Императорский покер

"Наибольшим недостатком, который, впрочем, поясняет характер правления Александра, является его шаткость. Нервический фантаст, он действует только лишь под воздействием аффектов. Резкие смены настроения, скачки от грубого эгоизма до великодушия, радость жизни и меланхолия, отвага и трусость, запал и разочарованность, наполненная недомолвками и увертками откровенность, тяга к пустым развлечениям посреди самой серьезной работы, странное отсутствие чувства морали и нездоровые шалости в интимных отношениях – все это указывает на болезненное психическое состояние и фатальный атавизм. Невозможно быть безнаказанно сыном подозревающего все и вся дегенерата и жестокого шута, чудища "с трупной головой", каким был царь Павел" (Морис Палеолог "Александр I – странный царь", Львов-Варшава).

"Меттерних в своих мемуаров высчитывает, что он каждые пять лет полностью менялся, в постепенном процессе, и каждые несколько месяцев что-то менялось в его понятиях, чувствах, пристрастиях, и вместе с тем – в его политике. Наверняка в этом мнении имеется много иронического преувеличения (…)" (Юлиуш Фальковский "картины жизни нескольких последних поколений в Польше", том IV, Познань 1886).

"Он обладал хитроумием, лукавством и холодной расчетливостью, но ему абсолютно не хватало силы в действиях (…) никогда у него не было достаточно сил, чтобы повлиять на дела собственной страны, он был, скорее, пассивным, чем деятельным (…) Иногда у него появлялись некие монгольские импульсы из неких традиций и воспоминаний" (Адам Мицкевич, XXV парижская лекция, 17 мая 1842).

В этой "цитатной" характеристике больше места я посвятил слабостям Александра, чем силе воли Наполеона, но ведь преобладающие черты обладают приоритетом. Во время той же самой лекции Мицкевич прибавил: "Эта двойственность в характере, эти колебания в политических действиях становились для него (Александра) источником его удач". Хитроумная женственность всегда торжествует.

С одной стороны всесторонний гений, располагающий умом и трудолюбием, превышающими средние показатели, с другой же женственный и разбалованный женщинами недоучка, пройдоха[20] и мистический трус – и как раз он выиграет. Это не может не будить удивления, ведь если в истории вообще существуют некие закономерности, то вот эта является наиболее типичной: динамичные, амбициозные деятели из под знака Марса всегда сгорают в огне собственной великой страсти; политический покер в свою пользу выигрывают "хитрые византийцы", которые лучше освоили искусство блефа и умение дождаться везения, того, чтобы карта повернулась к тебе лицом после целой серии поражений. Именно счастье, удача представляет собой один из важнейших козырей в покере, игре, представляющей собой явление – я говорю это со всей ответственностью – метафизическое. Спросите у игроков в покер с большим опытом – и везение и невезуха спадают в этой игре на участников длинными волнами, один черт знает, почему. Но неудачники заниматься покером не должны.

Теперь у меня остается обязанность представить портреты обоих игроков.

Палеолог: "В самых началах девятнадцатого столетия царевич Александр, сын Павла I, внук Екатерины Великой, представляет собой красивого двадцатитрехлетнего молодого человека, худощавого, с голубыми глазами, нежными чертами лица, скульптурным носом и светлыми каштановыми волосами. На его лице обаятельная улыбка, отличающая все его поведение, наполненное царственной изысканностью". С течением лет лоб Александра будет делаться все более высоким, и это все, что стоит прибавить к описанию.

Нет, прошу прощения, стоит прибавить еще кое-что, уже сказанное, но что Мицкевич подчеркнул, описывая Александра: "У него единственного из всех российских царей были синие глаза".

Пейр о молодом Наполеоне: "Небольшого роста (168,7 см – прим. Автора), но держащийся прямо, по струнке, уже своей фигурой выдавал смесь решительности, порывистости и серьезности, которые делали его необычным. Кожа желтоватая, щеки впалые, необычная худоба – обладали чем-то притягательным, проявлялась одна из тех душ, которые имеют в виду сравнение: клинок пробивает ножны".

С течением времени мрачный худышка с хищным лицом начал округляться – приблизительно с 1800 года, что легко отметить, просматривая его изображения кисти Гро, Рёна, Летьера, Изабея, Давида, Фрагонара, Шоде, Кудера, Филипса, Бушо, Лебеля, Жерара, Монсье, Прудона, Серанджели, Верне, Аппиани, Бертона, Понса Камю, Мюлара, Готьеро, Госсе, Руже, Виньерона, Лефебра, Жироде, Делароша, Фламенго, Мейсоньера, Оршардсона, Истлейка и других. Из этих бесчисленных портретов сожно составить эволюцию его полноты, чуть ли не месяц за месяцем. Если же говорить про общий вид – для него это было даже неплохо, так как затирало диспропорцию между головой и остальным телом. Как и у всех из семейства Бонапарте, у Наполеона была огромная голова, что, особенности в молодости, когда он был худым как щепка – пугало: голова Голиафа на теле голодающего пигмея. Полнота ослабила этот контраст.

Ага, и еще одно – у него были красивейшие ладони, "которыми даже самая большая кокетка была бы горда, и кожа которых, белая и гладкая, прикрывал стальные мышцы" (свидетельство герцогини д'Абрантес). Через мгновение эти ладони бросят первые карты на стол.

ПРЕЗЕНТАЦИЯ ЗРИТЕЛЬСКОЙ АУДИТОРИИ

Читатель, хорошо ориентирующийся в реалиях наполеоновской эпохи, легко заметит, что ведь главным противником Наполеона был Альбион. И он будет прав, вот только у англичан в течение столетий имелся тот разумный обычай, что политические игры, в которых можно было ошпарить себе пальцы, они осуществляли чужими руками, наполнив их перед тем золотом. Говорилось, что "Англия сражается до последнего солдата… своего союзника", и этим говорили ведь чистую правду. Лондон в ходе большей части Ампира натравливал на Бонапарте другие европейские державы, финансируя их с таким запалом, что – если учесть поочередные поражения, которые наносил врагам "бог войны" – Великобритания встала на пороге экономического банкротства.

Фаворитом Лондона в течение всего времени великой игры был Александр I – он принимал участие в непосредственном розыгрыше, и потому-то это был покер между ним и Наполеоном.

Сколько же стоила эта игра? Военные расходы, утвержденные французским министерством финансов, в 1802-1813 составили четыре миллиарда семьсот тридцать три миллиона франков. Отнимая от этого суммы, затраченные на действия, не укладывающиеся в рамки игры с Александром, но прибавляя суммы на дипломатию, шпионаж, деятельность каперов, на всякие церемонии и т.д. – приблизительно следует принять, что Наполеон располагал суммой около десяти миллиардов франков, царь – вне всякого сомнения, подобной.

Ну а зрительскую аудиторию представлял весь тогдашний мир, за исключением Австралии, Океании и обоих полюсов (эхо этой игры докатывалось даже до Японии и Бразилии), но прежде всего – Европа, тогда еще не являющаяся "не имеющим значения мысом"[21], зато разделенная на бесчисленное количество мелких стран, герцогств, княжеств и республик, грызущихся между собой, интригующих со всеми против всех и словно стервятники, ожидающие клочков добычи крупных игроков.

В почетной ложе спектакля уселись повелители тех нескольких крупных стран, которым удалось избежать дробления. Давайте присмотримся поближе к этим коронованным болельщикам, а моментами – даже соучастникам (в виде фигур из колоды карт) императорского покера.

То были сплошные сливки старого континента, весьма особенные. Итак, король Англии, Георг III, сумасшествие которого скрывали довольно долго, чтобы все-таки в 1811 году, когда он сделался совершеннейшим психом, отослать его с трона на лечение. Прусский король, Фридрих Вильгельм III, надутая кукла, неуклюжая, лишенная каких-либо талантов и презираемая собственным окружением – Наполеон говорил о нем: "Глуп как фельдфебель". Австрийский император Франц, тупой и всегда торжественно настроенный, в полной мере заслуживающий эпитета, которым его одарили: "Дурак в парадном мундире". Король Испании, Карл IV, высмеиваемый всей Европой слепой рогоносец, который любовника собственной жены сделал первым министром королевства – этот тоже, вне всякого сомнения заслуживает своего памятника глупости. Король Неаполя, Фердинанд I, всемирный чемпион рогоносцев тогдашней эпохи, ленивая и неразумная марионетка в руках королевы Марии Каролины, постоянно страдающей от недостатка людского тепла и лечащейся в объятиях каждый день другого офицера. А еще король Швеции, Густав IV, погруженный в мистицизм и чудотворство, которого возненавидел весь народ, и которого, в конце концов, парламент "отстранил от власти". Воистину, компания отборная.

Так следует ли удивляться тому, что в этой элитарной группе глупцов не нашлось ни одного серьезного конкурента для Александра и Наполеона? Только они одни могли разыграть титул арбитра Европы.

РАУНД ПЕРВЫЙ

Раунд пленников и убийц

(одна раздача[22])

ИНДИЙСКИЙ МИРАЖ

Эта первая раздача карт или, точнее, подготовка к ней, началась с захвата французами острова Мальта.

У Наполеона все начиналось и все заканчивалось на островах. Родился он на Корсике, изгнали его на Эльбу, умер он на Святой Елене. Записанная в звездах магия островов – верстовых столбах его судьбы.

Мальтой он заинтересовался в 1798 году, плывя со своей "восточной армией" на завоевание Египта и Сирии.

Этот остров, укрепленный столь солидно, что считался неприступным, начиная с 1535 года, находился во владении кавалеров Мальтийского Ордена, или же Братьев-Госпитальеров св. Иоанна из Иерусалима (иоаннитов). Эти храбрые рыцари, в течение нескольких сотен лет бывшие истинным "бичом божьим" для агрессивных воинов, сражавшихся под знаком полумесяца, под конец XVIII столетия перестали быть храбрыми, обабились и, в основном, шатались по европейским дворам, теряя свои доходы на безделье и разврат. То, что Мальта – "ключ к Средиземному морю", не стала еще добычей желавших захватить ее "на шару" держав, вызвано было только лишь толщиной ее крепостных стен – в громадных бастионах XVI столетия, выставленных на обрывистой скале, сотня человек с успехом могла противостоять целой армии. Наполеон знал об этом и потому даже и не собирался карабкаться на эти обрывы. Он сделал ставку на золотой ключ.

Французский флот встал на якоря возле побережья Мальты 9 июня 1798 года и под первым более-менее подходящим предлогом начал военные предприятия. Они были не сколько военными действиями, сколько чем-то вроде сигнала – напоминанием для тех рыцарей, которые раньше положили себе в карман французские деньги. а поскольку среди подкупленных был и командующий мальтийской артиллерии (своих подчиненных он снабдил сырым порохом и ядра неподходящего калибра) – забава предполагалась не слишком длительной. В любом случае, она и вправду была забавной. Великий магистр фон Хомпеш выслал на борт флагманского корабля "Ориент" делегацию, состоящую из восьми кавалеров, из которых пять по дороге сбежало от страха. Оставшуюся троицу Бонапарте принял очень даже вежливо:

- Так вас всего лишь столько? А где остальные?... Впрочем, это хорошо, что вы прибыли, потому что, как раз сейчас я собирался обсыпать крепость "конфетти", что бывает весьма болезненным.

Увидав, что послы не перестают дрожать, он прибавил:

- Вижу, что вам холодно, господа, может выпьете пунша?

После чего сел за стол и, взяв в руки перо, сказал с усмешкой:

- Я тут уже приготовил документ, который вы, господа, подпишете. Вот только ему еще следует дать наименование. Мне кажется, что термин капитуляция по отношению к столь славному рыцарскому ордену звучит не самым лучшим образом, в связи с чем предлагаю термин договор. Что вы об этом думаете?... Замечательно, молчание – знак согласия. Что ж, за дело!

В силу этого "договора" французы 12 июня овладели чувствительным пунктом морского пути "восток-запад". Командующий саперами французской армии, генерал Кафарелли, прогуливаясь с Наполеоном по гигантским стенам крепости, облегченно вздохнул:

- Хорош еще, что внутри кое-кто остался, чтобы открыть ворота.

После захвата Мальты Бонапарте со всей своей армией поплыл в Африку, чтобы перерезать этот путь и приготовить в Сирии и Персии базы для нападения на Индию. Он еще не предполагал, сколь существенной картой станет этот остров в его первом розыгрыше с Петербургом. Мы тоже ненадолго попрощаемся с Мальтой и познакомимся с человеком, который предоставил Наполеону остальные, самые сильные фигуры для объявления игры. Этим человеком был черноволосый и черноглазый худой тип по фамилии Массена, сын кожевенника, бывший контрабандист, теперь же (во время египетской кампании) один из оставленных на страже Республике генералов революционного разлива.

Сорокалетний в 1798 году, Андре Массена был мрачным, молчаливым и разочаровавшимся типом, трудно сказать – то ли потому, что любимая девушка вместо него для свадебного ложа выбрала его ближайшего друга, Бавастро (наиболее выдающегося корсара наполеоновского бассейна Средиземного моря), а может потому, что во время войны нельзя быть повсюду одновременно и все уворовать, в результате чего – в результате естественного хода событий – часть добычи отправлялась в мешки коллег. Кроме того, человек этот был постоянным, никогда он не изменил своему хобби, даже тогда, когда, став по воле императора герцогом Риволи и Эсслинга, он имел официальные доходы в размере, исключающей необходимость грабежа аннексированных или освобождаемых земель. Благодаря этому постоянству, в могилу он сошел с миллионами проклятий от ограбленных церквей, городов и деревень, зато со счетом в размере сорока миллионов франков.

Для Франции существенным было то, что жадность Андре Массены полностью равнялась с его военными талантами (по мнению военных экспертов, он был самым выдающимся, наряду с Даву, командиром в наполеоновской армии).

Во время отсутствия Бонапарте в Европе у Массены и его оставшихся на континенте коллег были полные руки работы. Дело в том, что, пользуясь отсутствием Бонапарта, Европа за британское золото завела себе новую антифранцузскую коалицию и со всех сторон навалилась на молодую Республику, нанося ей серию позорных поражений. Ситуация лишенных своего "бога войны" французов начала приближаться к критической, а ведь самое худшее только должно было случиться, когда две российские армии царя Павла I (он был "spiritus movens" коалиции), приближались с востока, но еще не успели вступить в дело. Первой армией командовал Корсаков, второй – Суворов, который был российским верховным командующим. Этого чудовищного старца, которому предшествовала пробуждающая ужас слава, палача поляков и турок, французы боялись более всего.

Фельдмаршал граф Суворов-Рымникский, клоун и спартанец в одном теле, " То бог, то арлекин, то Марс, то Мом, Он гением блистал в бою любом" (Байрон "Дон Жуан, глава 9), людям Запада казался "жестоким чудовищем, помещавшем в теле собаки мясника душу обезьяны". Его уродство было просто легендарным – царь Петр III повысил его в чине от капитана до полковника только лишь затем, чтобы избавиться от него из гвардии, а еще распорядился, чтобы там, где проходит Суворов, закрывать все зеркала. Даже дружелюбно настроенные к нему англичане льстиво признавали, что он безумен только на четыре пятых.

В завоеванный Милан Суворов триумфально въехал, сидя на казацкой – маленькой, мохнатой – лошадке. А сидел он… в белье (плюс странная шляпа и широкие сапоги на голых ногах), а толпы, сопровождающие въезду, он благословлял, раз за разом делая православный знак креста рукой, с которой свисала нагайка, что только лишь наиболее умные из итальянцев поняли в качестве символа и исполнили римский знак креста в благодарность Мадонне за факт, что провидение в качестве отчизны подарила им Апеннинский полуостров. Итальянки, в свою очередь, начали нервно креститься, когда почетный гость сошел с коня и разделся донага, чтобы искупаться в городском фонтане. Белье он страшно любил. Когда его именовали фельдмаршалом (за воистину монгольскую резню Праги[23]), во время торжественного богослужения в варшавской церкви он выскочил из ризницы в белье и поочередно перепрыгнул через одиннадцать стульев, которые символизировали одиннадцать равных ему до сих пор по рангу коллег, которых он "перескочил" своим повышением по службе, и только лишь после того надел фельдмаршальскую форму. А еще он очень любил танцевать, и в этом плане тоже выделялся оригинальностью во время балов, которые устраивали в Австрии в его честь, вальс он танцевал со своим адъютантом в качестве партнерши, что еще не было таким уже оригинальным, только вот танцевал он всегда в противоположную сторону, грубо расталкивая остальные пары. Среди воинских обычаев, которые он пытался внедрить, особого внимания заслуживает побудка: он лично будил по утрам свою армию, подражая петуху громкий "ку-ка-ре-кууу!" Трудно сказать, каким петухом он был, в любом случае: неудачником – умер он (1800) от сифилиса.

И все же, человек этот, несмотря на то, что в ходе каждой кампании вел себя словно идиот, между очередными приступами комичного шутовства и пьянства, граничащего с белой горячкой, он выигрывал, одну за другой, все битвы, как бы нехотя[24]. У него был простой девиз, который заключил в словах "быстрота и натиск" – он быстро пер вперед, давя противника и презирая изысканными стратегическими спекуляциями. В этом плане он походил на своего повелителя, царя Павла, который тоже терпеть не мог излишней учености в армии (вершиной всего была ликвидация царем российских войсковых штабов) и составления каких-либо планов[25].

Вторая их похожесть касалась одежды. Суворов, вечно неряшливый и небрежно одетый, походил на шута из ярмарочного балагана. Точно так же выглядел красующийся в позе верховного жреца Павел, когда в качестве главы православной церкви[26] (он сам себя именовал на этот пост) накладывал далматику[27] понтифика на скроенный по прусскому образцу мундир, лосины и жесткие ботфорты. Других подобий не было, царь ненавидел своего слугу, но, поскольку лучших, чем Суворов в деле побед у него не было, именно его он и послал вводить порядок на Западе.

В средине апреля 1799 года Суворов прибыл в Верону, принял верховное командование над войсками коалиции на итальянском, главном театре военных действий, после чего уже 27 апреля застал врасплох и вырезал под Кассано французскую армию генерала Моро, которого земляки считали великим военачальником. С 17 по 20 июня та же судьба встретила на реке Треббия армию генерала Макдональда. 15 августа под Нови Суворов разнес в клочья армию верховного французского командующего, генерала Жубера (сам Жубер пал в этой битве) – и это, собственно, был уже конец. Пали крепости, французских войск практически не существовало, все итальянские достижения Наполеона были ликвидированы в четыре месяца. Ситуация Французской республики сделалась отчаянной, а "бог войны" развлекался в Сирии и не имел обо всем этом понятия.

Последней, буквально смешной – если учесть численность – надеждой Франции стала армия, а точнее, корпус Андре Массены, который притаился под Цюрихом, закрыв собою дорогу во Францию, и ожидал развития событий. В Цюрихе же располагался со своей армией Корсаков и тоже ожидал – Суворова, чтобы совместно стереть Массену в порошок. Время ожидания Корсаков делал для себя приятным фривольными забавами и игрой в карты, хвастаясь за зеленым столом, что отошлет Массену в Петербург в клетке, как "образчик республиканца".

8 сентября Суворов выступил из Италии в сторону Цюриха. На всю дорогу через швейцарские Альпы он высчитал двадцать дней – 28 сентября ему нужно было соединиться с Корсаковым и замкнуть ловушку вокруг французов. В течение этих двадцати дней Франция уже считала себя побежденной, только лишь один человек, не боящийся никакого имени, холодный, внимательный, молчаливый и хитрый, считал иначе и с каменным спокойствием ожидал случая. Это как раз и был Массена.

Суворов реализовывал свой план с типичной для себя последовательностью, не обращая внимания на страдания солдат, гибнущих в альпийских пропастях. Через пять дней он прошел четверть пути, только это не вывело Массену из равновесия. Через десять дней ему осталось преодолеть лишь половину трассы, а Массена с той же недвижностью готовой метнуться мурены наблюдал за тем, как Корсаков пирует и кладет себе в постель средиземноморских красоток.

Через пятнадцать дней Суворову осталось преодолеть лишь четверть пути, и он уже готовился замкнуть клещи, а Массена даже не шевельнулся и только молча глядел на то, как Корсаков растягивает линии своих войск для договоренного с Суворовым обходного маневра.

Когда эти линии растянулись в требуемой ему степени, Массена нанес чудовищный удар, пригвоздил Корсакова к Цюрихскому озеру и растоптал, взяв несколько тысяч пленных, все пушки (сто штук), запасы и казну.

Что же касается Суворова, следует сказать, что он с точностью часовщика реализовал собственный план: как он и желал, 28 августа ему удалось соединиться с отрядами Корсакова – вот только то были убегавшие из-под Цюриха недобитые солдаты. Видя это, старый фельдмаршал впервые в жизни поджал хвост и начал отступать. Тяжело пережив цюрихское поражение, и вместе тем жестоко обидевшись на союзников, поскольку те не помогли российской армии, царь Павел отзывает своих парней домой и окончательно выходит из коалиционной песочницы. Франция была спасена.

А Наполеон, который 9 октября 1799 года возвратился во Францию и ровно через месяц взял власть в собственные руки в качестве Первого Консула Республики, уже имел на руках карты для покерного розыгрыша с Петербургом. Этими картами были несколько тысяч пленных, захваченных Массеной. Вместе с горсткой русских, схваченных генералом Брюном под Алкмааром в Голландии (разгром англо-российского десанта), это давало чуть более шести тысяч российских солдат, гивших в лагерях военнопленных на территории Франции. Этих пленных Павел I не был в состоянии освободить, так как у него не было французских пленных на обмен.

Принимая все это во внимание, европейские политики с изумлением наблюдали нарастающую симпатию царя к Первому Консулу. Удивление это было необоснованным. Павел I ненавидел Францию до момента, когда ею сотрясала "безбожная секта якобинцев". Французские республиканские лозунги, такие как "свобода – равенство – братство", да что там, даже выражения "общество", "гражданин" и "отчизна" – для него были дьявольскими изобретениями.

Наполеона он посчитал "укротителем якобинцев" и почти что потерял голову в отношении него, и шаг за шагом за этим увлечением маршировали антибританские репрессии. В апреле 1800 года царь отозвал из Лондона своего посла Воронова, а через два месяца выгнал вон из Петербурга британского посла Уитворта со всем его персоналом – все это в качестве мести за интриги Уитворта и за то, что Англия отбросила французские предложения по вопрос обмена пленными. И тогда Бонапарте начал формировать ставки.

По его приказу французский министр иностранных дел, Талейран, в письме к своему российскому коллеге, Панину, написал, что, поскольку Австрия и Англия, которые в кампании прошлого года использовали российскую армию для собственных целей, теперь не желают возвратить российским военнопленным свободу, Первый Консул постановил освободить этих храбрых солдат без каких-либо обязательств со стороны царя, и только лишь по причине уважения, которое французы питают к российской армии.

Это письмо французский посол в Дании, Буржоинг, хотел вручить российскому послу в Гамбурге, Муравьеву; но тот отказался его принять. Ни общественное мнение, ни российские дипломаты не знали еще о растущей с каждым мгновением симпатии царя к Наполеону (зато об этом знали австрийская и британская разведки). Муравьев опасался предпринимать данную миссию без приказа царя, но он уведомил Петербург про французскую инициативу.

Эта временная задержка обеспокоила Бонапарте; он посчитал, что должен усилить собственные карты. В покере это можно осуществить "прикупая" новые карты путем одноразового обмена. Цитирую довоенный учебник "Покер и его секреты" (глава "Прикуп"): "Путем такой замены партнер обретает возможность получить более высокую комбинацию, чем была у него при первой раздаче". Наполеон, вспомнив о завоеванном острове, пожелал усилить свои карты Мальтой в качестве козыря, отдавая взамен (замена) Мальту как кусок земли и все свои претензии на нее. Возможно, это прозвучит несколько сложно, но по сути своей идея была довольно простой, и практически не рискованной.

Вся штука основывалась здесь на двух фактах. Во-первых, англичане как раз осаждали Мальту, а французский гарнизон, хотя и героически защищался, готов уже был сдаться по причине отсутствия пищи и боеприпасов. Во-вторых – еще ранее, после того как Мальту захватил Наполеон, мальтийские рыцари избрали своим новым Великим Магистром… царя Павла I, в связи с чем тот начал предъявлять права на остров. Бонапарте рассуждал следующим образом: Мальта и так вскоре может быть потеряна, так что стоит отдать то, чем, собственно, и не владеешь, таким образом, покупая расположение Павла. Англия, когда уже овладеет островом, либо должна будет отдать его царю (следовательно, потерять), либо же откажется сделать это, и вот тогда-то случится колоссальная драчка между Петербургом и Лондоном. И план этот сработал на все сто.

После отказа Муравьева французы стали искать другого курьера, который мог бы отвезти царю в этот раз уже два письма: касательно пленных и касательно Мальты. Письма вручили одному из этих пленных, офицеру Сергееву, и отправили в Петербург. Павел I, тронутый этим жестом, был просто восхищен и тут же принял инициативы Бонапарте. В Берлине, посредством прусской дипломатии, были установлены контакты между российским (Крюденер) и французским (Бернонвилль) послами. Одновременно (сентябрь 1800 года) царь делегировал в Париж своего адъютанта и приятеля, в прошлом инфляндского офицера на шведской службе, Шпрегенгпортена, с целью финализации проблем, затронутых в письмах.

Шпрегенгпортен, именованный губернатором Мальты, должен был из освобожденных пленных сформировать во Франции шеститысячный гарнизонный корпус острова и с ним занять Мальту в российское владение. Но, прежде чем это случилось, 28 сентября 1800 года – в соответствии с предвидениями французского штаба – после двадцати шести месяцев блокады и осады Мальта пала, и англичане не только отказались отдать ее царю, но и возвратить на остров рыцарский орден иоаннитов, который подчинялся царю. Произошел полнейший разрыв между Англией и Россией, результатом чего стала экономическая война (с ноября 1800 года), а затем и вооруженная: Лига Нейтралов (Россия, Швеция, Пруссия и Дания), сформированная Петербургом, была нацелена против английской тирании на морях. Наполеон достиг своей первой цели.

В это самое время генерал барон Йорам Магнус де Шпренгпортен пересекал Европу, направляясь в Париж с упомянутой выше миссией от Павла I, а точнее, с письмом следующего содержания: "Гражданин Первый Консул, в этом письме я не намереваюсь дискутировать о правах человека и гражданина, поскольку каждая страна сама выбирает для себя форму правления. Но когда я вижу во главе Франции полного заслуг человека, который способен управлять и сражаться, сердце мое склоняется к нему. Пишу Тебе, чтобы выразить свое недовольство Англией, которая насилует все права народов, и которая действует по причине эгоизма и личной выгоды. Я желаю объединиться с Тобой и положить конец несправедливостям британского правительства".

17 декабря 1800 года Шпренгпортен добрался до берегов Сены. В течение последующих дней он вел переговоры с членами французского правительства и с Наполеоном, который пригласил барона на обед в Мальмезон и восхвалял в его присутствии благородство и великодушие царя. Еще Первый Консул выразил уверенность, что мир между Францией и Россией может быть заключен в двадцать четыре часа, если только царь пришлет лицо для его подписания, что было обычным в политическом покере словесным жонглированием, поскольку между двумя державами множество спорных моментов (в том числе, к примеру, вопрос польских организаций, пользующихся протекторатом Республики).

Существенным стал факт, что Шпренгпортен передал упомянутые слова Павлу вместе с сообщением, что Бонапарте отсылает ему российских военнопленных… в новехоньких мундирах, пошитых французами по российским образцам, вместе с оружием и штандартами! Эта беспрецедентная в отношениях между воюющими государствами (формально Россия и Франция все еще находились в состоянии войны) учтивость произвела громадное впечатление во всей Европе.

Уже совершенно очарованный корсиканцем император Всея Руси в собственноручном письме предложил ускорить заключение мира, выражая надежду, что вместе они введут в Европе "спокойствие и порядок". Наполеон, потирая руки, повторял:

- Этот мой приятель Павел очень уж меня любит, а я же этим пользуюсь, потому что он быстро едет, о, слишком быстро!

Вот только что пока что Наполеону важна была не Европа. Речь шла об Индии.

И вообще, пора бы уже выяснить, что имел в виду Бонапарте в данной игре, которая, уж скорее, чем резкий покер, походила на дружеский флирт. Наполеон, все время перебивая своими картами ходы противника, старался ослабить вечно грозную Россию тем, что подставлял ее под британский штык, и он был весьма близок к этому – столкновение российского и британского флотов висело на волоске. Главной же целью для Бонапарте было отобрать у англичан Индию. Он не успел добраться туда через Сирию, так что теперь предпринял попытку добраться через российские земли.

Индия была извечной мечтой Франции. Очередные губернаторы скромных французских владений на полуострове: Мартен, Дюма, Ла Бурдонне и Дюплеи не могли захватить его полностью, хотя последнему до успеха оставалось чуть-чуть. Бонапарте воскресил этот мираж.

- Европа – это несчастное кротовое поле! – говаривал он. – Только лишь в Азии можно совершать великие деяния!

Но ему не хотелось уж слишком открытым предложением спугнуть царя – и он решил умело его спровоцировать. Британский флот тогда блокировал многочисленные торговые пути, а возможная постройка канала через Суэц могла бы сократить русским путь к Индийскому океану. Поэтому Консул, инженеры которого занимались данной проблемой в ходе египетско-сирийской кампании, написал в одном из писем Павлу: "Суэцкий канал уже спланирован. Реализация будет несложной и не потребует слишком много времени, зато выгоды этого пути для российской торговли буквально невозможно было бы подсчитать".

Это был очередной верный шаг. Павел I в ответ предложил вооруженный, антибританский поход на Индию. Наполеон только этого и ожидал. План операции, собственноручно разработанный царем, был переправлен в Париж, где Бонапарте нанес на полях поправки, учитываемые впоследствии Павлом.

В соответствии с данным планом, поначалу экспедиция должна была продвигаться по двум различным дорогам. Российская армия, командование над которой было возложено на Кнорринга[28], направлялась бы в Индию через Хиву и Бухару. Во втором походе должно было участвовать тридцать пять тысяч французских солдат, во главе которых – в соответствии с пожеланием Павла - должен был встать… победитель Корсакова под Цюрихом, генерал Массена. Выйдя с берегов Рейна, французы поплыли бы по Дунаю на судах, предоставленных австрийским правительством, а в устье пересели бы на суда, которые доставили бы их в Таганрог. Оттуда они провели бы марш вверх вдоль Дона до Пятиизбянки, пересечение Волги под Царицыном, после этого они направлялись вниз по течению до Астрахани и далее на российских судах на персидское побережье Каспийского моря, в Астерабад. В Астерабаде должно было состояться соединение с российской армией численностью в несколько десятков тысяч людей Кнорринга, при чем главное командование должно было достаться Массене. Объединенные армии направились бы через Герат, Ферах и Кандагар в верховья Инда, а уже оттуда – на Ганг.

Весь этот маршрут был рассчитан на сто двадцать – сто тридцать дней, расчетам этим, правда, сложно было доверять, поскольку предполагаемая трасса индийского рейда не была известна – имеющиеся карты показывали земли только до Амударьи. Необходимо было провести рекогносцировку всего пути. Для этой цели приказал атаману донских казаков, Орлову-Денисову[29], начать разведывательный марш в сторону Оренбурга, а дальше пробивать дорогу через Хиву и Бухару. Стали искать смельчака, который смог бы провести столь небезопасную разведку. И тогда вспомнили про другого казачьего атамана, пятидесятилетнего забияку Платова.

Матвея Ивановича Платова несложно было искать, поскольку вот уже с полгода, по совершенно неизвестной ему причине он проживал в одной из закрытых камер Петропавловской крепости. Однажды его вытащили из подвала, привели в царский кабинет и задали всего лишь один вопрос: а знает ли он дорогу в Индию? Понятное дело, Платов не имел ни малейшего понятия о пути в Индию, поскольку никогда туда не собирался. Потому он ответил, что да, дорогу туда знает замечательно, поскольку был он настолько умным, чтобы понять: если ответит иначе, то возвратится в узилище и уже никогда в своей жизни у него не будет случая выбраться в какой угодно путь, разве что загробный. Его тут же именовали командующим одного из четырех эшелонов донского войска, направленного в Индию (все четыре эшелона насчитывали двадцать две с половиной тысяч сабель). 27 февраля 1801 года эшелон Платова выступил с Дона. Франко-российский рейд на Индию начался.

Во второй половине марта казаки Платова уже двигались через оренбургские степи, немилосердно замерзая и проклиная злую судьбину. Когда месяц уже доходил до конца, за их спинами, на горизонте появился силуэт одинокого всадника. Это был особый курьер из Петербурга. Он догнал казаков на покрытом пеной коне и прохрипел приказ… поворачивать назад. И приказ этот был издан не Павлом, а его сыном Александром!

И так вот в нашем отчете по первому раунду игры появляется соответственный партнер Бонапарте. Долгое время Наполеону казалось, будто бы он играет с царем Павлом. Это впечатление было ошибочным, и весьма странно, что человек, столь интеллигентный как Бонапарте, не заметил этого. Хотя частично виной за это можно обременить паршивую еще к тому времени французскую разведку, но Первый Консул мог бы и сам догадаться об этом, если бы, например, задумался над таким вот вопросом: почему при столь сердечных отношениях, которые объединяли его с "другом" Павлом, дипломатам обеих стран не удалось заключить мир? Высланный с этой целью в Париж вице канцлер Колычев не устроил ничего, и так вот дошло до парадокса: в течение всего этого периода дружеских контактов между двумя повелителями, Франция и Россия – о чем я уже упоминал - формально оставались в состоянии войны!

Правда же, выглядящая таким образом, что вся тогдашняя российская дипломатия, ненавидящая царя и с надеждой глядящая на наследника трона, последовательно торпедировала усилия Павла, направленные на заключение мирного трактата. В первые месяцы 1801 года впечатление Наполеона, будто бы он играет с Павлом, уже даже в самой малой степени не соответствовало действительности, и если в это время Павел еще принимал решения о направлениях российских продвижений, то в то же самое время Александр уже принимал решения о направлении перемещения отца. Принятое им решение определяло направление в глубину земли.

Для семейства Александра это уже было традицией, если не ритуалом. Бабка, Екатерина II Великая, захватила власть, приказав своим фаворитам убить собственного мужа, царя Петра III, и те это охотно "сделали" (отравили и придушили царя салфеткой во время пира в 1762 году), сама же она разыграла перед народом и всем миром комедию вдовьей "неуспокоенности в печали". В ходе своего правления она вела крупную игру за Польшу, и совершила здесь фатальную ошибку: вместо того, чтобы удерживать эту страну в целости – в качестве раба, российской псевдо-губернии - позволила порубить его на куски, то есть, два из трех кусков торта отдала пруссакам и австрийцам. Ошибка непростительная; по крайней мере, так считали могущественные придворные круги. Уже цитированный хроникер XIX века, Фальковский, писал об этих кругах: "люди, которые при Екатерине играли большую роль" и прибавил: "Они считали большой ошибкой с ее стороны, что согласилась на раздел Польши с соседними державами, когда, как те сами видели, ей было легко всю Польшу под никчемным Станиславом Августом объединить с российским государством". А за ошибки надо платить. Екатерина умерла в 1796 году в сортире. Официально – в результате приступа апоплексии. Неофициальная же версия говорила нечто совершенно иное: "Согласно этой версии, смерть Екатерины была жесточайшим убийством, поскольку в сидение унитаза имело пружину и скрытые там же ножи. Императрица, садясь на сидение всем весом наделась на клинки (В. Гонсёровский "Цареубийцы"). Гонсёровский верно отметил, что эта версия убийства настолько необычная, что из-за этого заставляет поверить в нее, "ибо слухи избрали бы более привычную форму (например, яд). Фантазии у русских всегда хватало: разве царь Петр Великий не убил собственного сына, сунув ему в анус раскаленный добела железный прут? Возвращаясь к смерти Екатерины – есть в нем элемент мести опозоренного трона поляков, поскольку сидение унитаза, на котором издохла царица, было изготовлено из настоящего тронного кресла польских королей. Удавиться добычей можно не только лишь через ротовую полость[30].

Великий князь Александр Павлович любил свою великую бабку, а вот отца – так же как и она – ненавидел. После вступления Павла на трон он почувствовал себя обманутым, он же знал, что это кресло бабушка Катерина предназначила для него. Когда ему было девятнадцать лет, она отослала ему какие-то секретные документы, за которые он благодарил ее от всего сердца ("Никогда, по-видимому, не смогу я выразить своей благодарности за доверие, которым Ваше Императорское Величество решило меня удостоить"). Эти документы содержали сверхтайную дописку в форме "указания" Александру. Историкам ее содержание неизвестно, поскольку "указания" такого рода сразу же уничтожают, но они уверены, что это был совет по устранению Павла, если бы тот желал вскарабкаться на трон после смерти Екатерины.

Как нам известно, Павлу удалось это совершить, а его сыну не удалось ему в этом помешать. А все потому, что тогда вокруг него еще не было решительной на все опричнины, ну а Павел еще не успел болезненно залезть под кожу всем вместе и каждому по отдельности. Зато он проявил в этом плане много запала, и уже через четыре года вся Россия разделяла сыновью ненависть к диким выходкам и солдафонским манерам императора. Это была классическая обратная связь – народ ненавидел своего царя, поскольку царь ненавидел собственный "собачий народ". В свою очередь, дворянство и духовенство ненавидели Павла за демократическое равенство, которое тот ввел среди всех без исключения подданных – а заключалось оно в распространение на господ и попов наказания кнутом, которое ранее было привилегией исключительно простонародья.

А демонстрации Павла имели – следует это признать – исключительный класс, проявляющийся в экстремальности проявлений. "Сечь без жалости!" – орал он при иностранных дипломатах о любом, кто только перестал ему нравиться, а собственной жене и сыновьям корчил рожи и показывал язык перед всем двором. В ложа собственных любовниц он обычно вступал в парадном костюме Великого Магистра Мальтийских рыцарей, а как-то раз, по рыцарскому обычаю, вызвал на поединок всех европейских монархов и их министров. Его второй сын, великий князь Константин, в связи с этим так обратился к Адаму Чарторыйскому:

- Мой отец объявил войну здравому смыслу, причем, сразу же решил, что мир никогда не заключит.

Константин пытался быть остроумным, поскольку ничего другого ему и не надо было делать – ему корона «не грозила». Другое дело – Александр, убежденный в том, что та надлежит лишь ему.

В начале 1801 года, вице-канцлер по вопросам иностранных дел, граф Панин, вроде бы как случайно встретил в бане молодого царевича и убедил его (без труда) что непредсказуемого Павла следует убрать. Понятное дело, никто ему ничего плохого не сделает, только лишь посадят где-нибудь далеко, зато в самых удобных условиях. Ну конечно! Оба собеседника со всей откровенностью и честностью поглядели друг другу в глаза. И все было ясно.

Во главе заговора встали: военный губернатор Санкт-Петербурга граф Пален и генерал Левин Беннигсен. Посвященных было шесть десятков человек, причем, верхушку, по традиции, составляли офицеры гвардии: князь Петр Волконский, князь Яшвил, братья Платон и Николай Зубовы, князь Александр Голицин и граф Уваров. Наследник трона был всего лишь "посвящен".

Все они были нужны друг другу. Они ему, чтобы исполнить грязную работу. Он (а конкретно, его соучастие в приготовлениях к покушению) им для чувства безопасности. Если бы они действовали от себя лично, наследник мог бы их потом, уже как царь, перевешать всех их за убийство и таким образом отодвинуть от себя всяческие подозрения в отцеубийстве. Связанный с ними, он не станет пытаться делать этого, поскольку в таком случае они начали бы «сыпать». Исключительно в силу взаимопонимания, все ясно.

И легко, ведь царь Павел, по сути своей, был одиноким. Рядом с ним имелось лишь два доверенных лица: бывший цирюльник Кутайсов, поднятый до ранга сановника за организацию императору гарема, и иезуит Грубер. Эти двое никак не могли царя защитит. Правда, имелся неизменно верный Павлу садист Аракчеев, но Павел как раз рассердился на него и выгнал из столицы.

Дату покушения установили на двадцать третье марта. Сырые стены Михайловского замка – мрачной, холодной твердыни царя Павла – имели уши, и уже несколько дней они знали о готовящемся. Не знал один лишь император. До последнего момента придворная жизнь катилась в установленном порядке. Каждый день проводились смотры парады на Марсовом Поле или же на площади перед Зимним Дворцом, а в Михайловском скучные, закованные в корсет “assamble” ("ассамблеи"), на которые все приглашенные должны были являться в обязательном порядке под угрозой страшных наказаний; помимо того торжественно принимали зарубежных послов и незамедлительно исполняли всяческую царскую волю.

22 марта, в канун нападения, в Михайловском замке состоялся большой бал. Один из очевидцев вспоминает, что стоящие на посту в царских комнатах офицеры Семеновского полка – полка заговорщиков, дрожали от страха, когда Павел проходил рядом с ними.

Неужто царь ни о чем не догадывался? Он догадывался раньше, возможно, в результате какой-то утечки, но Пален, с которым он поделился своими опасениями, хитроумно его успокоил. В отношении этого вот успокоения существуют две версии. Первая гласит, будто бы Пален хладнокровно ответил:

- Об этом заговоре мне известно, Ваше Величество, поскольку я сам вхожу в него.

И он убедил царя в том, что необходимо еще подождать с арестами, чтобы разработать всю сетку заговорщиков – именно для этого он сам к ним и присоединился.