужно указать ему определённое место, ненамного шире того, которое ему обычно следует занимать, вместе с другими существующими дисциплинами.

Во-вторых, многие питали и до сих пор питают подозрение, что расизм — это импортный товар, имеющий мало общего как с серьёзной культурой, так и с нашей традицией, знаменитой «латинством», а не «арийством», универсализмом, а не обусловленностью, определённой расой.

И, наконец, это техническая причина, касающаяся некомпетентности и недостатка подготовки. По различным причинам расизм в Италии до сих пор был прежде всего предметом пропаганды, доверенной некомпетентным людям, внезапно проснувшимся расистам или антисемитам, у которых лозунги заменяли принципы и серьёзные знания.

Эти причины застоя должны быть устранены. И нужно убедиться самим и убедить других, что расовая идея, далёкая от того, чтобы быть вспышкой энтузиазма, которая почти была таковой в своё время, учитывая, что сегодня совсем иные настроения, имеет своё определённое будущее, и не только по внутренним причинам, но также и по историческим — связанным с эпохой, в которую мы движемся: так, как мы продемонстрировали в другом месте.

Так вот, для реального прогресса в области расизма нужна прежде всего надежда на формирующее и обучающее действие, развивающее новые поколения — как в кадрах молодёжных организаций партии, так и в школах. Не нужно питать иллюзии относительно эффекта простой журналистской пропаганды на публику, которая, как наша, в этой области неподготовлена, если вообще не скептична. Таким же образом нельзя требовать, чтобы элементы, уже выкристаллизовавшиеся в определённых взглядах и в некоторых умственных привычках, смогли бы изменить искренние ориентации и внедрить идеи — либо слишком новые, либо те, которым вчера часто противодействовали или препятствовали.

Напротив, в основном нужно рассчитывать именно на новые поколения: новые поколения как воспитателей, так и учеников. И, повторяю, речь идёт по сути о формировании образа мыслей и чувствительности, а не об интеллектуальных схемах или о классификациях из области естествознания.

Именно в порядке этого мы написали настоящую работу, в которой мы хотели бы подать в самой живой и непосредственной форме смысл основных идей, которые нужно использовать для того, чтобы объединить основные взгляды этики и, вообще, мировоззрения фашизма с расовой ориентацией. Тех читателей, которые хотели более глубоко исследовать тот или иной из различных аргументов, мы отправляем как к нашим произведениям, уже упомянутым в начале, так и работам тех авторов, что здесь нам будет нужно упомянуть.

1. ЧТО ТАКОЕ РАСА?

Что такое раса? Вот некоторые наиболее распространённые определения: «раса — это живое единство индивидов общего происхождения, обладающих идентичными физическими и духовными признаками» (Вольтман); «это группа людей, которая по свойственному ей сочетанию физических признаков и душевных качеств отличается от любой другой и всегда воспроизводит только себе подобных» (Гюнтер); «это наследственный тип» (Топинар); «это род, определяемый идентичными группами генов (то есть наследственной потенциальностью), но не внешней морфологической схожестью людей» (Фишер, Ленц); «это группа, определяемая не по факту обладания теми или иными духовными или физическими признаками, а по манере поведения, выражающейся через них» (Клаус).

Мы привели эти определения не наугад. В их расположении можно проследить определённое развитие, соответствующее развитию самой расовой теории за последние годы. Первоначально раса определялась через призму антропологической концепции. Эта концепция уже больше не была «наукой о человеке вообще» в старом, этимологическом смысле. Она стала особой естественной наукой, рассматривающей человека только лишь с точки зрения признаков, характеризующих человека как биологический вид, один среди многих других.

Таким образом, сначала имелась лишь чисто натуралистическая и описательная концепция расы, наподобие того, как описывались различные виды животных и растений. Таким же образом по проявлению опредёленных повторяющихся признаков, которые в основном были физическими, соматическими, классифицировались по различным категориям и люди. Определяющими расу считались очевидные общие признаки, отмеченные у большинства индивидов, то есть лишь чисто «статистические» и количественные критерии.

В начале развития современной антропологии научные исследования основывались на самых заметных внешних признаках: цвете кожи, волос и глаз, росте, чертах лица, пропорциях и форме черепа. Одним из первых шагов было внедрение измерений — определялись численные значения пропорций тела, измерялись головные указатели и лицевые углы. Описания пытались «сделать точными» при помощи численных формул. Обращались и к психологии: пытались выделить черты, которые в силу своей повторяемости соответствовали — или предположительно соответствовали — различным группам людей.

Ещё на раннем этапе своего развития антропология принимала во внимание элемент наследственности. После того, как были выявлены морфологические различия, существующие между живыми людьми, естественно предположить постоянство этих различий как у родителей, так и у потомства. Однако особую важность элемент наследственности приобрёл в антропологии в последние годы в связи с феноменом собственно расизма. Именно с последним связаны приведенные выше определения Топинара, Ленца и Фишера. Для современного расизма теория наследственности является фундаментальной. Утверждается, в противоположность концепциям старой антропологии, что раса должна определяться не всеми признаками или параметрами, характеризующими данную группу людей, а только теми, которые могут передаваться по наследству.

Но это не всё. После того, как установлены некоторые внешние модификации (их также называют паравариациями), которые могут по каким-либо причинам проявиться в данном типе, но не передаются по наследству, формулируется фундаментальное различие между генотипом и фенотипом. Генотип — это, так сказать, потенциальность: это сила, порождающая определённый тип или серию типов, которые могут варьироваться лишь в определённых пределах. Внешняя форма (внешняя в широком смысле, поскольку теория наследственности применительно к человеку учитывает не только морфологические характеристики, но также и склад психики), которую порождает в каждом конкретном случае данный генотип, в реальности может варьироваться и, очевидно, отходить от первоначального типа до неузнаваемости. Эта внешняя форма называется фенотипом. Можно констатировать, что у природных видов модификации, относящиеся к фенотипу, не затрагивают главного. При внешних (субъективных или обусловленных средой) влияниях поведение потенциальности генотипа можно сравнить с поведением эластичной материи: кажется, что она теряет — до определённой степени — свою форму, но она снова принимает её, когда в процессе развития последующих поколений перестают действовать факторы, породившие изменения. Типичный пример можно привести из растительного мира: при нормальной температуре растение «китайская примула» даёт красные цветки, а в более тёплой среде — белые. Это растение встречается в теплицах, и если семена посажены в тёплой среде, они дают серию новых растений, всегда имеющих белые цветы. Но из посаженного при нормальной температуре и в обычной среде семени вырастает растение с красными цветками, как у его предков. Следовательно, вариации фенотипа не имеют существенного значения, они являются преходящими и иллюзорными. Потенциальность сохраняется в целости в соответствии с первоначальным типом.

Следовательно, наследственные (и, в соответствии с новейшими концепциями, «расовые») признаки — это не внешние формы сами по себе, а потенциальности, постоянные типы реакции, различные в зависимости от обстоятельств, но всегда подчиняющиеся определённым законам.

Такова основа современной расовой концепции. Вышеприведенное определение Клауса — основоположника того, что получило название психоантропологии, идёт ещё дальше и констатирует определённое «одухотворение» генотипа: сущность расы нужно искать в «стиле», в способе существования. Здесь раса становится своего рода постоянной «линией», которая выражается не только посредством ряда физических признаков (то есть посредством расы тела), но также и в манере проявления различных психических качеств или черт, как мы поясним в дальнейшем. На основе этого наследственного стиля определяется некая группа людей — группа, которая по отношению к другим различным группам с иным стилем соответствует понятию «раса».

2. ВНУТРЕННИЙ СМЫСЛ РАСЫ

Если при этом ознакомиться с последними расовыми исследованиями, то видно, что в них ещё не вышли за пределы абстрактных определений, и ничего не говорится относительно того, что раса должна непосредственно значить сегодня для индивида и что надо понимать под «расовым сознанием». Но здесь находится фундаментальное положение, в отношении которого нужно обратиться к непосредственному опыту.

Выражение «породистый человек» (дословно «человек расы», un uomo di razza) появилось не сегодня и не вчера. В общем, оно относится к аристократической идее: из массы простых и посредственных индивидов выделялись «люди расы», то есть существа высшие, «знатные». Такая знать (этот пункт хотелось бы подчеркнуть) необязательно соответствует «геральди-ческому» значению этого слова — чистые и здоровые деревенские или народные типы могут производить такое же впечатление «породы», как и представители настоящей аристократии. Это вовсе не случайно: как среди знати определённые внутренние традиции смогли защитить чистоту крови, так особые благоприятные условия, существовавшие в деревне, на природе, здоровые занятия и обычаи смогли дать сравнимые результаты в среде людей другого класса, отличных от аристократии.

Не только слово «раса», но и слово «кровь» имело чёткое и живое значение, существенно отличающееся от сегодняшнего, имеющего научный и биологический характер. Например, говорят: «Хорошая кровь не способна соврать». Существует выражение «инстинкт крови». Есть «кровавые оскорбления»; ситуации, когда «кровь» бунтует. Что означает всё это? В глубинах человеческого существа, вдали от области абстрактных концепций расы, от словесных рассуждений и условностей, порождённых жизнью в обществе, существуют инстинкты, обладающие определённой формой, а также возможность непосредственных и абсолютных реакций, которые для человека «расы» являются нормальными, в то время как у обычного человека, напротив, всё это проявляется лишь эпизодически — в крайних случаях и при очень серьёзных испытаниях.

Идёт ли здесь речь об импульсах, относящихся исключительно к животной и биологической жизни? Утверждать подобное было бы непродуманно. Силы, о которых мы говорим, инстинкты человека «расы», далёкие от того, чтобы быть продолжением животных инстинктов, часто противоречат им, накладывая на жизнь высшие нормы, делая естественной и спонтанной вещью как подчинение определённой «наследственной линии», так и определённому стилю господства, внутреннего напряжения, самоутверждения. С животными инстинктами реакции расы объединяет только их непосредственный и точный характер: они не основываются на рациональном мышлении или на интеллектуальных соображениях; наоборот, они являются спонтанными, и в них проявляется вся полнота личности человека. Не только это: они имеют место и в сфере интеллекта, поскольку проявляются также в особых и непосредственных формах восприимчивости, суждений и признания. Посредством расы и крови человек приходит к очевидным вещам, которые не обсуждаются, которые на его уровне являются такими же непосредственными, как данные, полученные здоровыми, нормальными органами чувств. Как никто не обсуждает, почему красный цвет является красным, так и у человека «расы» имеются присущие ему естественные и точные очевидные вещи в той области, в которой «современный» интеллектуализированный и деградировавший человек, наоборот, может лишь продвигаться на ощупь. Он пытается заменить утерянную способность видеть способностью осязать, призвав на помощь дискурсивный интеллект, и часто единственным результатом этого является переход от одного кризиса к другому или приём на вооружение простых конформистских критериев.