Смена. 12 часов с медсестрой из онкологического отделения: события, переживания и пациенты, отвоеванные у болезни

Оказавшись в раздевалке, я снимаю рабочие туфли, кладу оставшиеся спиртовые салфетки и неиспользованные шприцы с физраствором обратно в свой шкафчик, бросаю в него записи вместе с закрепленной сверху ручкой и надеваю на себя велосипедные трико, куртку и шарф. Теперь я превращаюсь из медсестры опять в обычного человека.

Сегодня ночью работают одни женщины, так что я быстренько переодеваюсь прямо в раздевалке, а не в туалете – я никогда не упускаю возможности собраться побыстрее. И с удовольствием отмечаю про себя, что в своем черном одеянии, предназначенном для возвращения домой на велосипеде, я похожа на ниндзя, однако при этом прекрасно понимаю, что настоящее действо происходит и будет дальше происходить именно здесь, в больнице. Кроме того, моя ярко-желтая куртка полностью разрушает этот японский образ.

Мы, врачи и медсестры, появляемся в жизни друг друга, равно как и наших пациентов, лишь ненадолго, безликие, словно почтальоны или снимающие показания счетчиков работники водоканала. Определяющую роль играет первое впечатление. Сработаюсь ли я с этим человеком? Могу ли я ему довериться?

Я провожу своим пропуском по табельным часам, и компьютер спрашивает у меня, устраивала ли я получасовой обеденный перерыв. Полагаю, от нас ожидают, что мы будем колебаться, прежде чем нажимать «нет». Наверное, когда слишком много медсестер утверждают, что не успели пообедать, это бьет по репутации нашего руководства. Тем не менее я нажимаю «нет». Закон есть закон.

Повесив на плечо сумку, я тыкаю на нижнюю кнопку вызова лифта, а затем, так и не дождавшись его, иду на лестницу. Мне не хочется ждать, да и на лестничном пролете необычайно тихо. Здесь нет динамиков, так что не слышно никаких срочных вызовов реанимационной бригады, предупреждений о смерти пациента или очередной учебной пожарной тревоги. Вниз, вниз и еще раз вниз. Я ощущаю руками прохладу металлических поручней, а шипы на моих велоботинках слегка щелкают, пока я спускаюсь по лестнице.

Замешкавшись, бросаю взгляд в окно двери на лестничной клетке и вижу табличку «Отделение интенсивной терапии». «Мистер Кинг», – думаю я. Обхватив руками поручни: я было поднимаю ногу, чтобы продолжить свой спуск, однако тут же останавливаюсь, разворачиваюсь и захожу в дверь, снова оказавшись в больничном коридоре.

Я снова смотрю на указатель и иду по стрелке. Интенсивная терапия – не самое приятное для меня место, потому что именно здесь заканчивается жизнь многих из наших самых больных пациентов. Да и мы, медсестры онкологии, обычно не очень ладим с медсестрами интенсивной терапии. Для некоторых из нас пациенты онкологии являются «нашими», независимо от того, лежат ли они в интенсивной терапии или где-то еще, и порой мы не стесняемся критиковать оказываемый им здесь медицинский уход. С точки же зрения медсестер интенсивной терапии, мы посылаем им уже полуживых после нашего агрессивного лечения пациентов и надеемся на чудо.

Я распахиваю перед собой двойные двери, достаю из сумки бейдж, чтобы дать понять, что работаю в больнице, и всячески стараюсь выглядеть открытой и доброжелательной. «Мы ведь все коллеги», – напоминаю я себе.

Медсестра за стойкой поднимает на меня глаза и вопросительно смотрит, а я показываю ей свой бейдж.

– Меня зовут Тереза, я работаю в онкологии. Пришла увидеться с Фрэнком Кингом.

– Он, эмм, вон там, – показывает она рукой, после чего возвращается к своим бумагам.

– А кто его медсестра?

Она снова поднимает голову и смотрит на маркерную доску у нее за спиной.

– Сейчас посмотрим – был Тим, а теперь… Ева.

– Отлично. Спасибо. – Она не обращает на меня внимания, продолжая заниматься своими делами.

По дороге к мистеру Кингу я миную несколько палат и вижу пациентов, подключенных к аппаратам искусственной вентиляции легких, с торчащими из них всевозможными трубками капельниц и дренажей. Все палаты небольшие, и в них царит какофония писка и жужжания многочисленных мониторов и инфузионных насосов.

Дойдя до палаты мистера Книга, я ставлю на пол свою сумку и заглядываю внутрь. У его кровати стоит медсестра с заплетенными во французскую косичку блеклыми белокурыми волосами.

– Вас зовут Ева?

Она смотрит на меня ничего не выражающим взглядом. Я показываю ей свой бейдж. «Тереза, сверху, – показываю я ей на потолок указательным пальцем. – Хотела узнать, как его дела».

– Он не спит, – говорит она. – Только говорить не может из-за искусственной вентиляции легких.

– Не спит? Замечательно.

Я захожу в комнату и ловлю его взгляд, широко улыбнувшись.

– Привет, Фрэнк.

Он моргает глазами, которых почти не видно за дыхательным аппаратом у него во рту. Он выглядит очень слабым – что ж, хотя бы по подбородку у него больше не струится кровь.

– Ага, а еще сегодня была его жена и рассказывала нам историю про то, как она купила себе собаку, которая попросту влюбилась в Фрэнка и ходила за ним повсюду, а на нее вообще внимания не обращала.

– Серьезно? – Я этой истории никогда не слышала. Я смотрю ему прямо в глаза. – Что ж, очевидно, Фрэнк, что эта собака разбирается в людях.

Ева смеется, а Фрэнк щурит глаза.

Я беру его лежащую на простыне руку в свои. «Слушай, приятель, – мы все желаем тебе только самого лучшего. Ты уже не первый день в больнице». Он снова моргает.

– Наверху всем тебя не хватает. – Я сжимаю его руку, однако она никак не реагирует.

К палате подходит рентгенолог, и я вижу, что в коридоре стоит его аппарат. «Портативная флюорография, – говорит он. – Вам придется освободить помещение».

Ева смотрит на меня. «Прости», – беззвучно шевелит она мне губами, но я качаю головой. «А Опал здесь? Его жена?»

– Думаю, она пошла что-нибудь перекусить. – Ева пожимает плечами и слегка хмурится.

Рентгенолог заходит в палату, а следом за ним – его помощник с листом рентгеновской пленки. «Мне нужно сделать снимок как можно скорее», – говорит рентгенолог.

– Поняла, – отвечаю я, напоследок еще раз сжав руку Фрэнка. – Увидимся.

Оказавшись в коридоре, я отвожу Еву в сторонку. «Какой для него план лечения?»

Она объясняет, понизив голос: «Завтра встреча с родственниками. Сын раньше приехать не может, а они хотят принять решение по поводу хосписа совместно».

– Ясно. Что ж, спасибо. Он хороший человек. Мы уже давно о нем заботились.

В другой палате звучит сигнал вызова.

– Ева, это тебя, – слышится чей-то голос.

– Нужно идти, – говорит она и разворачивается, и ее светлые волосы сверкают, словно вспышка света.

Подняв с пола сумку, я возвращаюсь на лестничную клетку. «Вот и закончилось все для мистера Кинга», – думаю я и чувствую, как в горле образуется комок. Я мотаю головой, кашляю – сейчас не время оплакивать. Время идти домой.

Преодолев еще несколько лестничных пролетов, я оказываюсь на первом этаже. Медленно открыв массивную неповоротливую дверь, я выхожу в практически пустой коридор. Помимо меня здесь еще парочка медсестер, тоже возвращающихся домой, а также несколько посетителей – кто-то приходит, кто-то уходит. В столовой почти никого нет – они уже готовятся закрываться на ночь. Я понимаю, почему Опал решила купить еды где-то в другом месте.

Двойные стеклянные двери со свистом распахиваются, и теплый воздух еще на несколько шагов защищает меня от вечернего холода. После двенадцати часов, проведенных в герметично закрытом здании, свежий воздух словно оживляет. Я с наслаждением вдыхаю его, после чего чувствую, как мороз покалывает щеки, и прячу в своем шарфе шею и большую часть лица.

Сняв с велосипеда замок, надеваю защитный шлем, защелкиваю на груди ремень сумки и натягиваю перчатки. Когда я доберусь до дома, то буду обливаться потом, однако прямо сейчас я хочу чувствовать себя комфортно, так что стараюсь максимально укутаться. Включив фары, я пулей вылетаю со стоянки, радуясь тому, что с велосипедом мне не нужно брать никакие парковочные квитанции и уж тем более платить за парковку.

Выехав на проезжую часть, я чувствую себя по-настоящему свободной. На улице темно, а поздним будним вечером машин почти нет. Я начинаю думать о Дороти. Несколькими неделями ранее она рассказала мне про свою привязанность к ассоциации девочек-скаутов. Упомянула она об этом, потому что все пыталась заказать специальную шляпу с символикой ассоциации, однако они постоянно что-то путали с ее заказом. Интересно, насколько сложно заказать такую шляпу? А сколько она стоит? Я бы могла купить шляпу, чтобы устроить ей сюрприз? Ах, мечты, мечты – этому никогда не бывать. Прежде всего потому, что я не могу позволить себе покупать подарки своим пациентам. Но мне все равно хотелось бы достать для Дороти шляпу, которая ей так нравилась. Ну и что из того? Моя мама любила говорить, что дорога в ад вымощена благими намерениями, однако порой ничего другого нам в больнице попросту не остается.

Нажимаю на педали, дышу. Еду медленно, потому что уставшая. Я думаю о похожем на сову интерне и его словах о том, что нам гораздо легче было бы выполнять свою работу, умей мы предсказывать будущее.

Прежде чем я начала здесь работать, мне казалось, что я никогда не смогу оставить своего пациента в больнице по окончании смены, не смогу уйти, пока эта непростая глава в истории чьей-то жизни не будет закончена. К счастью, в колледже будущих медсестер учат, как уходить.

Медсестры встречаются друг с другом у себя на этаже в начале смены, а затем вместе уходят домой по ее завершении. Мы не звоним в больницу из дома, чтобы узнать, как дела у того или иного пациента.

Мы выкладываемся по полной, пока мы там, а потом просто уходим домой. И дело тут вовсе не в безразличии – так попросту практичней. Медсестры – это шестеренки, приводящие больницу в движение. Идея в том, чтобы каждый пациент получал непрерывный медицинский уход, и для этого нам приходится отделять от себя все случившееся за день – как плохое, так и хорошее, – подобно тому, как снимаем в конце смены свой медицинский костюм.

Порой мы и вовсе не знаем, чем закончилась история нашего пациента. С людьми теряется связь, они переезжают, их переводят на амбулаторное лечение, и они больше никогда не возвращаются в больницу. Я частенько не знаю судьбы пациента, с которым смеялась, плакала, которого досконально обсуждала с лечащим врачом, про которого рассказывала родным.

Нажимаю на педали, дышу. Теперь я еду в гору по небольшой полоске булыжной мостовой. Меня страшно трясет, однако я намеренно выбираю этот путь, чтобы избежать крутого подъема, пускай и с гладким асфальтом, в квартале отсюда.

Теперь я думаю про то, как удивительно и совершенно необъяснимо пошел на поправку мистер Хэмптон. Что, если ему и дальше будет становиться лучше? Что, если, получив полную дозу ритуксана, он полностью выздоровеет?

Что, если мистер Хэмптон, его сын Трэйс и друг Трэйса, Стивен, решат начать новую жизнь где-то еще? Интересно, куда бы они отправились? Крутани глобус, найди теплое, недорогое место. Это может быть остров, однако самое главное – быть в безопасности, подальше от болезни и вне зоны досягаемости современной медицины, потому что она ему будет не нужна. Я фантазирую, придумывая для мистера Хэмптона свое собственное место, где светло и чисто.

На смену булыжной мостовой приходит ровный асфальт, и я поворачиваю направо – меня ждет последний подъем на пути к дому. Издалека холм не кажется таким уж крутым, однако первое впечатление обманчиво – ехать по нему в гору не так-то просто. Тут я и начинаю потеть, несмотря на мороз, и окончательно сбиваюсь с ритма – просто медленно, но верно кручу педали, тяжело дыша.

Дав волю воображению, я представляю себе мистера Хэмптона вместе с семьей в тропическом лесу. Они построили бы себе дом на дереве, ловили рыбу, любовались бабочками, наслаждались трелями разноцветных птичек и дружно смеялись. Там было бы тепло, но не слишком влажно. Никаких затяжных ливней. Время бы для них остановилось.

И вот я дома. Захожу через подвал, чтобы поставить свой велосипед. Меня встречает и обнюхивает, виляя хвостом, наша собака. Ее темная шерсть сверкает в тусклом свете лампы. Из дома доносится звон посуды и новости по радио. Мой муж, должно быть, заканчивает готовить ужин, обдумывая последние события в мире или размышляя о физике. Когда я работаю, все меня ждут, чтобы мы могли поужинать вместе.

Я снимаю перчатки, шлем, расстегиваю молнию на куртке. Я дома. Я снова дома. Кажется, что ступеньки за день стали выше – или же их стало больше. Наконец, я поднимаюсь на самый верх и открываю дверь, повернув старую металлическую ручку, расшатанную и дребезжащую, какой, пожалуй, ей и положено быть.

Яркий свет, новые звуки. Не обжигающие люминесцентные лампы больницы, а мягкий, теплый свет ламп накаливания. Не писк, жужжание и звон, что окружают меня на этаже, а «Мама дома! Давайте есть!», а также звуки скрипки, на которой учится играть мой сын.

– Нам понадобятся ножи? – спрашивает моя дочь, накрывая на стол.

– Добралась, значит, – говорит мой муж, выглядывая из-за плиты, словно мне пришлось преодолеть огромный путь, просто чтобы приехать домой на ужин. Что ж, может быть, и так.

Я выключаю радио, и мы садимся ужинать: черная фасоль, белый рис, оранжевый сыр чеддер, зеленые брокколи, стакан красного вина. Еда отменная, и вино приносит чувство умиротворенности, но мыслями я все еще в больнице.

Дети рассказывают про школу, а я понятия не имею, о чем они толкуют. Думаю о Шейле. О том, как она встречается со своими анестезиологами. Как направляется в операционную.

С едой покончено, и муж ставит на стол прозрачный пластиковый контейнер, полный кап-кейков с арахисовым маслом. Я тут же вспоминаю вазу с конфетами, что стояла в палате у Дороти. Мне нравится стихотворение Уильяма Карлоса Уильямса «Так многое зависит / от / красной / тачки / покрытой дождевой / водой / стоящей возле белых / цыплят». Некоторые из аспирантов, которые учились со мной, высмеивали это стихотворение, как минималистичную претензию на искусство, написанную возомнившим себя поэтом врачом. Но эти люди никогда не знали Дороти с ее полной конфет вазой, которая так притягивала персонал. Они не знали, как эта ваза раскрывала сущность Дороти, давала понять, кем она является на самом деле: любящей, щедрой матерью, решительно настроенной заполучить от жизни желаемое.

После ужина я смываю с себя воспоминания о прошедшем дне в душе, бросаю медицинскую одежду в корзину для грязного белья, надеваю пижаму.

Сегодняшняя смена закончилась. Разместившись на нашем потертом диване в гостиной, я разгадываю ручкой кроссворд в «Нью-Йорк таймс». Я использую чернила, а не карандаш, не потому, что так уверена в своих силах, а просто из эстетических соображений. Карандаш царапает бумагу, да и на сером фоне написанное им сложно разглядеть. Ручкой же водить гораздо приятней, и получившиеся заглавные буквы отчетливо видны каждая в своем квадрате.

Кроссворд меня успокаивает. Я читаю вопрос: «Как странствуют рыцари», после чего записываю: «БЕСЦЕЛЬНО». Отлично. Может, у меня и не получится разгадать его полностью, но только из-за того, что я не пойму странную логику или экстравагантный каламбур его авторов, либо не буду знать названия какой-нибудь европейской реки или небольшого городка в Оклахоме. Если я не разгадаю его полностью, то это не будет связано с каким-то моим существенным промахом, недостаточной бдительностью, эффективностью или эмпатией, либо незнанием того, что у кого-то болит живот, потому что его кишечник разорвало на части. Никто не пострадает, если я не разгадаю кроссворд до конца, если я найду все ответы в Интернете, а затем совру, будто ответила сама, если я выкину его в мусорное ведро, заполнив лишь наполовину.

Я поднимаю глаза от газеты и вижу стоящих передо мной дочек. Они только что из душа, с мокрыми волосами, которые не дают причесать.

– Спокойной ночи, мама.

– Стойте! Стойте! – говорю я, забросив свой кроссворд вместе с мыслями о прошедшем дне. – Мне еще нужно вас обнять. – Почти то же самое я сказала и Шейле – к счастью, моим детям ничего не угрожает.

Одна дочка вытягивает свой указательный палец и касается им моего – только такой физический контакт она мне позволяет. Другая, лишь слегка посопротивлявшись, все-таки дает мне просунуть ей за спину руку и прижать к себе.

– Спокойной ночи! – хором говорят они.

– Хотите, чтобы я вас уложила?

– Нет.

Иногда они соглашаются, и тогда я иду вслед за ними в их логово на третий этаж нашего дома, где они начинают мне рассказывать всякие истории: про сюжет книги, которую одна из них читает, про необъяснимую или забавную выходку одного из учителей в школе. Порой у нас даже бывают женские разговоры по поводу их невероятно подробных школьных занятий по половому воспитанию.

Сегодня, однако, они на это не настроены, а я и не настаиваю. Как бы мне ни хотелось этого признавать, однако я попросту валюсь с ног от усталости.

Мой сын – в свои четырнадцать ложится он позже девочек – приносит в гостиную рюкзак и принимается в нем копаться, словно белка, пытающаяся отыскать нужный орешек в своих запасах.

– Нашел! – говорит он, доставая какой-то листок.

– Что это?

– Вопросы по истории США.

Я не в курсе, что они сейчас проходят в школе. Войну за независимость? Промышленную революцию? Подпольную железную дорогу?

– А что вы сейчас проходите?

– Да там разное, – отвечает он, садится с листком за компьютер и заходит на нужную страницу.

– Ты же знаешь, что тебе нужно спать?

– Ага. – Он увлеченно читает.

– Что ж, ну ладно. – Я подхожу и треплю его за плечо. «Спокойной ночи. Не засиживайся».

– Спокойной ночи, – говорит он, не отрываясь от монитора. Ему явно интересно то, что он читает.

Я отправляюсь чистить зубы, и что-то в рутинной обыденности этого ритуала заставляет меня подумать про Рэя, Ирвина, а также Кандас, вырванных из своей привычной жизни и вынужденных заниматься лечением своего потенциально смертельного рака.

– Ты собираешься в кровать? – это мой муж пришел меня проведать.

– Угушеньки.

– Ты в порядке?

Я наклоняю голову.

– А что?

– Ну не знаю – кажется, тебе больше не по себе, чем обычно после дежурства.

Я вдыхаю воздух и выпускаю его наружу.

– Сегодня была какая-то бессмыслица. У одного пациента, с которым, как я думала, все в полном порядке, оказались серьезные проблемы, в то время как другой, по поводу которого я переживала, что он может умереть от химиотерапии, неожиданно пошел на поправку.

– А разве у вас так не всегда? Разве не поэтому это такая тяжелая работа?

– Думаешь? – Неужели я всегда живу в такой неопределенности, при этом даже этого не осознавая? – Полагаю, ты прав, – говорю я ему.

Он кладет свой указательный палец мне на лоб и едва касается той самой вертикальной складки, появление которой всегда означает, что я о чем-то переживаю.

– Сможешь заснуть?

– Посмотрим, – отвечаю я.