Смена. 12 часов с медсестрой из онкологического отделения: события, переживания и пациенты, отвоеванные у болезни

– Хорошо, хорошо, – говорит Ирвин скорее самому себе, чем Эйлин, однако ее это нисколько не смущает.

– Отлично! Потому что чем скорее мы это увидим, тем скорее поймем, с чем именно имеем дело. – Она поворачивается ко мне: – Вы его медсестра?

Я смотрю на часы: «Только на следующие сорок минут или около того».

– Можете идти. Мы им займемся. – Я смотрю на нее. Можете идти. От меня отделались или же позволили мне передохнуть? Ее поведение вроде бы сложно назвать грубым – просто она делает все целенаправленно – точно так же, как я только что вела себя с фельдшерами, доставившими в больницу Ирвина.

Я киваю им обеим.

– Звоните, если что-либо понадобится – если ему что-либо понадобится.

– Разумеется, – говорит Эйлин, а затем поворачивается обратно к Ирвину: – А теперь не могли бы вы лечь на кровать, мистер Муни?

Хихикая про себя по поводу путаницы с «ректальным абсцессом», я выхожу, закрывая за собой дверь. Над дверью в палату Кандас горит сигнал вызова – впрочем, у палаты мистера Хэмптона тоже. Первым делом я захожу к нему.

– У вас тут все в порядке?

Трэйс смеется, запрокинув голову, и я успеваю заметить, что даже зубы у него в идеальном состоянии.

– Загорелся сигнал вызова. Вам что-то нужно?

Я захожу в палату, закрывая за собой дверь. Так я не буду видеть световой сигнал вызова в палату Кандас, равно как и не буду слышать сопровождающий его звон. С глаз долой из сердца вон. Если бы она действительно была в беде, ее кузина наверняка выскочила бы из палаты с криками о помощи – во всяком случае, так я себя успокаиваю.

Трэйс берет себя в руки и поднимает глаза на горящую на стене лампу. «Ой, да нет, у нас все в порядке. Должно быть, случайно нажали».

Я подхожу к кровати и достаю пульт из-под колена мистера Хэмптона.

Мистер Хэмптон качает головой. «Ошибочка вышла», – говорит он.

– Слушайте – извините, – обращается ко мне Трэйс.

– Да ничего. Как я уже говорила, лучше прийти и ничего не обнаружить, чем опоздать из-за того, что меня решили не беспокоить. – Я тянусь за кровать, чтобы выключить сигнал вызова. – Я скоро ухожу домой – смена заканчивается. Вам что-нибудь принести, пока я еще здесь?

– Нет-нет, нам ничего не нужно, – спешит сообщить мне Трэйс. – Спасибо вам за все. – Он смотрит на меня искренним взглядом, на этот раз без своей голливудской улыбки.

Я собираюсь было отмахнуться от их благодарности, сказать, что просто делаю свою работу, однако вовремя себя одергиваю. «Пожалуйста», – говорю я, оглядывая их всех троих.

Когда я возвращаюсь в коридор, свет над дверью в палату Кандас уже не горит. Я написала отчет по мистеру Хэмптону, как только стало понятно, что ритуксан не вызвал у него каких-либо проблем. С Кандас пока мало что происходит, а Ирвина только что привезли, так что составить отчет по нему не составит труда. Записывать отчет по Шейле и вовсе не нужно, так как, даже если ее сегодня и не прооперируют, она практически наверняка отправится в палату интенсивной терапии. Дороти же уже и след простыл. По Кандас и Ирвину я отчитаюсь лично. От нас требуют всегда записывать всю необходимую информацию при пересменке для вышедшей на дежурство медсестры, однако при поступлении новых пациентов мы частенько обходимся без этого. Гораздо проще лично поговорить с заступающей на смену медсестрой.

Уже без пяти семь. Через пять минут мне нужно быть в конференц-зале. Ускорив шаг, я хватаю несколько дезинфицирующих салфеток из диспенсера на стене и иду в палату Шейлы, чтобы протереть кресло. Кандас, разумеется, сама его еще раз тщательно вытрет, однако мне не хочется нарываться, поставив в ее чистенькую палату грязное кресло.

Эти кресла большие и выглядят весьма массивными, однако на самом деле на удивление легкие. Закончив санитарную обработку кресла, я выталкиваю кресло из палаты Шейлы и подхожу с ним к двери Кандас. Я стучусь.

– Войдите, – слышу я два голоса одновременно.

Открыв дверь, я застаю Кандас и ее кузину, уплетающих пиццу. Когда это они успели ее принести? Должно быть, пока я была в палате Ирвина. Я улавливаю запах пеперони и сыра, и чувствую, как у меня сосет под ложечкой. Неудивительно.

– Слушайте, я подумала, что вам понравится одно из наших первоклассных кресел, – я показываю на него рукой. – Я только что его почистила. Оно стояло у другой пациентки, но ее только что отправили в операционную, и она к нам уже не вернется.

Кандас встает и принимается осматривать большое коричневое кресло. Ума не приложу, о чем она в этот момент думает.

– У меня в палате уже стоит кресло.

– Я знаю, но это более удобное, и я могу обменять его на твое. Мы тут иногда занимаемся перестановкой мебели.

– А его можно чистить хлоркой?

– Ага. Как и все остальные.

Она стоит где-то еще минуту, не произнося ни слова. «Хорошо. Замечательно. Но мы сами можем все сделать». Словно по какой-то безмолвной команде, кузина Кандас подскакивает и начинает двигать кресло поменьше в коридор, в то время как Кандас хватается за удобное кресло и направляет его в дверной проем.

– Нам придется его хорошенько вытереть, – энергично говорит она, после чего останавливается и смотрит на меня: – Спасибо вам.

– Еще бы! – отвечаю я, забирая старое кресло из рук ее кузины, чтобы поставить его в палату Шейлы.

В конференц-зале вышедшая мне на смену медсестра уже сидит, подготовив бумаги, готовая прослушать отчет. Я объясняю ей, что про двух новых пациентов я расскажу ей все сама, и она кивает, вбивая нужный код доступа, чтобы прослушать отчет по мистеру Хэмптону.

Санитарка Майя, собирающаяся работать вторую смену подряд, уплетает пиццу. Внутри каждого кусочка пеперони огромный серый кусок жира, однако от одного только вида у меня текут слюнки.

– Где ты это взяла? – спрашиваю я нарочито безразличным голосом.

– Кандас, – говорит она, жуя, и на секунду мне становится обидно от того, что они не предложили пиццы и мне, когда я к ним заходила.

– Она сказала, что собиралась тебя угостить, однако ты, должно быть, не услышала сигнал вызова.

– Ох. – Чувство голода внезапно становится невыносимым, и мое лицо, уверена, выглядит до ужаса несчастным.

– Так что я сама взяла для тебя кусочек. – Она протягивает мне другую тарелку, покрытую развернутой салфеткой, под которой виднеется еще один кусочек пиццы с пеперони, также лоснящийся от жира. Мне даже пеперони-то и не особо нравится, однако моему счастью при виде этого остывшего жирного куска пиццы попросту нет предела.

– Ты просто чудо. – Взяв у нее из рук тарелку, я наклоняюсь над одним из стоящих в конференц-зале компьютерных столов и вгрызаюсь в пиццу. Я жую и проглатываю практически без остановки – это словно наркотик.

Ей что-то понадобилось?

– Неа, – говорит Майя. Она крутит пальцем у виска: – Она совсем поехавшая.

Я смеюсь. Мне следовало бы сказать ей, что она ошибается, что Кандас через многое пришлось пройти, что многие из нас могли бы отреагировать на болезнь и госпитализацию подобным образом, однако решаю воздержаться от лишних слов. Я просто ем.

Пришедшая сменить меня медсестра заканчивает слушать отчет по мистеру Хэмптону и нажимает на телефоне «отбой». «Значит, капельница с ритуксаном проработает до двух ночи?» – выдает она. Должно быть, ей не по душе мысль о том, что придется не раз за ночь снимать у него жизненные показатели.

Я поднимаю руки ладонями к ней в успокаивающем жесте.

– К счастью, у него с этим нет никаких проблем.

Она вздыхает.

– Ритуксан, Кандас Мур, только что прибывший пациент, пациент Бет, который не может ходить и постоянно хочет писать, а также следующий несчастный, что поступит ночью в больницу, потому что это тоже на мне.

– Кандас пока что всем довольна, и до завтра у нее никаких процедур не намечено. Она поступила пораньше, так как переживала по поводу своего центрального катетера – который оказался в порядке, – так что по поводу нее можешь не беспокоиться. Ирвину, скорее всего, ничего, кроме внутривенных антибиотиков и физраствора, не понадобится. – Снова успокаивающий жест. – Ну и к тому же у меня завтра смена, – сообщаю я ей. Это должно значительно упростить пересменку для нас обеих, так как обычно мы получаем обратно своих прежних пациентов.

– Просто мне хочется быть где угодно, только не здесь, – признается она. – Это уже моя пятая смена за неделю.

– Пятая ночная смена за неделю! Серьезно?

– Ну да, у нас не хватает персонала, потому что они не утвердили новую ночную медсестру, да и, по правде говоря, лишние деньги мне не помешают. Наш паровой котел уже на ладан дышит.

Теперь до меня доходит. Она измотана и измучена.

Я быстренько рассказываю ей про Кандас и Ирвина, и она делает у себя необходимые пометки. Ее недовольство немного поутихло, и она даже не набрасывается на меня при виде новых предписаний для Ирвина, представляющих собой более-менее стандартный набор для его проблемы: установить капельницу, ввести необходимые препараты, приступить к лечению абсцесса с помощью двух разных антибиотиков внутривенно, а также проконсультироваться со специалистом по инфекционным заболеваниям, чтобы убедиться, что мы ничего не упустили из виду, каждые четыре часа снимать жизненные показатели, записывать количество вводимой и выводимой жидкости, вводить физраствор со скоростью 150 мл/час, а также обеспечить ему «стандартный» рацион. Так как состояние у Ирвина стабильное, то за него можно не волноваться.

В конференц-зал заходит Бет и машет рукой.

– Почти закончила, – говорит она, улыбаясь.

– Слушай, я пойду увижусь с Рэем, – говорю я ночной медсестре. – Если понадоблюсь, то я в его палате. – Она уже настроилась на рабочий лад, и отмахивается от моего предложения.

– Я справлюсь, – говорит она.

Рэй в своей палате один – он читает «Старикам здесь не место» Кормака Маккарти, и я спрашиваю у него, хорошая ли это книга. Я никогда ничего не читала Кормака Маккарти, несмотря на то, как мне нравятся повторяющиеся «к» и «р» в его имени и фамилии, в которых есть одновременно что-то ковбойское и ирландское.

Рэй говорит, что книга хороша, а затем спрашивает, видела ли я поставленный по ней фильм, завоевавший «Оскара» за лучший фильм в 2008-м.

– Нет. Трейлер меня отпугнул. – Прозвучало совсем отстойно. В конце концов, я ведь медсестра, работающая с онкологическими больными, я должна быть более закаленной. Тем не менее мне кино показалось слишком уж нигилистическим – много бессмысленного насилия без какой-либо морали. Я могу читать о таких вещах, однако смотреть на них, даже в кино, когда я знаю, что все это не по-настоящему, мне не очень-то по душе. Думаю, мне просто хочется верить, что все люди в душе не лишены морали и им не наплевать на окружающих.

– Фильм был тоже хорош, – говорит он, – но вы попробуйте почитать книгу. Все его книги что надо. – Он обдумывает каждое свое слово, будто у него еще впереди уйма времени, – мы словно снова оказались в той кофейне, где сидели с ним всего несколькими неделями ранее. Слишком уж часто я говорю со своими пациентами исключительно об их болезнях, потому что мне кажется, будто им именно это и нужно. Рэй же явно предпочитает разговоры о книгах и фильмах обсуждению его лейкемии.

– Я ее куплю, – обещаю я. – А потом расскажу, понравилась или нет.

– Что ж, я буду ждать, – говорит он, откинувшись в кровати и заведя за спину руки.

– Слушай, а где Лиз? У нее все в порядке с работой?

– Она пошла поужинать. Она ненавидит здешнюю еду. – На секунду он замолкает, задумавшись. – Я, впрочем, тоже, зато здесь за нее не надо платить. – Его одолевает печаль, и он отводит от меня глаза. Затем, взяв себя в руки и успокоившись, он отвечает на мой вопрос.

– С работой у Лиз все в норме. Ее попросили выйти и составить план на следующие несколько недель. Ну, знаете, чтобы заранее знать график.

– Значит, ее не уволят за то, что она так много времени проводит здесь с тобой?

– Неа. Ничего подобного. Ни в коем случае. – Он снова смотрит в сторону, и я не знаю, что и думать. Если утром и были какие-то проблемы с работой, то, полагаю, теперь они решены, что, без всякого сомнения, хорошо. Не хотелось бы мне быть вынужденной выбирать между работой и мужем.

Коллеги Рэя сильно ему с Лиз помогли. Среди пожарных – во всяком случае здесь, в Питтсбурге, – существует традиция замещать своих больных сослуживцев. Добровольцы из разных пожарных бригад по всему городу вызывались выходить вместо Рэя на каждое из его суточных дежурств. Они работали за него, однако деньги получал он, так что лейкемия не привела к внезапной потере заработка или медицинской страховки.

Сам Рэй признался, что прослыл на работе чудаком, так как читал во время дежурства книги по философии и постмодернистские романы, однако каждый пожарный считает своим долгом поддерживать своих попавших в беду коллег. Некоторые члены его бригады, может быть, и не были с ним особо близки, но угощали обедом каждого добровольца, заступавшего на смену вместо него, о чем сам Рэй узнал только после возвращения на работу. Никто из его пожарной бригады или других пожарных частей ни разу не говорил Рэю, будто он им чем-то обязан.

В то время как пожарные обеспечивали Рэя средствами к существованию, его друзья панк-рокеры присматривали за их с Лиз двумя детьми. Его сын заканчивал начальную школу, в то время как дочь училась в средних классах. Лиз составила расписание: каждый день кто-то из друзей приходил к ним домой, чтобы встретить детей после школы, приготовить ужин, помочь с домашними заданиями, вовремя уложить их в постель, при необходимости остаться на ночь, а затем с утра отправить детей в школу. Так происходило день за днем, чтобы Лиз могла быть в больнице со своим мужем. Неформалы с пирсингом, голубыми волосами, татуировками, в сетчатых чулках и мотоциклетных сапогах организованно сменяли друг друга, помогая сохранить целостность их семейной жизни.

Я не спрашиваю Рэя, что он чувствует по поводу рецидива болезни, напуган ли он. Должно быть, напуган. А кто бы не был? Боится предстоящей трансплантации, равно как и вероятности того, что ее вообще может и не быть. Вдруг разговора о Кормаке Маккарти более чем достаточно? Возможно, как Шейле, которая сама хотела дойти до каталки, ему только важно почувствоваать себя нормальным.

Выйдя из его палаты, я уже была настроена направиться домой, как вдруг сменяющая меня ночная медсестра зовет к сестринскому посту. «Питер Койн на проводе», – говорит она с тревожным видом. Интересно, что случилось? Неужели Шейлу сегодня не прооперируют? Может быть, ее кровь все еще слишком долго сворачивается.

Я беру в руки трубку, снимая звонок с удержания.

– Это Тереза.

– Ага, эмм, нам все еще не сообщили группу крови Терезы Филдс. Пробирки отправили?

– Да, но, возможно, у них возникла задержка с третьей пробиркой.

– Третьей пробиркой?

– Они ввели новое правило – когда нужно определить группу крови нового пациента, то во избежание ошибок с интервалом в тридцать минут в лабораторию отсылаются два отдельных образца крови. «Третья пробирка» – это и есть та самая вторая проба.

– Значит, эту вторую пробу еще не отправили?

– Нет-нет, ее отправили, но не так давно. Может быть, они еще с ней не закончили.

Я умалчиваю про то, что третья пробирка крови была наполнена вместе с первыми двумя.

Тут я начинаю мысленно все драматизировать и переживать, что Шейлу не прооперируют, и она умрет от сепсиса, потому что я схитрила и нарушила протокол изъятия крови. С другой стороны, мы бы никогда не позволили ничему такому случиться из-за подобной оплошности, да и время сбора крови никак не влияет на ее анализ.

– Было гораздо проще, когда анализ крови попросту определяли анестезиологи, – говорит Питер себе под нос.

– Что ж, ты же знаешь, что когда что-то работает как надо, то они принимают решение все усложнить.

– А еще онколог говорит, что ей поможет СЗП, так что может уйти еще пара часов… И мы прооперируем ее сегодня поздно вечером.

До меня не сразу доходит. Сегодня? Он прооперирует Шейлу сегодня. Он раздражен, недоволен медлительностью лаборантов, недоволен лабораторией в целом, недоволен лечащим онкологом Шейлы, а также принятым в последний момент решением дать ей свежезамороженную плазму (СЗП), однако мне только и хочется, что кричать от радости.

Вместо этого я говорю максимально сдержанным голосом: «Это замечательно», – однако сама улыбаюсь, даже скалюсь, подобно смеющемуся вместе со своим отцом Трэйсу или радостной Бет после разговора со своей дочерью. Если бы операцию отложили, то Шейле и ее семье было бы невероятно тяжело, а еще это могло бы быть и потенциально опасно, хотя для Питера и его бригады операция поздно вечером тоже может оказаться занятием не из простых.

– Спасибо тебе, – говорю я в трубку. Разумеется, он оперирует сегодня не чтобы сделать мне приятно, однако он это все равно делает. Я чувствую, как моя сложенная горстью ладонь раскрывается, наконец-то выпуская на свободу бесконечность жизни Шейлы.

Я вешаю трубку, и на этом все – смена подошла к концу. Я сделала все, что от меня требовалось, и теперь могу с чистой совестью уйти домой. Кандас, Ирвин, мистер Хэмптон, Шейла и даже Дороти больше не мои пациенты. Я ухожу, ухожу, ухожу. Вместо меня заступает другая медсестра, еще одна перегруженная работой душа в белом. А завтра утром я вернусь – выйду на очередное дневное дежурство.

Но пока я не думаю о завтрашнем дне. Главное то, что сейчас, – а прямо сейчас я ухожу. Я ставлю свой телефон в одну из зарядных станций на сестринском посту и чуть было не отправляю свои записи в шредер, вовремя спохватившись, что они могут мне понадобиться завтра. Мне всегда нравится выбрасывать свои записи в конце смены – эдакий финальный аккорд, – однако, с другой стороны, немного жалко так с ними поступать. Законодательные требования по поводу защиты конфиденциальности пациентов требуют от нас уничтожения всех бумаг, касающихся медицинского ухода за нашими пациентами в течение дня, превращения историй четырех человеческих жизней – пускай и всего за один день – в бессмысленное конфетти.

С записями в руках я направляюсь в нашу раздевалку, где натыкаюсь на похожего на сову интерна, который отвечает за мистера Хэмптона. Он останавливается в коридоре: голова слегка наклонена в сторону, плечи повернуты внутрь – точно так же он выглядел и сегодня утром.

– Он нормально переносит ритуксан? – спрашивает он. У него тихий и мягкий голос, а глаза за очками в толстой оправе то и дело моргают.

– Он переносит его невероятно хорошо, – говорю я, объясняя, что у мистера Хэмптона отпала потребность в дополнительном кислороде, что он сам сел в своей кровати, его дезориентации как не бывало, и с энтузиазмом поддерживает разговор. Я улыбаюсь, он с неизменным, слегка мрачным выражением лица смотрит прямо на меня, в то время как я продолжаю говорить.

– Я так за него переживала, а в итоге все оказалось в порядке.

– Что ж, – говорит он. – Если бы мы только могли знать будущее, нам было бы гораздо проще выполнять свою работу. – Он ненадолго устанавливает со мной полный зрительный контакт, и я снова вижу то, что изначально мне так понравилось в нем этим утром: за всей этой усталостью проглядывает впечатлившая меня человечность. С удивлением для себя я замечаю, что чувствую привязанность к этому человеку, которую ощущала и сегодня утром, хотя наше знакомство и ограничивалось лишь парой сказанных полушепотом фраз, когда мы встретились у двери в палату мистера Хэмптона.

Слегка улыбнувшись, я тут же нахмурила брови, недоумевая: «Как кто-то столь молодой может быть таким мудрым?»

А затем, как это часто бывает в больнице, мы едва заметно киваем друг другу и расходимся, каждый по своим делам.