Касты и расы

КАСТЫ И РАСЫ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Данное издание содержит в себе материалы, посвящённые двум аспектам важнейшего вопроса различий между людьми: «вертикальному» делению по внутренней природе и «горизонтальному» делению по наследственным (физическим и психическим) признакам.

В качестве своего рода введения сборник начинает небольшая по объёму статья знаменитого французского мысли-теля-традиционалиста Рене Генона (1886–1951) под названием «Индийская кастовая система». Р. Генон кратко описывает кастовую систему на примере Индии, указывая, что «каста соответствует собственной природе каждого человека, то есть его глубинному призванию».

Далее эстафету принимает известный итальянский традиционалист Юлиус Эвола (1898–1974): «Кастовая доктрина» — это глава из его основополагающего труда «Восстание против современного мира» (1934).

Ю. Эвола говорит о различении и разделении, составляющими универсальный, вселенский порядок — космос, в противоположность смешению и хаосу, и демонстрирует соответствия индийской кастовой системы общественным системам других цивилизаций, в том числе европейских. Также мыслитель выделяет два главных принципа кастовой системы: следование собственной, а не чужой, природе и призванию, и воссоединение с высшим принципом посредством такового следования, действия ради действия, а не ради результатов. И если общество скатывается в безкастовый хаос «равенства», позабыв принцип «каждому своё» и становясь «обществом возможностей», оно неизбежно следует по пути упадка, что мы и наблюдаем в современной европейской цивилизации.

Следующий материал принадлежит перу гораздо менее известного в нашей стране мыслителя геноновской школы Фритьофа Шуона (1907–1998). Он называется «Смысл касты» и представляет собой главу из книги «Касты и расы» (1959).

Помимо разъяснения смысла кастовой системы и характеристики духовных типов, составляющих касты, Ф. Шуон рассматривает кастовую систему в более широком контексте, анализируя и цивилизации, в которых общественная кастовая иерархия отсутствует или почти отсутствует. Он указывает на причины такого отсутствия и демонстрирует достоинства и недостатки общественного устройства таких цивилизаций. Общество вполне может существовать без института каст; однако разница во внутренней природе людей, хотя и не является абсолютной, всё же существует. «Естественные касты могут быть уничтожены только в состоянии святости», пишет мыслитель, но «отсутствие каст во внешнем смысле <…> требует условий, нейтрализующих возможные недостатки такого отсутствия социальной дифференциации». И если даже в традиционной цивилизации главенствует принцип равенства людей перед Богом, он крайне далёк от современных идеалов «демократии». Ф. Шуон пишет: «отсутствие собственно каст в исламе и даже в наиболее далёких от индийской традиций не имеет ничего общего с гуманистическим отношением в нынешнем смысле»; «современная уравниловка — которая может называться «демократией» — означает противоположность теократического равенства монотеистических религий, ибо она основана не на богоподобии человека, а на его животной сущности и мятеже».

Далее следует ещё одна глава из классического труда Юлиуса Эволы. Она посвящена «регрессии каст» — закону исторической инволюции: переходу власти от одной касты к другой в нисходящем порядке одновременно с деградацией самих каст. Ю. Эвола подробно описывает проявления такого перехода в различных областях: в области власти, в области войны, в архитектуре, искусстве, отношении к труду, развлечениям и т. п. Если перед этим Ф. Шуон касался упадочного характера современной цивилизации лишь эпизодически, то итальянский мыслитель не жалеет слов, демонстрируя убожество современного западного общества.

Переходя от темы кастового деления к расовой теме, мы вновь встречаемся с аргументацией Ф. Шуона. «Смысл расы» также представляет собой главу из вышеупомянутой книги мыс-лителя. «Каста важнее расы, потому что дух важнее формы: раса — это форма, а каста — дух» — таково первое утверждение автора. Тем не менее, расы не являются чем-то случайным и неважным: чтобы понять смысл рас, пишет Шуон, «нужно осознать, что они происходят из фундаментальных аспектов человечества». Он анализирует духовные различия между тремя большими расами — «белой», «чёрной» и «жёлтой», связывая определённые физические и психологические характеристики и ставя в соответствие каждой расе свою стихию: «белой» расе — огонь, «жёлтой» — воду, а «чёрной» — землю.

Тему расы продолжает работа Юлиуса Эволы «Указания по расовому воспитанию» (1941).

Ю. Эвола часто обращался к расовой теме: ей посвящены труды «Миф крови» (1937), «Синтез расовой доктрины» (1941) и многочисленные статьи1. В данной работе итальянский мыслитель, в отличие от Ф. Шуона, сосредотачивает своё внимание на физических типах внутри большой европеоидной расы, которые он также именует расами, и излагает традиционное понимание расы как «породы», как идеала. В дополнение к привычной биологической расе («расе тела») Ю. Эвола рассматривает ещё и «расу души» и «расу духа». «К расе души относится всё, что сформировано в плане характера, восприимчивости, естественных наклонностей, «стиля» действия и реакции, отношения к собственному опыту. <…> Концепция «расы духа» <…> занимается не различными типами реакции человека на среду и содержанием обычного каждодневного опыта, а его отношениями с духовным, надчеловеческим и божественным миром: как они проявляются в форме, характерной для умозрительных систем, мифов и символов, а также для самого разнообразного религиозного опыта» — пишет он.

Здесь нужно подчеркнуть, что в отличие от расовых теоретиков типа Ганса Ф. К. Гюнтера и современных популяризаторов их идей, Ю. Эвола считал, что реальное соответствие между определёнными расами тела, души и духа — это вовсе не данность (по крайней мере, в современных условиях), но лишь идеал, к которому нужно стремиться. Это не врождённая черта всех людей, а своего рода привилегия цельных, гармоничных существ, которые и составляют «расу» в высшем смысле этого слова, и создание условий для их появления и увеличения в числе и должно являться главной целью расовой политики. Более того, такие расы души и духа имеют большое значение только в обществе, уже лишившегося непосредственного контакта с духовной реальностью. Уже после войны Ю. Эвола написал статью «Соображения о бесхребетном человеке»2, в которой был вынужден дополнить типологию духовных рас ещё один типом — ускользающим, или меркурианским (соответствующим символу ртути): настолько часто стали встречаться бесхребетные и в то же время беспринципные, избегающие любого постоянства и твёрдости люди, независимо от их физического типа.

Таким образом, биологический детерминизм был глубоко чужд мыслителю. Подчёркивая это, он пишет: «следует занять чёткую позицию против такого расизма, который считает все духовные способности и всю человеческую ценность простым следствием расы в биологическом смысле». Здесь и далее читателя не должно сбивать с толку широко используемое Эволой слово «расизм», которое у автора означает скорее определённую иерархию ценностей, напрямую не связанную с цветом кожи, нежели то, что понимается в широких кругах под этим термином сегодня3.

Данная работа имеет специфический характер: Ю. Эвола написал её прежде всего с практической целью популяризации расового аспекта своих идей в фашистской Италии. Поэтому он затрагивал и специфически итальянские темы: наследие Древнего Рима и «латинство» в их расовом аспекте, итальянский национализм и идеальный итальянский расовый тип. Ю. Эвола считал, что для Италии главным должно стать наследие, общее с другими народами арийского корня, а не средиземноморские и «латинские» элементы, а раса как порода имеет несравнимо большую ценность по сравнению с нацией. Как известно, надеждам мыслителя на эволюцию итальянского фашизма в нечто высшее, в том числе и посредством воспитания нового типа итальянца, не было суждено осуществиться, но его соображения по этому поводу представляют интерес и сегодня.

Завершает сборник статья Юлиуса Эволы «К вопросу о превосходстве белой расы» (1936). Эта статья была написана в качестве рецензии на книгу немецкого автора Вархольда Драшера «Превосходство белой расы», но это гораздо больше, чем просто рецензия.

Эвола связывает исторический процесс колонизации Западом остальной части планеты с процессом регрессии каст. Лишившись реального контакта с божественным, Запад выплеснул свою энергию в завоевательных экспедициях. Стремление вверх сменилось стремлением вширь. На следующем этапе кастовой деградации колонии стали рассматриваться исключительно как источники материальных богатств. И, наконец, в результате вестернизации колонии прекращают быть таковыми, становясь «цивилизованными» странами, заимствуя многие черты европейской цивилизации.

Но является ли это всё это следствием превосходства Запада? Не отрицая очевидных материально-технических достижений Европы, Эвола обращается к духовной стороне вопроса. «Нельзя по-настоящему гарантировать первенство и право какой-либо расы на абсолютное господство, если не существует предпосылок её реального духовного превосходства», — указывает мыслитель. Истинное превосходство может быть только духовным; всё остальное — лишь следствие. Но никакого реального духовного превосходства, даже перед находящимися в стадии упадка неевропейскими цивилизациями, материалистический Запад не имеет.

Всё сказанное Эволой более 70 лет назад ничуть не потеряло своей актуальности и сегодня. Какое духовное превосходство может иметь нынешний Запад — цивилизация фаст-фуда, ночных клубов и гей-парадов? За прошедшие годы кризис только усугубился. Впрочем, всё вышесказанное относится и к России: стоит лишь оглядеться по сторонам, чтобы понять, что нас окружает упадок, начавшийся далеко не вчера.

Юлиус Эвола пророчески пишет о том, что вопрос овладения «цветными» народами техникой, изобретённой белыми — лишь вопрос времени. Сегодня мы в полной мере убедились в этом — достаточно посмотреть на Китай и Индию. И хотя сегодня Запад ещё обладает неоспоримым военно-техническим преимуществом, трудно однозначно предсказать события, которые могут произойти через пятьдесят-сто лет, учитывая, с одной стороны, сложную демографическую ситуацию в Европе, и быструю модернизацию стран Азии с многочисленным населением — с другой.

Единственный шанс Запада обрести реальное превосходство состоит в том, чтобы пережить низшую точку цикла и обеспечить начало нового цикла, нового восхождения. Здесь можно полностью согласиться с итальянским мыслителем. Но каковы реальные шансы на благоприятный исход? Если новый цикл и начнётся в Европе, он вполне может обойтись без потомков нынешних европейцев. При сохранении нынешних тенденций конец Европы довольно предсказуем и может случиться по историческим меркам довольно скоро. Впрочем, простая экстраполяция текущих тенденций на будущее не всегда правомерна, и хочется думать, что шанс на новое возрождение, сколь мал бы он ни был, ещё есть.

Все материалы сборника переведены с английского языка, за исключением «Указаний по расовому воспитанию» и статьи «К вопросу о превосходстве белой расы» Ю. Эволы, переведённых с итальянского языка.

Рене Генон

ИНДИЙСКАЯ КАСТОВАЯ ДОКТРИНА

Одним из понятий, о которых современный Запад имеет слабое представление, является индийская кастовая доктрина. Предвзято перенося свои собственные общественно-экономические представления на иную почву, люди Запада яростно критикуют то, что они считают «несправедливой системой каст», как если бы она была дискриминацией общественно-экономических классов, существующей, например, в США и Европе.

На самом же деле каста соответствует собственной природе каждого человека, то есть его глубинному призванию. В Индии каста обозначается словом варна, что означает природу или особое качество личности. Никто не усомнится в том, что в одной семье существуют чёткие различия между детьми и что они демонстрируют их очень рано. Один из них, например, демонстрирует лёгкость в пении и владении музыкальными инструментами. Другой предпочитает заниматься механическими или ручными задачами. А иной, с вдумчивой натурой, легко предаётся учению. Эти различия сущностно определены и они демонстрируют склад каждого из них, составляя то, что мы называем их естественным «призванием».

В традиционной Индии целью образования было обеспечить каждого человека наилучшими средствами для того, чтобы его качества могли развиваться в полной мере с раннего возраста. Существуют четыре касты, и они основаны на критериях, не имеющих ничего общего с общественно-экономическим положением. Эти касты таковы: брахманы, кшатрии, вайшьи и шудры. Такое деление основывается на критерии иерархии, то есть на распределении качеств от наивысших — духовных — до низших, материальных.

Брахманы — это люди, чьё призвание неотвратимо ведёт их к духовной жизни. Именно их сферой полномочий является сохранение и передача метафизического и религиозного знания. Их цветом является белый, который символизирует чистоту и духовный свет (солнце). Их направление — вертикаль, восхождение. Их умственное свойство — концентрация. Их достижения транцендентны. Их символический металл — золото, так как его качества постоянны, оно не портится со временем. Они отождествляются с Золотым веком, сущностью, мудростью света, солнцем, жречеством, теократией.

Кшатрии — это люди, чьи качества заставляют их выполнять функции, связанные с управлением людьми и защитными механизмами этого управления. Короли и армии находятся в этой касте. Их символический цвет — красный, связанный с жарой, экспансией. Японский флаг — это кшатрийское представление par excellence, так же как и феодальная организация самураев. Их направление горизонтально: это экспансия. Эта каста подчиняется брахманам и поэтому, например, в Средние века королей помазывал на царство Папа Римский. Как подтверждает и даосизм, их реальная функция состоит в том, чтобы объединять небеса и землю, основывая управление в соответствии с духовными принципами. Кшатрии отражают и повелевают (в двух значениях этого слова). Они отождествляются с Серебряным веком, луной, монархией, аристократией.

Вайшьями являются те, кто естественно идентифицируют себя с торговой и промышленной функцией. Можно сказать, что это «материальные производители». Они работают в полях, сажая растения или разводя животных. Они строят дома и другие частные или общественные сооружения. Они же занимаются любыми ремеслами. Они торгуют пищей, утварью и, в конце концов, всем, что составляет материальную поддержку, обеспечивая возможность человеческой жизни и выполнение всеми своей функции. В общем, они производят и поддерживают. Их символический цвет — тёмно-зелёный или коричневый. Их отождествляют с Бронзовым веком, что и есть их символический металл (состоящий из красной меди и серого олова). Они связаны с материальным миром, землей, буржуазной демократией и сентиментализмом.

Шудры — это те, чья сущность посвящена самым разнообразным функциям тяжелого ручного труда; рабочие. Это те, чья профессиональная деятельность осуществляется при помощи личной физической силы. Они отождествляются с Железным веком, чей символический цвет — тёмно-пепельный. Ментальная черта шудр — это притяжение к внешности, к эмоциям и поверхностности. Это рабочий класс, социализм и коммунизм, царство количества.

Как можно видеть, ничто из этого нельзя сравнить с современным общественным разделением, отмеченным материальностью и представленным финансовой властью. Шудра может быть богат, в то время как брахман — совершенно беден в материальном отношении, что и происходит с определённой частотой. Существует ещё и субкаста чандала, которую характеризует отсутствие всякой квалификации. Они выполняют функции агентов разложения, распада, уничтожения. Это слепые силы, разлагающие и разложенные, беспутные, действующие повсюду и на нескольких уровнях.

«Демократическое» равенство не только не существует, но также совершенно невозможно среди людей. Оно совершенно противоречит индийской доктрине каст, которая сохраняет совершенное сходство со всем истинным восточным знанием.

Юлиус Эвола

КАСТОВАЯ ДОКТРИНА

Кастовая система является одним из главных выражений традиционного общественно-политического порядка; «формой», торжествующей над хаосом и воплощением метафизических идей стабильности и справедливости. Деление индивидов на касты или эквивалентные им группы в зависимости от их природы и различного порядка их деятельности по отношению к чистой духовности в схожих чертах обнаруживается среди всех высших форм традиционных цивилизаций и составляет сущность изначального законодательства и общественного порядка, соответствующего «справедливости». Принадлежность к касте считалась традиционным человечеством первым главным долгом индивида.

Самый полный тип кастовой иерархии — древняя индоарийская система явно черпала своё вдохновение в иерархии разнообразных функций, обнаруживаемых в физическом организме, оживлённом духом. На низшем уровне такого организма существуют недифференцированные и безличные энергии материи и чистой жизненной силы; регулируют деятельность этих сил функции метаболизма и всего организма. Эти функции, в свою очередь, регулируются волей, которая двигает и направляет тело как органическое целое во времени и пространстве. Наконец, мы полагаем, что центром является душа — высшая сила и «свет» всего организма. То же самое верно и для каст: деятельность рабов или рабочих (шудр) подчиняется деятельности буржуазии (вайшьев); выше в иерархии мы обнаруживаем воинскую аристократию (кшатриев); и, наконец, представителей духовной власти и силы (брахманы, в изначальном смысле слова, и вожди как понтифики). Эти группы были организованы в иерархию, соответствовавшую функциям внутри живого организма.

Такова была индоарийская общественно-политическая система, сильно напоминавшая персидскую: последняя была выражена в четырёх пиштрах: господ огня (athreva), воинов (mthaestha), глав семейств (vastriya-fshuyant) и слуг, предназначенных для ручного труда (huti). Аналогичную схему можно найти в других цивилизациях, вплоть до европейских Средних веков, следовавших разделению людей на слуг, буржуазию, аристократию и священство. В мировоззрении Платона касты соответствовали различным силам души и отдельным достоинствам: правители (архоѵтед), воины (риХакєдили ёткѵроі) и рабочие (demiurgoi) соответствовали духу (ѵоѵд) и голове, душе (ѲѵтоіЗед) и груди, и способности к желанию (ёлѲѵтццкбѵ) и низшим органам тела, управлявшим половыми функциями и функциями выделений. Таким образом, как утверждал Платон, внешний порядок и иерархия соответствуют внутреннему порядку и иерархии согласно «справедливости»4. Мысль об органическом соответствии также можно найти в хорошо известном ведическом сравнении происхождения разных каст из разных частей «изначального человека», или Пуруши5.

Касты, кроме определения социальных групп, определяли функции и типичный образ жизни и действия. Соответствие фундаментальным естественным возможностям отдельного индивида какой-либо из этих функций определяло его принадлежность к соответствующей касте. Таким образом, в обязанностях по отношению к своей касте (от каждой касты традиционно требовалось исполнять определённые обязанности) индивид был способен опознать нормальное выражение — так же, как и развитие и освящение своей собственной природы6 в общем порядке, установленном «свыше». Именно поэтому кастовая система развилась и применялась в традиционном мире как естественный, приемлемый институт, основанный на чём-то, что все считали очевидным, а не на насилии, подавлении или, говоря по-современному, «социальной несправедливости». Признавая собственную природу, традиционный человек знал своё место, функцию и правильное отношение к нижестоящим и вышестоящим; отсюда, если вайшья не признавал авторитет кшатрия, или кшатрий не поддерживал собственное превосходство по отношению к вайшье или шудре, это считалось не столько недостатком, сколько результатом невежества Иерархия была не средством человеческой воли, но законом природы и таким же безличным физическим законом, как закон, согласно которому более лёгкая жидкость плавает на поверхности более плотной, пока не вмешается внешний фактор. Твёрдо придерживались принципа, согласно которому «те, кто хочет внедрить процесс, не согласующийся с человеческой природой, не могут заставить его действовать как этическую систему»7.

Современную чувствительность в кастовой системе больше всего оскорбляет наследственный закон и пресечение обратного. Кажется «несправедливым», что судьба может определять социальный статус при рождении и предопределить тип деятельности, на которой человек должен сосредоточиться до конца своей жизни и которую он не может оставить, даже ради чего-то низшего, иначе он станет «изгоем», парией, которого все будут избегать.

Однако на фоне традиционного взгляда на жизнь эти трудности преодолимы. Закрытая кастовая система основывалась на двух фундаментальных принципах. Первый из них состоял в том, что традиционный человек рассматривал всё видимое и мирское в качестве следствий причин более высокого порядка. Таким образом, например, рождение в тех или иных условиях, мужчиной или женщиной, в одной, а не другой касте, в одной, а не другой расе, и обладание особым талантом и предрасположенностями не считалось чистой случайностью. Все эти обстоятельства объяснялись традиционным человеком как соответствующие природе принципа, воплощённого в эмпирическом «я», желаемом или уже присутствующем трансцендентно в акте человеческого рождения. Таков один из аспектов индийской доктрины кармы; хотя эта доктрина не соответствует тому, что обычно понимается под «реинкарнацией»8, она тем не менее подразумевает идею о предсуществовании причин и принципа «люди — это наследники кармы». Подобные доктрины были вполне типичны не только для Востока. Согласно эллинскому учению, не только «качества души существуют до всякой телесной жизни; у неё есть именно то, она выбрала», но и «тело организована и определено образом души»9. Согласно персидско-арийским взглядам, которые в итоге проникли в Грецию, а затем и в Древний Рим, доктрина священной власти связана с точкой зрения, что души притягиваются определённым сходством на данную планету в соответствии с господствующими качествами и с типом рождения; царя считали domus natus именно потому, что верили, что он следовал пути солнечного действия10. Любители «философских» объяснений должны помнить, что теории Канта и Шопенгауэра об «интеллигибельном характере» («ноуменальном» характере, предшествующем миру феноменов) связаны с похожими идеями.

Итак, при условии подобных допущений и исключая мысль о том, что рождение случайно, кастовая доктрина видится в совсем ином свете. Следовательно, можно сказать, что не рождение определяет природу, а природа определяет рождение; говоря точнее, личность обладает определённым духом в силу рождения в данной касте, но в то же время она рождается в данной касте, потому что трансцендентально обладает данным духом. Отсюда различия между кастами, вовсе не искусственные, несправедливые и произвольные, были просто отражением и подтверждением предсуществования — более глубокого и внутреннего неравенства; они представляли собой высшее приложение принципа suum cuique11.

В контексте живой традиции касты представляли собой естественную «точку» земного схождения аналогичных воль и призваний. Также регулярная и закрытая наследственная передача создавала однородную группу, разделявшую благоприятные органические, жизненные и даже психические склонности, принимая во внимание ре-гулярное развитие со стороны отдельных индивидов вышеупомянутых дородовых склонностей или предрасположенностей на уровне человеческого существования. Индивид не «получал» от касты свою природу; скорее каста давала ему возможность осознать или вспомнить свою природу и дородовую волю, в то же время даруя ему своего рода тайное наследие, связанное с кровью, чтобы он смог гармонично реализовать его. Характеристики, функции и обязанности касты составляли план регулярного развития возможностей человека в контексте органической социальной системы. В высших кастах этот процесс дополняло посвящение, пробуждая и вызывая в отдельном индивиде определённые влияния, которые уже были сориентированы в сверхъестественном направлении12. Ius отдельного индивида, а именно те прерогативы и отдельные права, наследственные для каждого из этих традиционных сочленений, не только позволяли этой трансцендентной воле находиться в гармонии с родственной человеческой наследственностью, но также и позволяли каждому обрести в социальном организме состояния, реально соответствовавшие своей природе и глубочайшим склонностям; такое состояние было защищено от любой путаницы и уклонения.

Когда чувство личности не сосредоточено на эфемерном принципе человеческой индивидуальности, которой суждено не оставить после себя ничего, кроме «тени», всё это кажется весьма естественным и очевидным. Верно, что многое можно «достичь» за время жизни, но с высшей точки зрения эти «достижения» абсолютно ничего не значат (ибо прогрессивное увядание организма в итоге толкнёт его в небытие), если они не реализуют предсуще-ствовавшую волю, являющейся причиной данного рождения. Такую дородовую волю нельзя так просто изменить преходящим и произвольным решением, принятым в данный момент земного путешествия. При осознании этого необходимость каст становится очевидной. Единственное «Я», которое современный человек знает и хочет признавать, — это эмпирическое «я», начинающееся при рождении и более или менее исчезающее после смерти. Всё им сводится к чисто человеческому, индивидуальному, так как в нём исчезли все предшествующие воспоминания. Таким образом, мы являемся свидетелями исчезновения как возможности контак-та с силами, следствием которых и было само рождение, так и возможности воссоединиться с тем нечеловеческим элементом в человеке, который, существуя до рождения, находится по ту сторону смерти; этот элемент составляет «место» всего, что может окончательно быть реализовано после смерти и является принципом несравнимого чувства безопасности. Как только ритм нарушен, контакт потерян, и великие расстояния мешают человеческому глазу, все пути кажутся открытыми, и всякая область насыщена беспорядочной, неорганической деятельностью, у которой отсутствует глубокая основа и смысл, и над которой господствует преходящая и партикуляристская мотивация и эмоции, дешёвые интересы и суета. В этом контексте «культура» больше не является тем окружением, в котором возможно актуализировать существование через подлинную приверженность и верность; она является скорее местом «самоактуализации». И так как зыбучие пески этого небытия без имени и традиции, то есть эмпирический человеческий субъект, стали основанием этой самоактуализации, то требование равенства и права быть тем, кем хочется, как принцип, продвигается и энергично пропагандируется в современном обществе. Никакое иное различие не признаётся более правильным и истинным, нежели «достигнутое» при помощи собственных усилий и «заслуг» в соответствии с терминами различных поверхностных интеллектуальных, моральных или социальных убеждений, типичных для последнего времени. Таким же образом единственное, что осталось — это пределы наиболее жёсткой физической наследственности, ставшие непонятными знаками и которые терпят или которыми наслаждаются в каждом случае как капризом судьбы. Также естественно, что свойства личности и крови, общественное призвание и функция — всё это всё сильнее и сильнее несогласующиеся между собой элементы, доводящие до реального, трагического, внутреннего и внешнего конфликта; с точки зрения закона и этики они также привели к качественному краху, к относительному уравниванию, к равным правам и обязанностям, и к одинаковой общественной морали, претендующей на господство над всеми, не обращая внимания на отдельных людей и различные титулы. «Преодоление» каст и традиционного общественно-политического порядка не имеет иного смысла. Индивид достиг полной «свободы»: его «цепь» не является короткой, а его опьянение и иллюзии, как неугомонная марионетка, не имеют пределов.

Свобода, которой обладал человек Традиции, была совсем иной. Она состояла не в отвержении, а в способности воссоединиться с глубочайшим состоянием своей воли, связанным с загадкой собственной экзистенциальной «формы». В реальности то, что соответствует рождению и физическому элементу, отражает то, что можно назвать в математическом смысле равнодействующей (векторной суммой) различных сил или склонностей в его рождении; другими словами, оно отражает направление более мощной силы. В этой силе могут быть подавленные отклонения меньшей интенсивности, и они соответствуют талантам и склонностям, которые на уровне индивидуального сознания отличаются как от его собственных органически заложенных способностей (preformation), так и от обязанностей и окружения его касты. Эти примеры внутреннего противоречия в традиционном политическом порядке, регулировавшиеся кастовой системой, нужно рассматривать как исключение из правила; однако они становятся господствующими в обществе, более не знающем каст и, в общем, в отдельных социальных организмах, в которых нет закона, который бы собирал, хранил и формировал таланты и квалификации, принимая во внимание особые функции. Здесь мы встречаем хаос экзистенциальных и психических возможностей, обрекающий большинство людей на состояние дисгармонии и социального напряжения; сегодня можно видеть много примеров тому. Без сомнения, даже в случае традиционного человека всегда могла существовать область неопределённости, но эта область в нём служила только для подчёркивания положительного аспекта двух изречений: «Познай самого себя» (дополненного изречением «Ничего сверх меры») и «Стань самим собой», что подразумевало действие по внутренней трансформации и организации, ведущей к уничтожению этого поля неопределённости и интеграции собственного «я». Обнаружить «господствующую» черту собственной формы и касты и возжелать её, через трансформацию её в этический императив13, и, более того, актуализировать её «ритуально» через верность, чтобы уничтожить всё привязывающее к земле (инстинкты, гедонистические мотивации, материальные соображения, и так далее) — таково дополнение вышеупомянутого взгляда, ведущее ко второму основанию кастовой системы в её закрытости и стабильности.

С другой стороны, мы должны помнить о том аспекте традиционного духа, в соответствии с которым не было никакого объекта или функции, что сама по себе рассматривалась бы как высшая или низшая по отношению к другим. Истинное различие придавалось скорее способу, которым переживались объект или функция. Земному пути, вдохновляемом утилитаризмом или корыстью (sakama-karma), противоставлялся небесный путь действия не ради последствий, а ради самого действия (niskama-karma), и преобразования всякого действия в ритуал и «жертву». Таков был путь бхакти — термин, в данном контексте соответствовавший больше мужскому смыслу средневековой верности (fides), нежели пиетистскому смыслу, господствовавшему в теистической идее «преданности». Совершаемое в соответствии с этим типом бхакти действие можно сравнить с огнём, рождающим свет, в котором поглощается и очищается материя самого действия. Степень, до которой действие освобождалось от материи, отделялось от корысти и страсти, и становилось самодостаточным («чистое деяние», используя аналогичное аристотелевское выражение), определяла иерархию действий и, следовательно, иерархию каст или других органов, соответствовавших им в качестве «функциональных классов».

При таких исходных посылках, не теоретических, а экспериментальных, и таким образом даже не выражавшихся открыто, стремление перейти от одного рода деятельности к другой (и, следовательно, из одной касты в другую), которое при поверхностном и утилитарном взгляде может рассматриваться как более достойный и выгодный шаг, едва ли рассматривалось в традиционном мире — настолько, что наследственный характер функций устанавливался сам по себе даже там, где не было каст, а только общественные группы. Всякая функция и деятельность в равной степени казалась отправной точкой восхождения в ином — вертикальном, а не горизонтальном смысле, и не в преходящем, а в духовном порядке. В этом отношении, будучи в своей касте, в верности своей касте и собственной природе, каждый сохранял то же самое достоинство и чистоту, как и все остальные; это было верным как для шудры, так и для царя. Каж-дый выполнял свои функции в общем общественном порядке, и при помощи собственной бхакти даже принимал участие в сверхъестественном принципе того же порядка. Говорилось так: «Человек достигает совершенства, поклоняясь исполнением своих обязанностей тому, от которого произошли все существа и который пронизывает весь мир» 14. Бог Кришна объявил: «Как люди обращаются ко Мне, так Я их и вознаграждаю. Каждый во всех отношениях следует по Моему пути»15, а также: «Поэтому без привязанности всегда совершай работу, которую следует делать, ибо, действуя без привязанности, человек достигнет Всевышнего»16. Понятие дхармы, или личной природы, которой человек должен быть верен17, происходит от корня dr («поддерживать», «обеспечивать»), и выражает элемент порядка, формы или космоса, который воплощает и исполняет Традиция, против хаоса и становления. При помощи дхармы поддерживается традиционный мир, как всё живущее и всякое существо; дамбы сдерживают море чистой случайности, и воплощённый мир (temporality) стоит твёрдо; живые существа принимают участие в стабильности. Поэтому ясно, почему покидание касты или смешение каст или даже прав, обязанностей, морали и культов каждой касты считалось кощунством, уничтожавшим действенность всех ритуалов и ведущем виновных в «ад»18, то есть в область демонических влияний, принадлежащих низшей природе. Люди, виновные в пересечении «кастовой линии», считались единственными «нечистыми» существами во всей иерархии; они были париями, или «неприкасаемыми», потому что они пред-ставляли собой центры психической инфекции в смысле внутреннего разложения. В Индии только люди «без касты» считались отверженными, и их избегали даже члены низшей касты, даже если те когда-то принадлежали к высшей касте. Наоборот, никого не унижала принадлежность к своей касте, и даже шудра был насколько горд и предан своей касте, как и брахман высшего статуса. Говоря в общем, идея загрязнения не касалось только индивида высшей касты, смешивавшегося с членом низшей касты; даже последние считали себя загрязнёнными подобным смешением19. При смешении золота и свинца они оба изменяются; они оба теряют свою природу. Следовательно, каждому было необходимо быть собой. Смешение разрушало традиционный порядок и открывало дверь инфернальным силам, убирая то, что Гёте называл «творческим ограничением». Целью было преобразование «формы», что было результатом бхакти и niskama-karma, а именно, при помощи действия как ритуала и как жертвоприношения; изменение, уничтожение «формы», неважно как, считалось низким видом эскапизма. Отверженный был просто побеждён таким эскапизмом — на арийском Востоке его называли «падшим», patitas.

Таков был второй из принципов, на которых была основана кастовая система; это было сущностно духовное основание, так как Индия, осуществившая эту систему в одной из наиболее строгих версий (даже до того, что забыла прошлое), никогда не имела централизованной организации, которая могла бы внедрить её средствами политического или экономического деспотизма. Более того, даже в западных формах Традиции можно найти выражения этого. Например, классической античной идеей было то, что совершенство нельзя измерить материально, но оно скорее состоит из тщательной реализации собственной природы. Древние также полагали, что материальность только представляет невозможность актуализировать свою форму, так как материя (Ыц) изображалась в писаниях Платона и Аристотеля как основание недифференцированности и неуловимой непостоянности, делающее вещь или существо неполноценным и несоответствующим своей норме или «идее» (то есть дхарме). В римском обожествлении «границы» (termen или terminus) при помощи возвышения бога Терминуса до статуса высшего божества (его даже ассоциировали с олимпийским богом Юпитером) как принципа порядка и также покровителя «пределов»; в традиции (поддающейся интерпретации в терминах высшего смысла), согласно которой расколовший или убравший один из камней, обозначавших территориальную границу, был проклятым, которого необходимо было убить, едва завидев; и в римском оракуле, объявившем, что эра уничтожения пределов, воздвигнутых против человеческой корысти, будет также saeculum «конца света»20, — во всех этих элементах мы находим эзотерическое отражение того же духа. Плотин писал: «Любая вещь должна быть отдельной вещью; должны быть наши собственные действия и мысли; добро и зло каждого человека должны быть его собственными»21. Мысль о том, что, что абсолютное повиновение своим особым функциям ведёт к идентичному участию в духовности целого, понимаемого как живой организм, можно проследить до лучших греко-римских традиций; в итоге она стала частью органического взгляда германо-римской цивилизации Средних веков.

Предпосылки к чувству радости и гордости своей профессией (такому, что всякая работа, неважно какая скромная, могла выполняться как «искусство»), что сохранялись у некоторых европейских народов до последних времён в качестве отзвука традиционного духа, не сильно отличаются, в конце концов. Древнегерманский крестьянин, например, ощущал своё возделывание земли в качестве признака знатности, даже если он не мог считать свою работу, как его персидский двойник, символом и эпизодом борьбы между богом света и богом тьмы. Члены средневековых корпораций и гильдий так же гордились своей профессиональной традицией, как знать своими предками. И когда Лютер, следуя св. Фоме, учил, что переходить из одной профессии в другую, чтобы подняться в общественной иерархии, противоречит закону Божьему, ибо Бог даёт каждому его состояние, и следовательно, люди долж-ны подчиняться ему, оставаясь там, где они суть, и что единственный путь служить Богу — это стараться на своей работе, в этих идеях сохранялась традиция и отражался лучший дух Средних веков, хотя и в пределах, присущих теистической и набожной схеме.

До пришествия цивилизации третьего сословия (меркантилизма и капитализма) общественная этика, религиозно санкционированная на Западе, состояла в реализации своей сущности и достижения совершенства внутри фиксированных параметров, которые ясно определялись индивидуальной природой и группой, к которой человек принадлежал. Экономическая деятельность, труд и прибыль были оправданы только в той мере, в которой они были необходимы для существования, и для обеспечения достоинства существования в данном сословии, без приоритета низших инстинктов своекорыстия или выгоды. Следовательно, мы встречаем характер активной безличности также и в этой области.

Замечено, что в кастовой иерархии были воссозданы отношения, подобные отношениям между возможностью и действием. В высшей касте та же самая деятельность, как в низшей касте, представленная в более обусловленной форме, проявлялась в более чистом, полном и свободном виде как идея. Это позволяет нам оспорить современные демагогические идеи относительно предполагаемого «стадного чувства» индивидов, живших в традиционном обществе, и предполагаемом же отсутствии чувства достоинства и свободы каждого индивида, которые приобрело якобы только современное, «развитое» человечество. На самом деле, даже когда иерархическое положение индивида не вытекало из добровольного признания собственной природы и верности ей, подчинение низших высшим, далеко не будучи вялым согласием, было почти что символическим и ритуальным выражением верности, и преданность конкретному идеалу и высшей форме существа, которую низшая форма не могла прямо и органично воплощать согласно своей природе (svadharma), но которую, тем не менее, она могла считать центром своих действий именно при помощи своей преданности и активного подчинения высшей касте22. Более того, хотя на Востоке покинуть свою касту разрешалось только в исключительных случаях, и такого беглеца вовсе не считали свободным человеком, тем не менее существовала возможность создать определённые причины при помощи образа мысли, слов и дела. Эти причины, в силу аналогии между принципом или иерархией, которой подчинялся человек, могли произвести новый способ существования, соответствующий этому принципу или этой иерархии23. Кроме бхакти илиfldes, то есть направленных непосредственно на Высший Принцип, то есть на Необусловленное, бхак-ти, сосредоточенная на другом высшем принципе, должна была иметь реальную и объективную силу, чтобы впитать элементы человека, вдохнувшего энергию (следуя исполнению собственной дхармы) в этот самый принцип24, и таким образом возвысить эту личность, не внешне и искусственно (как в случае с беспорядком и карьеризмом современного общества), но изнутри, сущностно и органически, с низшего до высшего уровня духовной иерархии как отражение переходя трансцендентального принципа существования от одной возможности к другой.

Что касается этого вида общественного порядка, который был сосредоточен во властелине и продолжался до времени Священной Римской империи, здесь сохраняется принцип (поддержанный Цельсием против дуализма раннего христианства), согласно которому подданные могут демонстрировать свою верность богу при помощи верности своему правителю. Взгляд на подданных как на связанных с личностью своего господина при помощи священной и добровольно принесённой клятвы — это древний индоевропейский взгляд. В традиционном мире этаfides или личная верность превышала политические и индивидуальные границы и даже приобретала ценность пути, ведущего к освобождению. Кумон, говоря об Иране, наблюдал, что «подданные преданы своим обожествлённым царям не только действиями и словами, но и самими мыслями. Их долгом было полное оставление своей личности во имя монархов, которые считались равными богам. Священное войско мистерий было именно гражданской моралью с религиозной точки зрения. Она связывала верность и благочестие»25.

Эта верность, в самых ярких и светлых формах Традиции, была наделена силой приносить такие же плоды, как и религиозная вера. Не так давно японский генерал Ноги, победитель русских при Порт-Артуре, убил себя и свою жену после смерти своего императора, чтобы последовать за ним после смерти.

Всё это самоочевидно, так как я уже упомянул, что верность — это второй краеугольный камень всякой традиционной организации, в дополнение к ритуалу и элите, воплощающей трансцендентность. Это сила, которая, как магнит, основывает контакты, создаёт психическую атмосферу, стабилизирует общественную структуру и определяет систему согласованности и притяжения между индивидуальным элементом и центром. Когда этот флюид, укоренённый в свободе и в духовной непосредственности личности, перестаёт действовать, традиционный организм теряет свою стихийную силу единства, на пути появляются препятствия, тонкие чувства атрофируются, части распадаются и атомизируются. Последствием этой дегенерации является непосредственный уход сил свыше, что, таким образом, предоставляет людей самих себе, оставляя их свободными идти куда пожелают в соответствии с судьбой, создаваемой их действиями, и которую никакое высшее влияние больше не сможет изменить. Такова загадка упадка.

Фритьоф Шуон

СМЫСЛ КАСТ

При оценке любого учреждения, особенно священного, ставшего по случаю предметом дискуссии, первым предварительным условием выступает наша отчётливая, сознательная отстранённость от всех добавлений, которые могли наложить на него человеческие чувства, индивидуальные либо коллективные. В противном случае бесполезно говорить о какой-либо оценке, и в ещё меньшей степени бесполезно говорить о возможном улучшении этого учреждения.

Вопросом, стоящим перед нами, является следующий: что такое каста по своей природе — не только по отношению к индийской социальной системе, но и в более общем смысле, как вечно присутствующий элемент любого человеческого коллектива? Однако перед попыткой обсудить сам принцип, стоящий за феноменом социального деления, нам кажется разумным прояснить кое-что ещё, рассмотрев некоторые вещи, затуманивавшие вопрос кастового деления для многих людей как в самой Индии, так и за её пределами.

В первую очередь, нужно отметить, что современную критику идеи кастового деления — или, скорее, некоторых её приложений — можно разделить на два вида, за которыми стоят разные мотивы. С одной стороны, некоторые религиозные личности (правы они или нет, мы здесь не рассматриваем) хотели бы убрать из социальной системы то, что они считают злоупотреблениями, появившимися со временем. С другой стороны, абсолютные модернисты с совершенно иными, то есть профаническими, взглядами (полученными благодаря западному образованию) яростно нападали на идею каст на основании её несовместимости с последними социально-политическими теориями, господствующими на Западе — теориями, которые они хотели пропагандировать среди своих соотечественников любой ценой.

Первый подход, даже если он часто был ошибочным в своих оценках важных фактов и ещё чаще в средствах, которые он предлагал, — это подход, с которым можно примириться на основе более точной оценки тех же самых фактов в свете традиционной мудрости. Желание устранить такие недостатки, как неправильное использование института касты подверженными заблуждениям людьми, неизбежное в этом мире, которое могло быть привнесено даже в священный институт, вполне совместимо с традиционным духом — при условии, что ему сопутствуют как чувство меры, так и благоговейное отношение в общем. В то же время второй подход не допускает никаких компромиссов ввиду того, что он представляет собой выражение люцифе-рианского неповиновения перед лицом священного.

Чтобы перейти к другому аспекту вопроса, нужно упомянуть об определённых ложных интерпретациях, появившихся у западных этнологов и с достойной сожаления лёгкостью завоевавших доверие в некоторых индийских кругах. Мы говорим об интерпретации каст как простого средства древних светлокожих завоевателей, использованного для вечного подчинения «цветного» населения. В этом случае игнорируется факт того, что иерархическое устройство общества, аналогичное кастовому, существовало у многих цивилизаций, помимо индийской, даже если не в такой абсолютной форме. Также в ведические установки вчитывается что-то родственное современным расистским теориям, обеспечившим современных колонизаторов удобной доктриной для оправдания своих притязаний

В природе человеческого порока лежит периодический приступ порчи, и цена его предотвращения — неусыпная бдительность, свойственная только святым. Без таковой защиты вполне может возникнуть некоторая нужда в новой адаптации — ре-форме в строгом смысле слова, — если злоупотребления выходят за определённые пределы: история всех великих религий полна таких примеров. Мы не хотим отрицать ни сам факт злоупотреблений, ни даже возникающую время от времени необходимость реформы; мы отрицаем компетенцию в реформировании тех людей, которые, невзирая на традицию или какие-либо сакральные ценности и не наученные многообразными бедами, бывшими результатами таких попыток в других местах, готовы отринуть сами принципы и их приложения; отринуть как уместное применение, так и злоупотребления.

Перед тем, как перейти к главной теме нашего повествования, нужно ещё упомянуть о следующем. Во время обсуждения причин, приведших к настоящему кризису, данная причина проходит в общем незамеченной: мы имеем в виду психологические эффекты, сопровождающие широкое усвоение среди слоёв, принадлежащих к высшим кастам, профанических западных вкусов и способов мышления, которые можно было бы весьма оправданно назвать «неприкасаемыми» из-за их очевидного антидуховного характера. Когда человек из установленных предпочтений заполняет свой дом крайне убогими продуктами европейского изготовления, и в то же время избегает всех объектов традиционного ремесла — таким образом намеренно способствуя вымиранию одного из наиболее ценных элементов общества, или когда слышно, как этот человек во всех подходящих случаях использует модные термины современной социологии, психологии и им подобных, как если бы они были священным писанием, или, если этот человек учёный, когда он характеризует священные документы индуизма как «философию», таким образом соотнося их с чисто формально-логическими конструкциями, которые на Западе называются этим именем, окружающим становится трудно принимать его кастовый статус или его воздержание от контакта с тем или этим за чистую монету. Бессознательно его щепетильность по поддержанию такого статуса обречена вызывать впечатление чистой условности и даже лицемерия. Такой аргумент, конечно, не является действительным в строгом смысле, так как он содержит определённое смешение вещей различного порядка. Однако он содержит и некую грубую и доходчивую логику, которую нельзя игнорировать в такие времена потрясений, как сегодняшние, когда только принятие твёрдой интеллектуальной точки зрения может сохранить человека от захлёстывания волнами профанации, накатывающимися со всех сторон.

Более того, по отношению к приведённому выше примеру нужно добавить, что здесь есть по меньшей мере одна область, в которой любой человек способен, в пределах своего собственного дома и семейной жизни, вызвав что-то вроде реставрации традиции, сознательно обратить процесс отчуждения, по крайней мере в значительной степени. Подобная инициатива, применённая без ожидания действий других, обладает реальной духовной ценностью для данной личности, а также может оказать большое влияние на взгляды других, ибо не только дурной пример заразителен. Это один аспект кризиса, который не стоит упускать из виду тем, кто стремится упрочить традиционную верность, порождаемую среди прочих вещей и кастой.

* * *

Вместе со всеми другими священными учреждениями кастовая система основана на самой природе вещей или, говоря точнее, на одном аспекте этой природы, и, таким образом, на реальности, которая в определённых обстоятельствах не может не проявляться. Это утверждение равным образом действительно по отношению к противоположному аспекту — равенству людей перед Богом. Говоря вкратце, чтобы оправдать систему каст, достаточно поставить следующий вопрос: существует ли разные качества и разная наследственность? Если да, то система каст как возможна, так и законна. В случае отсутствия каст, там, где это традиционно, имеется единственный вопрос: равны ли люди, не только с точки зрения своей животной сущности, которая не имеет отношения к данному вопросу, но с точки зрения конечного итога? Так как у каждого есть бессмертная душа, это определённо так; следовательно, в данном традиционном обществе это соображение может превосходить соображение о разнице качеств. Бессмертие души — это постулат религиозного «эгалитаризма», как полубожественный характер интеллекта — и отсюда интеллектуальной элиты — это постулат кастовой системы.

Хотя нельзя представить большей разницы, нежели та, которая существует между иерархической системой индуизма и нивелирующими взглядами ислама, тем не менее здесь присутствует только разница в акцентировании, ибо истина одна: действительно, если индуизм рассматривает в первую очередь те фундаментальные тенденции в человеческой природе, которые делят людей на множество иерархических категорий, тем не менее он осознаёт равенство в сверхкасте странствующих монахов, саньясинов, в которой социальное происхождение более не играет никакой роли. Подобен этому случай христианского священства: крестьянин не мог стать принцем, но он мог стать Папой Римским и короновать императора. Наоборот, некоторые формы иерархии появляются даже в наиболее «эгалитарных» религиях: в исламе, где каждый человек сам себе священник, шерифы — потомки Пророка — составляют религиозную знать, и, таким образом, стоят над остальным обществом, хотя и не выполняют в нём никаких исключительных функций. В христианском мире известный горожанин мог быть возведён в дворянское достоинство, тогда как в индуизме такая вещь совершенно исключена, потому что здесь сущностная цель высших каст — это поддержание изначального совершенства; именно нисходящий смысл, приданный происхождению каст, объясняет, почему касту можно потерять, но не приобрести26. В самом деле, эта перспектива «наследственной поддержки» является сущностным ключом к кастовой системе: это также объясняет исключительность допуска в индуистские храмы — они не являются трибунами для проповедников — и в более общем смысле то господствующее положение, которое играют правила чистоты. «Идея фикс» индуизма — это не обращение «неверующих», а, напротив, поддержание изначальной чистоты, обладающей в такой же степени интеллектуальным характером, как и моральным и ритуальным.

Каковы же фундаментальные тенденции человеческой природы, с которой более или менее непосредственно связаны касты? Их можно определить как разные пути рассмотрения реальности, данной в опыте: в других словах, фундаментальная тенденция в человеке связана с его чувством или осознанием того, что является «реальным». Для брахмана — чисто интеллектуального, созерцательного и священнического типа — реально незыблемое, трансцентентное; в глубине души он не «верит» ни в «жизнь», ни в «землю»; что-то в нём остаётся чуждым изменению и материи; говоря вообще, такова его внутренняя предрасположенность — что можно назвать его «воображаемой жизнью», — каковы бы ни были его личные слабости, которые это скрывают. Кшатрий — «рыцарский» тип — обладает острым интеллектом, но он обращён скорее к действию и анализу, чем к созерцанию и синтезу; его сила лежит в первую очередь в его характере; он компенсирует агрессивность своей энергии своим великодушием, а свою страстную натуру — своим благородством, самоконтролем и величием души. Для этого человеческого типа реально именно действие, ибо именно при помощи действия вещи устанавливаются, изменяются и упорядочиваются; без действия нет ни добродетели, ни чести, ни славы. Иными словами, кшатрий верит в эффективность действия, а не в предопределённость данной ситуации: он презирает рабство фактов и думает только об определении их порядка, прояснении хаоса, рубке гордиевых узлов. Таким образом, как для брахмана всё является преходящим и нереальным, за исключением Вечного и всего, с Ним связанного — истины, знания, созерцания, ритуала, Пути, — так для кшатрия является неопределённым и неважным всё, кроме констант его дхармы — действия, чести, добродетели, славы, благородства, — от которых для него зависят все остальные ценности. Эта перспектива может быть перенесена на религиозный план без какого-либо существенного изменения её психологического свойства.

Для вайшьи — торговца, крестьянина, ремесленника, человека, чья деятельность непосредственно связана с материальными ценностями не только de facto и случайно, но в силу его внутренней природы, — реальны богатства, безопасность, процветание и благосостояние; в его инстинктивной жизни другие ценности вторичны, и в глубине дущи он «не верит» в них. Его воображение расширяется в плане экономической стабильности, материального совершенства работы и приносимой отдачи, и когда это переносится на религиозный план, данная перспектива становится исключительно перспективой накопления заслуг ради посмертной безопасности. Внешне эта ментальность аналогична ментальности брахмана по причине её статичного и мирного характера, но она далека от ментальности как брахмана, так и кшатрия из-за определённой мелочности интеллекта и воли27; вайшья умён и об-лацает здравым смыслом, но ему недостаёт специфических интеллектуальных качеств, а также рыцарских добродетелей, идеализма в высшем смысле этого слова. Здесь нужно повторить, что мы говорим не о классах, а о кастах, или, говоря более точно, о «естественных кастах», так как сами институты как таковые, хотя они и могут воспроизводить природу, никогда не являются совершенно свободными от недостатков и превратностей всего проявленного. К определённой касте не принадлежат потому, что занимаются определённой профессией и рождены у определённых родителей, но, во всяком случае, при нормальных условиях, человек занимается определённой профессией, потому что принадлежит к определённой касте, и последняя во многом — хотя и не совсем — гарантирована наследственностью; по крайней мере, эта гарантия существенна для того, чтобы сделать индусскую систему возможной. Эта система никогда не могла обеспечить невозможность исключений, которые только подтверждают правило; тот факт, что исключения приобрели своё наиболее возможное количество в наши дни перенаселения и «реализации невозможного», ни в коем случае не может лишать силы принцип наследственной иерархии.

«Дваждырождённых» (dvija), а именно три касты, о которых мы сказали, можно определить как дух, наделённый телом, а шудр, представляющих четвёртую касту, — как тело, наделённое человеческим сознанием. Действительно, шудра — это человек, обладающий качествами только для ручного труда более или менее количественного характера, но не для работы, требующей большей инициативы и более сложного отношения. Для этого человеческого типа, который тем не менее сильнее отделён от предыдущих типов, чем вайшья от благородных каст, реальны телесные вещи: это еда и питьё, в этом случае составляющие абсолютное счастье, равно как и их психологическое сопровождение28. В том, что касается внутренней природы шудры, всё, что лежит за пределами телесного удовлетворения, имеет привкус роскоши, если не сказать иллюзии, или в любом случае кажется чем-то «побочным» по отношению ко всему, что его воображение принимает за реальность, а именно удовлетворению непосредственных физических нужд.

Можно было бы возразить, что рыцарский тип также испытывает наслаждение, но дело не в этом; здесь вопрос стоит выше психологической функции наслаждения, роли, которую оно играет в сборке совместимых элементов. Кшатрий легко превращается в поэта или эстета, он обращает мало внимания на материю как таковую. Центральное и в то же время элементарное место, занимаемое наслаждением в перспективе внутренней природы шудры, объясняет его зачастую легкомысленный, беспутный и «преходящий» характер, при помощи которого он сходен, по любопытной обратной аналогии, с беззаботностью человека, находящегося по ту сторону системы каст (ativarnasmmi), санньяси, который также живёт в текущем моменте, не думает о завтра и странствует без очевидной цели. Но шудра слишком пассивен, чтобы управлять собой и посему остаётся зависим от чужой воли; его добродетель — это верность, или своего рода сильная правота (massive rightness), без сомнения, невежественная, но также простая и понятная, и поэтому также достойная уважения: про этот факт иногда забывают.

Качества вайшьев часто путают с качествами брахманов и наоборот по той простой причине, что обе эти касты мирные; в то же время шудр склонны путать с кшатриями из-за насильственных аспектов, свойственных им обоим. Эти ошибки тем более вредны, что мы живём в цивилизации, которая имеет характер наполовину вайшьи, наполовину шудры; её ценности легко позволяют подобную путаницу. В таком мире невозможно достичь понимания брахмана, не поняв первоначально ценностей кшатрия. Если мы хотим избежать поспешных, но неверных суждений и неоправданных упрощений, необходимо чётко и на всех уровнях проводить деление между высшим и низшим, сознательным и бессознательным, духовным и материальным, качественным и количественным.

Нам осталось рассмотреть случай человека «без касты». Здесь вновь мы имеем в виду естественный тип, базовую человеческую тенденцию, а не только категории практической индийской системы. Мы видим, что типичного шудру можно противопоставить всем трём кастам в целом по причине отсутствия у него реального интереса ко всему, что превышает его телесную жизнь, и в результате отсутствия конструктивных склонностей. Таким же образом человека без касты, по причине его хаотического характера, можно противопоставить всем людям цельного характера. О нём можно сказать, что он демонстрирует тенденцию реализации тех психологических возможностей, которые исключены для других: отсюда его склонность к злоупотреблениям; он находит удовольствие в том, что другие отвергают. Согласно индусам, крайний тип безкастового человека — чандала — это отпрыск отца-шудры и матери-брахмана. Здесь базовая идея состоит в том, что максимум нечистоты, или, другими словами, психологического диссонанса из-за врождённой несовместимости, возникает из-за максимального различия между кастами родителей. Ребёнок роди-телей-шудр «чист» из-за своей ментальной целостности, но ребёнок, рождённый из смешения шудры и благородной женщины, «нечист» в той мере, в которой каста женщины превосходит касту её мужа. В христианских странах, как и почти везде, незаконнорожденный ребёнок, «плод греха», на практике считается нечистым. С индийской точки зрения, сконцентрированной на сущностной или органической чистоте, этот изначальный грех является наследственным — также, как и благородное рождение в Европе или первородный грех в христианской перспективе29. Все вещи, связанные с парией, каково бы ни было его этническое и культурное наследие, составляют определённый тип, который в нормальных условиях пребывает на краю общества и осуществляет те возможности, которых никто больше не хочет касаться. Когда он обладает талантами — и можно сказать, что он в таком случае способен «на всё и на ничто», — он часто является подозрительным, неуравновешенным и иногда имеющим обезьяноподобный и прометейский характер; часто он является трубочистом, акробатом, комедиантом или палачом, не говоря уже о преступных занятиях. Одним словом, он демонстрирует тенденцию или заниматься странной или зловредной деятельностью, или просто пренебрегать установленными правилами; в этом он напоминает некоторых святых — конечно же, по своего рода обратной аналогии. Что касается нечистых или презренных занятий, было бы лицемерным оставлять определённым людям занятия, которыми не хочется заниматься, но которые необходимы. Но не нужно забывать, что у общества есть право защищаться от тенденций, могущих быть вредными для него, и нейтрализовать их, используя их посредством людей, которые в какой-то мере воплощают их. Как общность, общество имеет «божественные права», которыми индивид как таковой — и так как он является частью — не обладает; в некоторых случаях верно противоположное. Индивид может воздержаться от осуждения; общество обязано осуждать.

Однако даже неизменные ситуации могут измениться с прошествием времени: безкастовая масса Индии выигрывает из-за космического закона компенсации при помощи того, что стала столь многочисленной и из-за получившейся в результате коллективной однородности; само количество действует в качестве поглощающей субстанции, так как масса как таковая имеет нечто вроде уравнивающей невинности земли. Как, согласно исламскому эзотеризму, пламя ада в итоге станет холодным, а Бог по своей сути всегда, а не случайно, добр, так и внутренняя склонность парии, его нечистота, должна пройти в конце эпохи, и во многих случаях даже совершенно поглотиться, хотя и без уничтожения наследственности, в которой индивид остаётся звеном или частью30. Для этих индивидов факт их исключения из кастовой жизни является аспектом их кармы — последствий «прошлых действий», в точности как болезнь или любая иная беда для члена высшей касты. С другой стороны, это же исключение — немного похожее на состояние вдовства — имеет определённое религиозное значение для самих парий, и это объясняет отказ большинства из них избежать такого состояния, отказавшись от мира индуизма31; как правило, такие люди гордятся принадлежностью к их собственной касте париев, и это касается даже чандал.

Каста — это центр притяжения отдельной души; крайний тип парии не имеет центра и живёт на периферии и в отрицании. Если он стремится к чему-то, это потому что в каком-то смысле это даёт ему тот центр, который у него отсутствует и таким образом иллюзорно освобождает его от его неопределённой природы. Ему принадлежит децентрализованная субъектность, центробежная и беспредельная; он бежит от закона, от нормы, потому что это привело бы его обратно к центру, которого он избегает как раз по своей природе. Тип шудры также «субъективен», но эта субъективность непроницаемая, однородная и связанная с телом, являющимся объективной реальностью. У шудры есть качество, а также и недостаток, быть «твёрдым». Это также можно выразить следующим образом: брахман объективен и сконцентрирован на духе; кшат-рий стремится к духу, но субъективно; вайшья объективен на уровне материи; шудра субъективен на этом же уровне. Следовательно, три первые касты — «дваждырождённые» в индуизме — отличаются от шудр или «духом», или объективностью; только шудра сочетает материю с субъективностью. Как и шудра, вайшья материалист, но его материализм более широк; как и брахман, кшатрий идеалист, но его идеализм более мирской или эгоцентричный.

Низшая каста не только не имеет ментальности высшей, но не может даже постичь её; кроме этого, мало что более мучительно, чем психологические интерпретации, приписывающие высшему человеку намерения, которые он никогда не мог бы иметь. Подобные мнения просто отражают ограниченность их авторов, как можно увидеть ad nauseam в исторической критике или религиоведении: люди с разорванными и тёмными душами претендуют на то, что могут учить нас «психологии» величия и священного.

* * *

В начале было сказано, что кастовая система основана на природе вещей, то есть на определённых природных качествах человека, традиционным приложением которых она является32. Сейчас, как всегда происходит в таких случаях, традиционная система создаёт — или помогает создавать — сами те факторы, приложением которых она является. Индийская система исходит из духовных или интеллектуальных различий, и вместе с тем создаёт типы, которые тем более чётко разделены; является ли это преимуществом или недостатком, или же и тем и другим сразу, это факт, и факт неизбежный. Таким же образом, там, где существует традиционное отсутствие каст, последняя перспектива не только происходит от реального отсутствия разделения между людьми, но также и актуализирует её, то есть в определённом смысле устраняет те факторы, которые в противоположной перспективе дают начало кастовой системе. В исламе, где нет жреческой касты ни в наследственном, ни в профессиональном смысле, каждый человек имеет в себе что-то от священника, и никто не является полностью мирянином или даже «обычным человеком». Приводя другой пример, можно сказать, что если каждый мусульманин в чём-то священник, то каждый американский индеец — в чём-то пророк, по крайней мере в определённых условиях и по причине структуры индейской традиции, которая распространяет пророческие качества на весь коллектив, хотя и не упраздняя пророческую функцию совершенно. Если упрекать индуизм за «создание» парий, то и Запад можно точно также было бы обвинить в «создании» греха, так как здесь, как и везде, само понятие делает свой вклад в осуществление этой вещи в силу сопутствия, которое неизбежно в случае любой формальной кристаллизации.

Если людям Запада трудно понять кастовую систему, то это главным образом потому, что они недооценивают закон наследственности по той простой причине, что он стал более или менее недействующим в такой хаотичной среде, как современный Запад, где почти каждый стремиться взобраться по социальной лестнице — если действительно можно сказать, что такая лестница существует — и едва ли кто-нибудь следует призванию своего отца. Столетия-другого таких условий достаточно, чтобы сделать наследственность весьма ненадёжной и нестабильной, тем более, что в прошлом наследственность не принималась в расчёт никакими системами так, как индийской системой каст; но даже там, где занятия всё же передавались от отца к сыну, машины практически упразднили наследственность. К этому нужно добавить, с одной стороны, практическое уничтожение знати, и, с другой стороны, создание новых «элит». Самые несопоставимые и тёмные элементы таким образом превратились в «интеллектуалов» с тем результатом, что, как сказал бы Генон, вряд ли вообще кто-нибудь находится на своём месте. Также нет ничего удивительного в том, что метафизическое знание ныне предстаёт в перспективе вайшьев и шудр — и это изменение не может скрыть никакая современная болтовня о культуре.

Вопрос деления на касты ведёт к подчинённому вопросу: как можно определить положение или качество современного промышленного рабочего? В первую очередь ответ состоит в том, что мир рабочих — это совершенно искусственное создание из-за машин и распространения научной информации, связанной с их использованием. Другими словами, машины не могут не создавать искусственный человеческий тип под названием «пролетарий», или, скорее, они создают пролетариат, потому что это вопрос количественного коллектива, а не естественной касты — касты, основанной на частной природе индивида. Если бы можно было избавиться от машин и восстановить древние ремёсла со всех их аспектами искусства и достоинства, «рабочий вопрос» прекратил бы своё существование; это верно даже в том, что касается чисто служебных функций или более или менее количественных занятий по той простой причине, что машины сами по себе имеют нечеловеческий и антидуховный характер. Машины убивают не только душу рабочего, но и душу как таковую, а также и душу эксплуататора — сосуществование эксплуататора и рабочего неотделимо от механизации: ремёсла по своей человеческой и духовной сущности препятствуют этой вопиющей альтернативе. Механизация мира, в конце концов, означает триумф тяжёлого и ненадёжного железа; это победа металла над деревом, материи над человеком, хитрости над интеллектом33; также выражения, как «масса», «блок» и «удар, шок», так часто повторяющиеся в словаре индустриализированного человека, очень значимы в этом мире, более подходящим термитам, нежели людям. Нет ничего удивительного в том, что мир рабочих со своей механикосциентистской и материалистической психологией особенно непроницаем для духовных реальностей, так как он предполагает окружающую реальность как вполне искусственную: он требует машины, и отсюда необходимы металл, шум, скрытые и предательские силы, кошмарное окружение, непостижимые доходы и расходы — одним словом, насекомоподобное существование, продолжающееся посреди уродства и банальности. В таком мире, или, скорее, в таких декорациях духовную реальность начинают считать слишком очевидной иллюзией или презираемым излишеством. Напротив, в любой традиционной обстановке именно проблема рабочих, а также механизации, лишена убедительной силы: чтобы сделать её убедительной, нужно сперва создать соответствующий мир, сами формы которого предполагают отсутствие Бога; Небеса должны стать неправдоподобными, а любой разговор о Боге зву-чать фальшиво34. Когда промышленный рабочий говорит, что у него нет времени на молитвы, он не так уж и неправ, ибо так он просто выражает то, что является нечеловеческим, или, можно сказать, недочеловеческим (sub-human) в его состоянии. Древние ремёсла были весьма понятными и не умаляли человеческое качество, которое по определению включает возможность размышления о Боге. Некоторые, без сомнения, возразят, что индустриализация является фактом, который должен быть признан как таковой, будто бы факт превосходит истину. Люди легко принимают за смелость и реализм их противоположность: если некоторую беду нельзя предотвратить, её называют «благом» и делают добродетель из собственной неспособности избежать её. Заблуждение полагают истиной просто потому, что оно существует, и это хорошо подходит к динамизму и экзистенциализму, присущими ментальности машинной эпохи; всё, что существует, благодаря слепоте людей называется «нашим временем», как если бы этот факт сам по себе составлял категорический императив. Слишком ясно, что невозможность избежать зла не превращает зло в его противоположность; чтобы найти средство защиты, необходимо рассматривать зло независимо от нашей возможности избежать его или нашего желания не видеть его, ибо из противоположности истине не может возникнуть ничего хорошего.

Существует распространённая ошибка, типичная для позитивистской или экзистенциалистской ментальности нашего времени, состоящая в вере в то, что установление факта зависит от знания его причин или средств для его устранения при необходимости, как если бы у человека не было права видеть вещи, которые он не может ни объяснить, ни изменить; это называют «пустой критикой», просто чтобы указать на зло, забывая, что первый шаг к окончательному исцелению — это установить природу болезни. В любом случае, всякая ситуация предлагает возможность если не объективного решения, то по меньшей мере субъективной оценки, освобождения при помощи духа; кто бы не исследовал реальную природу машин, в то же время освобождается от психологической зависимости от них, и это уже большое достижение. Мы говорим это без какого-либо оптимизма и не теряя из виду тот факт, что нынешний мир — это необходимое зло, метафизический корень которого в конечном итоге нужно искать в бесконечности Божественной Возможности.

Нужно учитывать ещё одно распространённое возражение: некоторые скажут, что машины были всегда, и в XIX столетии просто были внедрены более совершенные машины, но этот аргумент содержит базовую ошибку. Она происходит из отсутствия какого-либо чувства «измерения», или, говоря другими словами, из неспособности видеть разницу между качественными и сущностными различиями и количественными или случайными. Например, старые ткацкие станки, даже в большой степени усовершенствованные, — это своего рода откровение и символ, который по своей постижимости позволяет душе дышать, в то время как механизированный станок душит человека, обслуживающего его; становление искусства ткачества сопровождает духовную жизнь — как часто видно из его эстетического качества, — в то время как современная машина, наоборот, предполагает ментальный климат и исследовательский труд, несовместимый с праведностью, не говоря уже о сходстве с каким-то гигантским членистоногим или с волшебным ящиком, — это тоже может считаться критерием своего рода. Святой, в самом деле, может сконструировать или усовершенствовать ветряную или водяную мельницу, но никакой святой не изобрёл бы машину, именно потому, что технический прогресс этого рода подразумевает ментальность, чуждую духовности, и этот критерий виден с жестокой ясностью, как уже было сказано, в самих формах механических конструкций35.

Нужно подчеркнуть, что в царстве форм, как и в царстве духа, ложно всё, что не совместимо или с девственной природой, или с храмом; всё законное связано с природой с одной стороны, и со священным — с другой. Одна поразительная черта машин состоит в том, что они ненасытно питаются материалами, часто теллурического или мрачного характера, вместо того, чтобы приводиться в движение только человеком или какой-то природной силой, как ветер или вода; чтобы поддерживать их, человек вынужден обращаться к массовому ограблению земли, и это не самый меньший аспект их функции нарушения равновесия. Нужно быть действительно слепым, чтобы не видеть, что ни скорость, и перепроизводство не приносят пользы, не говоря уже о сведении людей к пролетариату и обезображивании мира36. Но основным аргументом остаётся первый из упомянутых: такая технология могла родиться только в мире без Бога, мире, в котором хитроумие заняло место интеллекта и созерцания.

* * *

После этого отступления давайте вернёмся к нашей фундаментальной теме: для жителя Запада легко понять, как равенство людей перед Богом исходит из самой природы вещей, и тем более из-за того, что монотеистические религии — а также и буддизм — по самой своей структуре нейтрализуют неудобства, которые могут возникать из неравенства людей; тот факт, что они признают его на мирском уровне, а также создают небесные иерархии, ни в коем случае не принижает их фундаментальную перспективу. Кто-то может спросить себя, почему же, при условии, что такое уравнивание возможно в духовном плане, индуизм не мог использовать ту же точку зрения и отказаться от идеи каст. Индуизм как таковой, другими словами, как цельность, не имеет ни права, ни возможности это сделать, так как само собой разумеется, что, если священный институт существует, так это потому, что это метафизически возможно и, следовательно, необходимо; и это подразумевает то, что он предлагает преимущества, которые не могут быть реализованы иным путём37.

Действительно, чистый и непосредственный характер метафизики Веданты был бы непонятен в отрыве от кастовой системы. В Индии самая трансцендентальная интеллектуальность наслаждается совершенной свободой, в то время как в других традициях эта же самая интеллектуальность должна приспосабливаться к эзотерике, более или менее предсказательной или даже неискренней в своих формулировках, и часто также к определённым сентименталистским ограничениям: такова цена упрощения социального порядка. В семитских религиях эзотерика тесно связана с экзотерикой и наоборот; отсутствие каст приводит к определённому ментальному однообразию, которое с чисто метафизической точки зрения не более выгодно, чем кастовая система, говоря о непредсказуемости человеческой природы. Экзотерика в большой степени склонна злоупотреблять эзотерикой, что ведёт к колебанию между этими двумя планами, на что такой человек, как Омар Хайям, ортодоксальный суфий, отвечал парадоксами и иронией38. Где существует чётко определённая экзотерика, эзотерика редко может избежать «ходьбы на экзотерических ходулях», хотя в реальности она представляет собой сущность истины, которая превосходит и сознательно уничтожает формы, как демонстрирует случай Аль-Халладжа, возлюбившего Бога, которого индусы, конечно же, не осудили. Нельзя забывать, что коллектив представляет собой принцип, увеличивающий плотность и сложность, он всегда готов придать абсолютный характер фактам, и это тенденция, которую религиозный догматизм допускает с самого начала. Если эзотерика может вселить в массы что-то из своих тайн и святости, массы в ответ придают им — в той же пропорции, в какой эзотерика даётся массам — свои собственные тенденции как к тесноте, так и к рассеиванию; отсюда рождается доктринальное упрощение и нужда во внешней деятельности, которые являются антиподами интеллектуальности и созерцания. Например, в исламе нужно выделять четыре уровня: экзотерика как таковая, shari’ah, включающая идеи и средства, присущие её природе; эзотерика, haqiqah или tasawwuf, живущая под покрытием экзотерики и обобщающая все экзотерические элементы, которые она смогла и даже должна ассимилировать. Различие между этими двумя уровнями не является абсолютным; но такая ассимиляция всегда остаётся личным и таинственным делом, и ни в коей мере не влияет на священный закон. Затем есть обратная ситуация, когда экзотерическая перспектива проникает в эзотерику при помощи частичной популяризации, что исторически неизбежно; это перспектива деятельности и заслуги, страха и усердия в сочетании с эзотерическими идеями39. Наконец, есть «эзотерика внутри эзотерики», если такое выражение возможно, что является ничем иным, чем освобождённым гнозисом — освобождённым не от всех форм, а от всего внутреннего формализма и всякого мифологического абсолютизма.

Что касается положительных аспектов мусульманского уравнивания, то ислам не только нейтрализовал кастовые различия, он также сделал это и с расовыми различиями. Возможно, никакая цивилизация не смешивала расы так интенсивно, как исламская: в общем, мулат в исламе является совершенно «чистым» и уважаемым элементом, а не парией, каковым он является на практике среди христианских народов. Можно сказать, что для мусульманина тюрбан или феска являются тем, чем белая кожа является для европейца. Для ислама решения природы являются случайными, и, следовательно, они не имеют отношения ни к какой кастовой системе; человечество изначально существовало без каст и без рас; именно это состояние ислам хочет восстановить в соответствии с условиями нашего тысячелетия40. В христианстве и буддизме ситуация схожа: любой человек в здравом уме может стать священником или монахом; священничество соответствует профессиональной касте, а не наследственной, как знать; но отсутствие наследственного характера во многих случаях компенсируется целибатом. Мы уже указывали на то, что индуизм допускает, что в принципе небрамин мог бы стать брамином в силу своих индивидуальных качеств и призвания, ибо риск негативных атавизмов в таком случае был бы устранён. Нечто в этом роде существует в состоянии ativarnasrami, который находится вне каст, но только при условии ухода от общества. Тот факт, что существуют некоторые ордена санньяси, допускающие только браминов, ни в коем случае не препятствует никому стать саннь-яси за пределами этих орденов. Также нужно заметить, что три аватары Вишну, а именно Рама, Кришна и Будда, были кшатриями, а не брахманами, хотя очевидно, что они должны были обладать природой брахманов в высшей степени. Здесь можно видеть проявление как универсальности, так и компенсации, ибо Бог в его прямых и сияющих проявлениях определённо не подвержен каким-то ограничениям: его бесконечность запрещает это.

Здесь важно заметить, чтобы предвосхитить неверное понимание, что отсутствие собственно каст в исламе и даже в наиболее далёких от индийской традиций не имеет ничего общего с гуманистическим отношением в нынешнем смысле по той простой причине, что точка зрения традиции — это точка зрения глобального интереса человека, а не просто того, что приятно; ей не нужно псевдомилосердие, спасающее тела, но губящее души41. Традиция сосредоточена на том, что даёт смысл жизни, а не на немедленном благополучии, являющимся частичным и эфемерным и понимаемым как цель сама по себе; она не отрицает относительную и условную законность такого благополучия, но подчиняет все ценности итоговой цели человека. К сожалению, духовное благополучие для большинства людей несовместимо с земным благополучием; человеческой природе нужны как испытания, как и утешения. Отдельный индивид, богатый или бедный, может быть трезвым и объективным по собственной воле, но коллектив — не индивид и не обладает единой волей; у него всегда есть что-то от природы лавины, которую удерживает препятствие; он поддерживает равновесие только при помощи ограничений.

Те наследственные добродетели, что поражают нас в некой отдельной этнической группе, на самом деле сохраняются только из-за постоянной борьбы, каков бы ни был уровень, на котором она ведётся. В конце концов, сама борьба составляет часть счастья, при условии, что она остаётся близкой к природе, по сути материнской, и не становится абстрактной и предательской. С другой стороны, нельзя забывать, что благополучие по определению есть что-то относительное; как только признаётся исключительно материальная точка зрения, нормальное равновесие между телом и духом исчезает, и высвобождаются аппетиты, несущие отсутствие предела. Именно этот аспект человеческой природы гуманисты в обычном смысле этого слова отрицают либо старательно игнорируют. Они полагают, что человек добр по своей природе, добр без Бога, и произвольно возлагают его недостатки на неблагоприятные материальные условия, как если бы опыт не показывал, что не только человеческая злоба вовсе не нуждается во внешних факторах, но что она часто развивается при благополучном состоянии, укрытом от всех элементарных забот; этому отклонения буржуазной культуры дают примеры ad nauseam. Для религий экономической нормой отчётливо является состояние бедности; более того, здесь основатели всегда подавали пример — но это случай бедности, остающейся близко к природе, а не состояния «гол как сокол» (denudation), вызывающегося непонятным и отвратительным рабством искусственного и безрелигиозного мира. Что касается богатств, то они терпимы, потому что являются естественным правом и не исключают ни объективности, ни умеренности — никто не принуждаем быть святым, — но их никогда не считают идеалом, которым они на практике стали в современном мире.

В этом отношении индуизм особенно строг: согласно шаст-рам, роскошь в подлинном смысле, роскошь, предусматривающая только физическое благосостояние и добавляющая к нему новые потребности — это воровство у природы. Её противоположность — простота, очевидно, означает не нехватку необходимого, а отказ от всего излишнего с точки зрения физических нужд, но не отвергание собственности как таковой. Хотя это верно, это состояние простоты повышено в самой Индии, как и везде, и было таковым много столетий. В любом случае люди сегодня слишком поспешно подводят под общий знаменатель нужды или бедствий как древнюю простоту жизни, так и просто недостаток пищи, и продолжающаяся путаница этих двух вещей вовсе не беспристрастна; ярлык «слаборазвитая страна» с этой точки зрения крайне значим в своей вопиющем обмане. Целью изобретённого стандарта жизни машинной научной эпохи стало распространение его на все народы42, прежде всего на те, которые считаются «отсталыми», индийцы ли это или готтентоты. Для этих верующих в прогресс счастье означает массу кричащих и громоздких усложнений, рассчитанных на то, чтобы подавить многие элементы красоты, а также и благополучия. Когда хотят избавиться от «фанатизма» и «ужасов», забывают, что жестокости существуют и на духовном плане, и так называемая гуманистическая цивилизация современности ими как раз насыщена.

Чтобы быть в состоянии судить о качестве счастья в некотором прошлом состоянии мира, нужно было бы поставить себя на место людей, живших в нём, и принять их способ оценки вещей, а также их художественные и чувственные привычки; многие вещи, к которым мы привыкли, показались бы им невыносимыми ограничениями, которым бы они предпочли более знакомые им опасности. Как раз уродство и атмосфера банальности сегодняшнего мира показались бы им самым страшным из кошмаров. История как таковая не может полностью передать душу отдалённой эпохи: она главным образом регистрирует несчастья, оставляя за бортом все статичные факторы счастья; говорят, что у счастья нет истории, и это верно. Войны и эпидемии не в большей мере, чем определённые обычаи, отражают счастливые аспекты жизни наших предков, но это отчётливо делают их письменные и художественные работы. Даже если предположить, что история не способна ничего рассказать нам о счастье Средних веков, соборы и прочие художественные проявления средневекового мира дают неоспоримое свидетельство счастью в том смысле, что (по меньшей мере) они не создают впечатления человечества более несчастного, чем сегодня. Как и люди Востока в прошлом, предки современных европейцев, без сомнения, предпочли бы быть несчастными по-своему, чем счастливыми по-нашему, если бы у них был этот выбор. С некоторой точки зрения всё человеческое одновременно является злым: даже сама традиция в определённых аспектах является «злом», так как она вынуждена иметь дело со злом в самом человеке, и в свою очередь, это зло завоёвывает её; но это меньшее зло, и, говоря по-человечески, было бы гораздо более верным называть его «добром». «Только Бог добр» — это истина, и у всякой земной вещи две стороны.

Без сомнения, кто-то может сказать, что гуманизм по определению вовсе не материалистический; он стремится к улучшению человеческой природы при помощи образования и законов. Но желать улучшить человеческую природу, не прибегая к божественному — это противоречие, так как вторая является сущностью первой; совершить эту попытку — значит в конечном итоге вызвать гораздо бульшие беды, чем те, которых пытаются избежать. Философский гуманизм недооценивает бессмертную душу просто потому, что переоценивает животную природу человека; он вынуждает людей даже очернять святых, чтобы было легче обелить преступников; первое, видимо, невозможно без второго. Их этого возникает угнетение людей с созерцательными наклонностями начиная с самых нежных лет: во имя равенства призвания затуманиваются, а гении истощаются (worn down) при помощи школы в частности и официальной ориентации на земное в общем; любой духовный элемент изгоняется из профессиональной и общественной жизни43, что равнозначно удалению из жизни большой части её содержания и обречению религии на медленную смерть. Современная уравниловка — которая может называться «демократией» — означает противоположность теократического равенства монотеистических религий, ибо она основана не на богоподобии человека, а на его животной сущности и мятеже. Кроме того, тезис о бесконечном прогрессе натыкается на следующее противоречие: если человек смог просуществовать тысячи лет при господстве заблуждений и глупости — всегда при условии, что традиции являются таковыми, в каковом случае заблуждения и глупости являются почти безграничными, — необъятность этого обмана была бы несовместима с разумом, который приписывается человеку и который должен ему приписываться. Другими словами, если человек достаточно разумен, чтобы прийти к «прогрессу» — который воплощает наш период — при условии, что такой прогресс есть в действительности, — то человек должен быть априори достаточно разумным, чтобы оставаться в течение тысяч лет жертвой заблуждений, настолько смехотворных, как те, что современный прогрессивизм ему приписывает;

и если он, наоборот, так глуп, что так долго в них верил, то он должен быть слишком глуп, чтобы уйти от них. Опять же, если сегодняшний человек наконец-то пришёл к истине, он должен быть соответственно выше людей прошлых времён, и несоответствие между ними было бы почти что абсолютным. Самое малое, что здесь можно сказать, — это то, что люди древности или средневековья были ни глупее, ни менее добродетельны, чем современный человек. Идеологии прогресса принадлежат нелепости, которые примечательны из-за отсутствия как воображения, так и общего смысла меры; это, более того, по сути своей иллюзия вайшья, нежели иллюзия «культуры», которая является ничем иным, нежели интеллектуальностью, лишённой интеллекта.

* * *

Возвращаясь к вопросу каст: отсутствие каст во внешнем смысле — ибо, по крайней мере в некотором отношении, естественные касты могут быть уничтожены только в состоянии святости — требует условий, нейтрализующих возможные недостатки такого отсутствия социальной дифференциации; в особенности это требует кодекса поведения для охраны духовной свободы каждого человека. Под этим понимается не свобода заблуждений, которая, очевидно, не имеет духовного характера, но свобода жизни в Боге. Такой кодекс поведения является прямым отрицанием эгалитаристской уравниловки, ибо он касается того, что является наивысшим в нас: людям предписывается достоинство, и они должны относиться друг к другу как к потенциальным святым; склоняться перед ближним своим — значит видеть Бога везде и открываться Богу. Противоположный подход — это «товарищество», отрицающее всякую тайну в своём ближнем, и даже право на неё; это означает сведение себя и ближнего к уровню животного, сведение его к удушающей и недочело-веческой плоскости. Отсутствие социальных различий может существовать только на религиозной основе: оно может функционировать только свыше, в первую очередь соединяя человека с Богом и затем признавая присутствие Бога в человеке. В такой цивилизации, как исламская, строго говоря, нет социальных страт; правила поведения составляют часть религии и достаточно быть благочестивым, чтобы знать их; поэтому бед-няк свободно чувствует себя посреди богачей, так как религия «на его стороне» — бедность, рассматриваемая как состояние, является совершенством; также и богатый человек не шокирован отсутствием культуры или образования у бедняков, ибо нет культуры в отрыве от традиции, и её точка зрения, более того, никогда не является количественной. Другими словами, бедняк может быть аристократом в лохмотьях, в то время как на Западе это предотвращает «цивилизация». Это верно, что можно встретить крестьян-аристократов даже в сегодняшней Европе, особенно в средиземноморских странах; но они создают впечатление остатков иной эпохи: современная уравниловка повсюду уничтожает красоты религиозного равенства, ибо, если одно является карикатурой на другое, то они несовместимы.

Каста, как мы её понимаем, в своей сути имеет два аспекта: аспект степени и аспект способа познания (mode of intelligence) — различие, проистекающее не из сущности интеллекта, а из случайностей в его проявлении. Интеллект может быть созерцательным или пытливым, интуитивным или дискурсивным, непосредственным или непрямым; он может быть просто изобретательным и конструктивным, или он может быть тождественен элементарному здравому смыслу; в каждом из этих случаев есть степени, так что можно быть «умнее» другого, но всё же уступать ему по способу познания. Другими словами, разум (intelligence) может быть сосредоточен на интеллекте, который трансцендентален и безошибочен по своей сути, или же на рассудке (reason), у которого нет прямого восприятия трансцендентных реальностей, и, следовательно, он не может гарантировать защиту от вторжения в мысли эмоционального элемента. Рассудок может в большей или меньшей степени определяться интеллектом, но он также может быть ограничен вещами практической жизни или даже самыми необходимыми и элементарными аспектами жизни. Как уже было объяснено, кастовая система происходит по своей сути из перспективы интеллекта, интеллектуальности и метафизического знания, отсюда и дух исключительности и чистоты, так характерный для индийской традиции.

Равенство, или, скорее отсутствие дифференциации, реализованное буддизмом, исламом и другими традициями, связано с полюсом существования, а не интеллекта. Существование, бытие вещей, нейтрализует и объединяет, интеллект проводит различие и отделяет. Существование по самой своей природе является «выделением» (ex-sistere, ex-stare)44 из Единого и таким образом является планом разделения, в то время как интеллект, будучи Единым по своей природе, — это луч, возвращающий к Принципу. Как существование, так и интеллект объединяют и разделяют, но они делают это по-разному: интеллект разделяет там, где существование объединяет, и наоборот. Это можно представить по-другому: для буддизма — который не отрицает касты открыто, а, скорее, игнорирует их — все люди суть один, страдающий на пути к Освобождению; для христианства все суть один, в первую очередь из-за первородного греха, и во вторую очередь, в крещении, в поручительстве Рождества; для ислама все едины, потому что созданы из праха и состоят в единой вере; но для индуизма, исходящего из Знания, а не от человека, именно Знание прежде всего едино, в то время как люди различаются по степени их участия в Знании, а также по степени их невежества; можно сказать, что они едины в Знании, но Знание в своей внутренней чистоте недоступно, за исключением элиты, отсюда и исключительность браминов.

Индивидуальное выражение интеллекта — это распознавание, различение (discernment); индивидуальное выражение существования — это воля. Как мы видим, перспектива, дающая жизнь кастам, основана на интеллектуальном аспекте человека; в это перспективе человек — это интеллект и распознавание; наоборот, перспектива отсутствия социальной дифференциации, связанная с полюсом существования, исходит из мысли, что человек — это воля, и различает две тенденции воли — духовную и мирскую, как перспектива интеллекта и касты различает степени интеллекта и невежества. Так можно понять, почему бхакти практически игнорирует касты и может позволить посвящение даже изгоев45: именно потому что бхакти видит в человеке в первую очередь волю и любовь, а не интеллект и разум; следовательно, наряду с кастами, основанными на знании, существует и иная иерархия, основанная на воле, так что человеческие категории пересекаются, как нити в пряже; духовная воля, однако, встречается гораздо чаще там, где есть и знание.

Говоря психологически, естественная каста — это космос; люди живут в разных космосах в соответствии с реальностью, на которой они сосредоточены, и низшей невозможно по-настоящему понять высшую, ибо по-настоящему понимающий «есть» то, что он понимает. С другой стороны, можно сказать, что все эти человеческие категории снова обнаруживаются в некотором роде, пусть даже косвенно или чисто символически, не только внутри вышеупомянутых категорий, но и внутри каждого человека. Более того, есть определённая аналогия между кастами и возрастом в том смысле, что низшие типы снова обнаруживаются в определённых аспектах детства, в то время как страстный и активный тип представлен взрослыми, а созерцательный и невозмутимый тип — старыми людьми; верно, что в случае грубого человека процесс часто обратен, ибо он сохраняет, вырастая из иллюзий юности, только свой материализм и считает иллюзиями то благородство, что молодость когда-то одолжила ему. Но мы не должны забывать, что у каждого из этих фундаментальных типов есть свои добродетели, так что у всех людей, не являющихся брахманами, есть и положительное значение: у кшатрия есть благородство и энергия, у вайшья — честность и практичность, у шудры — верность и усердие; созерцательность и беспристрастность брахмана содержит все эти качества в выдающейся степени.