Императорский покер

ВАЛЬДЕМАР ЛЫСЯК

ИМПЕРАТОРСКИЙ ПОКЕР

Waldemar Łysiak – Cesarski poker

1978 (переиздание 2007, wydawnictwo: Nobilis)

Перевод: Марченко Владимир Борисович, 2019

"По словам Макиавелли, мир – это партия игры, и повелители, принимая в ней участие, не желают, чтобы их обманули, так что они сами должны знать способы обмана".

(Фридрих Великий в "Анти-Макиавелли")

ВСТУПЛЕНИЕ

или же три презентации:

ПРЕЗЕНТАЦИЯ ПОКЕРА

Покер, чего, похоже, никто оспаривать не станет, во всяком случае, не должен – обладает тем преимуществом над множеством других карточных развлечений, что допускает возможность своеобразного обмана, который элегантно называется блефом. Но при всем уважении к привлекательности данного шанса, следует заметить, что одновременно он является и наибольшим недостатком покера, ибо легализирует нечто такое, что в случае совершенно иных игр притягивает к себе намного сильнее, поскольку это "нечто" запрещено. Представленный выше трюизм прошу рассматривать в качестве самого банального "входа в открытую" в начинающийся ниже рассказ.

Покер, правила которого были разработаны четырьмя башковитыми янки (Темплар, Флоренс, Келлер и Шенк), родился во второй половине прошлого столетия. Здесь, понятное дело, речь идет о карточной игре. Политический покер настолько же стар, насколько стары достойные институции политики и дипломатии, следовательно, он на пару с лишним тысяч лет старше покера карточного.

Сколько же несравненных виртуозов блефа и мастерской "торговли" прогулялось по земле за все это время! И все это были игроки азартные, ибо, как верно заметил Бисмарк – агрессивная международная политика это "кровавая игра сил и азарта". Когда им осточертевало хамское размахивание мечами и топорами, они в антрактах усаживались за столик Мамы Истории, чтобы более культурным образом влиять на развитие цивилизации и готовить новые военные решения, без которых политический покер обойтись никак не может. Злые языки, утверждающие, будто бы столик принадлежал бордель-маме в шулерском притоне истории, забывают, что главным для каждого из этих великих игроков был общечеловеческий покой, людской мир без войн и пожарищ, та ничем не замутненная блаженная тишина между четырьмя стенами кабинета, в котором бы стоял только один письменный стол и единственный стул. Некоторые из них даже были близки к этой цели.

Из всех исторический покерных розыгрышей одним из наиболее интересных мне кажется тот, в котором приняли участие два великих императора: император французов Наполеон I и император Всея Руси Александр І. Играли они в течение определенной ограниченной эпохи, которая сейчас зовется наполеоновской. Ни долгой, ни короткой – ровнехонько пятнадцать годков. Именно об этой игре я и хочу рассказать. Но, прежде чем это сделать – я представлю обоих игроков.

ПРЕЗЕНТАЦИЯ ИГРОКОВ

Если говорить об императорских эмпиреях – оба обладали довольно низким и до настоящего времени не слишком ясным происхождением, это их общая черта.

Род Наполеона, который был сыном корсиканского адвоката Шарля (Карло) Буонапарте, ге­неалоги и придворные льстецы – по давней привычке генеалогов и придворных льстецов – выводили впоследствии (то есть, когда он уже сделался монархом и повелителем половины континента) от мно­гих знаменитых семейств, включая и самые древние. Конкретно же: от рода (gens) Ульпия и рода Юлия, которые поставляли императоров Риму и Константинополю; от давних королей Севера; от греческих Комнинов и даже от "Железной Маски" Людовика XIV, если упоминать только лишь самые блестящие стволы генеалогических древ[1], которые подсовывали Наполеону под нос.

Первым был широко известный подлиза, французский посол во Флоренции, генерал Кларк. Вместо благодарности он услышал:

- Чушь! Мой род начинается с меня!

В 1812 году австрийский император, Франц Габсбург, желая доставить удовольствие своему зятю, одарил его очередными генеалогическими изысканиями Бонапарти (от рода, когда-то правя­щего в Тревизо), и вновь Наполеон ответил на это:

- Это ошибка. Мое дворянство начинается с Маренго!

Цитируемый ответ трудно посчитать салонным, поскольку именно под Маренго в 1800 году молодой генерал Бонапарте словно Тузик грелку порвал армию своего будущего тестя, после чего выбросил Габсбургов из Италии. Тем не менее, венские генеалоги (генеалоги и льстецы, как всем известно, люди терпеливые и упрямые) еще раз принесли ему генеалогические документы, доказы­вающие его родство с несколькими знаменитостями. На сей раз Наполеона это сильно достало, он бросил "бесценные документы" в огонь и рявкнул:

- Хватит уже! Запомните раз и навсегда, что мое дворянское происхождение родилось во мне на поле битвы! Я – Рудольф Габсбург моей семьи!

Впоследствии, в статье, опубликованной в парижском "Мониторе", он написал: "Всяческие ро­зыски подобного типа являются смешными, разве не жаль заниматься подобными глупостями в на­шем веке? Каждому, кто желает знать, когда появился род Бонапарте, я отвечаю: 18 брюмера"[2]. Удиви­тельно даже, почему никто не посоветовал императору, что стоило бы решить уже раз и на­всегда: либо Маренго, либо 18 брюмера, чтобы никто уже и никогда не путался.

На самом деле (и это наиболее правдоподобная гипотеза) род "бога войны" был старинным патрицианским, а затем и дворянским итальянским родом, одним из многих, которые в эпоху средне­вековья носили гордое имя Боуонапарте. Происхождение этой фамилии также пробуждало многочис­ленные споры.

Наглецы-мошенники, пытающиеся ради определенных политических целей (в данный момент речь шла о том, чтобы склонить Наполеона возвратить трон изгнанным Революцией Бурбонам) вну­шить императору, будто бы он родственно связан с... Бурбонами посредством несчастного, которого Людовик XIV до смерти держал под замком в железной маске на лице[3], твердили, будто бы этим таинст­венным заключенным был брат-близнец "короля – Солнца", что является весьма правдоподоб­ным. Гораздо менее правдоподобным было очередное внушение, а именно: будто бы человек в же­лезной маске вступил в роман с дочкой тюремного охранника по фамилии Бонпарт. Из этого союза (понятное дело, легализированного – император не мог быть потомком незаконнорожденного!) должны были родиться детки, которые затем умотали на Корсику и, нося там фамилию матери, дали начало семейству Бонапарте.

Тем не менее, на Корсике семья Наполеона пользовалась фамилией в ее итальянской вер­сии, с буковкой "у" после "Б" (только лишь в Париже Наполеон "офранцузил" свою фамилию, выбра­сывая эту "у"): Буонапарте. По-итальянски buona parte означает "правое дело", "добрая часть". И тут открылась возможность блеснуть сторонникам греческой генеалогии императора. Эти доказывали, что осевший в семидесятых годах XVII века на Корсике Константин Комнин выслал ко двору великого князя Тосканы своего сына Каломера, а это имя на итальянский язык можно перевести именно как buona parte.

Уже упомянутая, наиболее близкая истине итальянская гипотеза гласит, что предки Наполе­она, которых победившие гвельфы изгнали на Корсику (предки поставили не на ту лошадку, связав­шись с гибеллинами), свой род выводили из семейства Кадолингер, которое поддерживало стремле­ние городских коммун к освобождению, то есть, дело народа – доброе дело. Отсюда им и дали про­звище Буонапарте, впоследствии ставшее славной фамилией.

Но этой же фамилией можно было воспользоваться и для того, чтобы дать пощечину корси­канцу. Вступив в Милан, Наполеон наложил на город громадную контрибуцию, чтобы поддержать свою оголодавшую армию, после чего на одном из балов он заговорил с одной решительной дамой:

- Gli Italiani sono ladroni.[4]

На что та с усмешкой ответила:

- Non tutti, ma buona parte[5].

Тогда усмехнулся и он. Как утверждали его апологеты – в честь остроумия шутки. Вот только улыбка эта должна была быть весьма кислой.

С именем, которое в средневековой Италии традиционно давали второму сыну в семействе (Наполеоне или же Наполионе), никаких хлопот уже не было, за исключением хлопот с нахождением святого, который бы носил такое имя. Только лишь после заключения конкордата ватиканские профи просмотрели все мартирологии и таки нашли одного мученика с этим именем. С той поры святой На­полеон имел свое место в календаре под датой рождения императора – 15 августа. К сожалению, папаша, Карло Буонапарте, до этого возвышенного момента не дожил.

В свою очередь, стоит вспомнить и о том, что отцовские права папы враги Бонапарте с удо­вольствием ставились под сомнением. Поговаривали, что настоящим отцом гения был французский губернатор Корсики, генерал Марбёф. И так говорили, хотя дата прибытия Марбёфа на Корсику весьма расходилась с подобным утверждением (или же Наполеон должен был родиться слишком преждевременно).

Итак, первый из партнеров по игре, которой посвящен настоящий отчет, вырос в монарха из бедного дворянчика. Зато второй родился (восемью годами спустя, в 1777 году) сразу же в семействе монархов, только на его происхождении легла более черная тень – сомнения будили не только от­цовская линия, но даже и материнская.

Формально Александр Павлович, сын Павла І и любимый внучек Екатерины ІІ, был чистейшим продуктом императорского семейства. Но в действительности содержание коронованной крови в его жилах, похоже, не превышало пятидесяти процентов, причем, благодаря именно великой бабке, "Се­мирамиде Севера", формально – матери Павла І. Екатерина родила ребенка, названного Павлом Петровичем, не от царя-супруга, которого впоследствии убил брат ее фаворита Орлова, но от другого своего фаворита, Сергея Салтыкова. Но и то обстоятельство, что Петр III не имел с этим фактом ни­чего общего, было ничем по сравнению с тем обстоятельством, что, возможно, кровожадная Катюха, родила Павла не совсем даже лично. Салтыков – как утверждало несколько описателей эпохи – сильно подкачал, ребенок оказался болезненной дочуркой, и разозленная Екатерина приказала за­менить ее тихонько на здорового "чухонского мальчика". Таким вот образом должен был появиться отец Александра, и сплетню эту, похоже, поддерживают многочисленные косвенные улики.

Павел Петрович был дегенерировавшим безумцем, физически никак не похожим на кого-либо из членов семьи. Карлик с изъеденным оспой лицом, похожий на дьяволенка их живописных фантас­магорий Босха, обладал инстинктами классического сумасшедшего – в зависимости от того, получил ли он и какую записочку от любовницы, он мог одарить тысячи человек батогами или чарками водки, а од­ному из полков под влиянием неожиданного импульса отдал такой вот приказ:

- Напра-а-а-во, в Сибирь шагом ма-а-арш![6]

Екатерина ІІ это создание ненавидела. Всю свою любовь, столь же огромную, какой было ее отвращение к сыну, она перенесла на внука Александра, именно его решила она посадить на троне, пропустив Павла. Этому намерению помешала "быстродействующая апоплексия", к которой я еще вернусь, и которая повалила императрицу 17 ноября 1796 года. Тогда Павел воспользовался временным замешательством в Зимнем Дворце и вскочил на трон под именем Павла І[7].

Перипетии с "левым" происхождением детей, традиционные в царской семье, не обошли и Александра, в чем, впрочем, виноват был он сам. Женившись на дочери правящего баденского князя, Елизавете Алексеевне, он не обращал внимания на жену весьма характерным для правящих особ способом, меняя, словно перчатки, высокорожденных дам, актрис и бедных мещанок. Точно так же поступал и Наполеон. Об этой придворной эпохе, в которую проституция начала замирать в результате динамичной конкуренции "приличных дам", которым их "приличие" стало надоедать[8], писал спец – Джакомо Казанова: "В наши счастливые времена вовсе не нужны продажные девки, когда встречаешь столько уступчивости у приличных женщин". В особенности, уступчивости в отношении особ правящих – вот вам миленькая иллюстрация из светского альбома эпохи: как-то ночью герцогиня д'Абрантес, приятельница все еще ревнующей Наполеона императрицы Жозефины, совершила тайный обход придворных фрейлин. На всех ночных столиках лежала книжка о знаменитой любовнице Людовика XIV, мадам де Лавальер.

Оба великих участника великой партии в покер взамен за свои эротические фантазии дождались рогов еще перед тем, как вступить на трон, разве что Наполеон – против своей воли. Он чуть не развелся с Жозефиной вскоре после свадьбы, когда та изменила ему с кукольным офицериком, Ипполитом Шарлем. Сам Наполеон пребывал тогда по другую сторону Альп, сражаясь с австрийцами в Италии, она же высылала ему жаркие письма, желая побед, прав был Лоуренс Даррел, когда утверждал: "Наилучшие любовные письма женщина всегда пишет мужчине, которому изменяет".

С Александром все было с точностью до наоборот – рогами он обзавелся по собственному приказу. По уши влюбленный в необыкновенно умелой в искусстве Амура госпоже Нарышкиной (польке, в девичестве княжне Четверинской), он сунул супругу в кровать своего сердечного приятеля, поляка для равновесия, князя Адама Чарторыйского-Чарторыского. Все это рафинированное извращение нашло свое выражение в направленном Чарторыйскому письме, в котором будущий царь в цветистом стиле уступил другу права на Елизавету Алексеевну. Чарторыйский был настолько хорошо воспитанным и осторожным, чтобы "не понять" намерений Александра.

- Ваше Высочество, чего, собственно, вы желаете? – задал он вопрос.

Ответ прозвучал весьма однозначный:

- Ты обязан нравиться ей и стать ее любовником.

Тот и стал, и 18 мая 1799 года на свет появилась девочка, Мария Александровна, похожесть которой на Чарторыйского била в глаза. Царь Павел, узнав об этом, пережил приступ ярости и приказал отправить поляка в ускоренном порядке в Сибирь, но после уговоров со стороны графа Растопчина сменил место ссылки на Сардинию. В соответствии с приказом, из России Чарторыйский вылетел в двадцать четыре часа.

Принципиальная разница между "plaisirs d'amour" Наполеона и Александра заключалась в том, что если первый терпеть не мог какого-либо вмешательства женщин в вопросы политики, и даже Валевская[9] в польском вопросе ему ничего не навязала, то второй частенько поддавался уговорам своих фавориток, причем Нарышкина играла здесь партию первой, весьма отрицательной (в особенности, в польском вопросе) скрипки.

Принципиально различались так же юные годы и образование обоих партнеров по игре. Александр рос среди барочной роскоши, Бонапарте – практически на краю нищеты. В 1795 году в течение нескольких месяцев он безрезультатно искал работу в Париже и питался в уличной столовке для бедняков, в результате чего, не привыкшая к супчику из общего котла его невеста, Дезидерия Евгения Клари (впоследствии королева Швеции) возвратила ему слово. Ей не дано было предугадать, что уже через год отброшенный ею парень будет вводить в нервную дрожь половину повелителей Европы.

Бонапарте закончил две королевские школы в толпе своих ровесников, проявляя небанальные способности, в основном – по математико-техническим предметам. Александр свое базовое образование получил от специального преподавателя, швейцарца Фридриха Лагарпа, который нафаршировал голову царевича мутноватым коктейлем из гуманистических утопий и философии на основе французского Просвещения, изолируя мальчишку от серой прозы жизни. Именно потому-то Александр и "не чувствовал" поля битвы, равно как не понимал психологии толпы – а вот Наполеон владел этими вещами смолоду.

Одна из дам, которая познала Александр настолько интимно, чтобы перестать его любить, ничего не скрывая, заявила, что у того "не было основ". Без основ нельзя быть великим монархом, зато с успехом можно быть выдающимся игроком. Для этого достаточно сообразительности, и царь как раз ею располагал – сообразительностью в блестящих одежках блеска и хороших манер, благодаря чему, у него были все основания, чтобы выиграть великую игру с партнером, располагавшим исключительным умом и военным гением, зато с сообразительностью у него было чуточку похуже. Потому-то ошибся Пушкин, когда сказал об Александре: "властитель слабый и лукавый". Не может быть слабым лукавый властитель. Наполеон, после того, как уже хорошенько расшифровал своего партнера, назвал его "хитрым греком" (Александр был сыном гречанки) или же "коварным византийцем".

Он же называл его "Тальмой севера"[10]. Они оба были превосходными актерами, причем главным средством сценического выражения у Бонапарте стали его знаменитые вспышки ярости, которыми он терроризировал иностранных дипломатов и монархов, а у Александра – салонная кокетливость. Просто-напросто, он был лучше "отполирован", по крайней мере, по мнению изменника Талейрана, который – когда Наполеон публично назвал его "дерьмом в шелковых чулках" – буркнул:

- Как жаль, что столь великий человек так плохо воспитан[11].

Александр был воспитан превосходно – истинный денди при дворе, где французский язык сделался практически официальным. Как же это далеко от варварских времен Петра Великого и знаменитой сцены в Спитхед[12]. И насколько же близко в этом просвещенном петербургском "permissive society" было до таких элегантных вырождений, как кровосмесительный союз царя Александра с собственной сестрой.

Оба для собственных империй желали либеральной и просвещенной диктатуры.

Наполеон, где только мог (то есть, куда вошли его войска), расправлялся с феодализмом и со Священной Инквизицией. Его отношение к науке и ученым история, а точнее – поверхностная публицистика, увековечила сутью приказа, который он, якобы, отдал в ходе формирования знаменитых гренадерских каре во время Битвы под пирамидами: "Ослов и ученых в средину!". Это, конечно же, самый обычный устоявшийся в общественном обиходе идиотизм. И дело здесь не в таких мелочах, как то, что это не Наполеон отдал этот приказ, а кто-то из французских военных, которому важно было прикрыть беззащитных знаек в ходе резни, и не под пирамидами, а чуточку раньше – под Хебрейсс. Здесь дело в том, что в реальности французская наука по инициативе корсиканца пережила буквально революционный расцвет. Сам он свое отношение к ней выразил, среди всего прочего, в письме к Директорату в 1797 году: "Мы обязаны любить ученых и окружать науки почитанием", и в письме к Нарбонну от 1812 года: "Наука и школьное образование для меня выше всего, так как являются наиболее ценными атрибутами Империи".

Общепринятые представления о Наполеоне умножают односторонний образ "вождя". А ведь этот человек был выдающимся математиком (замечательный историк, Людовик Маделен, назвал его "Предводителем математиков") и законодателем (Наполеоновский Кодекс, на котором и до сих пор основаны европейские законы, был им составлен лично). В военный поход на берега Нила он взял несколько десятков ученых различных специализаций и основал в Каире Научный Институт, который мы обязаны благодарить за "открытие древнего Египта" (Керам). С выдающимися астрономами того времени, Лагранжем, Лаландом и Лапласом, он рассматривал наиболее сложные проблемы из их области, восхищая их пониманием сложностей. Количество существенных изобретений, сделанных в эпоху I Империи является абсолютно рекордным, принимая во внимание их отношение к периодом, когда эти открытия и изобретения были сделаны (десять лет)

25 декабря 1797 года генерал Бонапарте был принят в секцию механики Французской Академии. И вот этот исхудавший юноша, который парочкой пинков своего военного сапога очистил Италию от австрийцев, и которому все теперь с поклоном уступают дорогу, покорно склоняет голову перед честью, которой он удостоился. Он делает это как влюбленный перед любимой, ибо наука является его величайшей, самой нежной любовью, только знанием можно ему импонировать (в будущем он несколько раз с печалью повторит, что судьба заставила его отбросить научные амбиции). В день номинации со всей скромностью он пишет в благодарственном письме, что в отношении своих ученых коллег он "долго еще останется учеником".

Когда генерал превратился в императора, эта покорность в отношении науки не уменьшилась ни на волосок. В тот самый момент вхождения в двери Академии монарх превращался в незаметного члена механической секции, а когда как-то раз он опоздал на какое-то из заседаний, и все стулья уже были заняты, тогда он, император французов, король Италии, повелитель половины континента… остался стоять (sic!), поскольку – как заявил сам – "перед наукой мы все равны". Конечно, все это можно объяснить желанием порисоваться, но мог бы кто предложить другой пример подобной "рисовки" во всей истории?

1806 год. Наполеон появляется в Торуни, и первые же слова, направленные ими городским властям, звучат:

- А есть ли у вас памятник вашему замечательному земляку, Копернику?

Это доказательство пренебрежения к функционирующей уже тогда прусской пропаганде относительно, якобы, немецкого происхождения Коперника поляков изумило. В Польше тогда повторяли стишок о Копернике, написанный одним из учеников Богомольца[13]:

"Говоришь, будто бы Солнце стоит, а Земля вокруг ходит.

Когда писал ты это, то или пьян был, либо сидел в лодке".

Узнав, что все оставшиеся от Коперника памятные места находятся в ужасном состоянии по причине заброшенности, император разгневался и приказал отреставрировать их все за собственный счет. Верно биограф Коперника, Иеремия Васютинский, назвал Наполеона "пионером культа Коперника в Польше"[14].

Александр, которого Лагарп накачал республиканским демократизмом, радикальными статьями Локка и Руссо, начал весьма похоже – да что там, противомонархически! В проведении внутренних реформ ему должен был помочь созданный приятелями-фанатиками (Чарторыйский, Строганов, Кочубей и Новосильцев) "тайный кабинет", называемый так же "комитетом общественного спасения". Они освободили многих ссыльных, провели реорганизацию системы администрации и права, облегчили жизнь барщинным крестьянам, перевернули вверх дном публичное просвещение, подчинив школьное образование университетским кураторам. Но, исключив последнее (появилось несколько новых университетов) – все остальное вошло в жизнь лишь частично, очень часто: только лишь на бумаге или навязанным царем жульническим образом. Например, новый конституционный уклад, который должна была получить Россия, в соответствии с намерениями Александра был составлен таким образом, чтобы стать эффективной ширмой для самовластного тоталитаризма. Биограф Александра I, Морис Палеолог, определил это следующим образом:

"В глубине души он вовсе не либеральный, скорее, мечтает о том, чтобы быть таким. Его гуманитарный либерализм плавится в абстрактных и туманных формах свободы. Так что, если он намеревается дать России новый уклад, он тут же оговаривает, что никакие правомочия предыдущей власти отменить нельзя, поскольку этого ему не позволяет гордость династии и его собственное величие. Ему не хватает будничной помпезности двора, в которой сам он чувствовал превосходно".

Александр быстро избавился от юношеских мечтаний и перешел в ультрареакционный лагерь. Помогли ему в этом, подталкивая в сторону Священного Союза: увлекающаяся мистикой мошенница Криденер[15], австрийский канцлер Меттерних и тупой изверг из собственной конюшни, генерал Аракчеев[16]. После чего Россия превратилась в еще сильнее скованное кандалами место невыносимого угнетения и самоволья.

Доброжелательные ему историки пояснили отсутствие успеха в реализации "великой реформистской химеры" трудностями, встреченными внутри страны, бременем реальности, которое в то время поднять было просто невозможно. Здесь вспоминаются слова Жильбера Цесброна: Привилегированные весьма ценят мелкие препятствия – они ликвидируют их последние угрызения совести".

Любопытно было отношение обоих партнеров к официально признанной религии. Религиозный опыт Александра был типичным для него театром. Его вера в Бога походила на озеро, которое то высыхает, то поднимает свой уровень – в зависимости от обстоятельств. Екатерина II, приятельница Дидро и Вольтера, божище энциклопедистов ("Notre-Dame de Petersbourg"), старалась воспитать внука в безразличии к христианству, прививая ему убеждение, будто бы религия обладает ценностью только в качестве "полицейского учреждения". Лагарп это дело продолжал и как-то раз продиктовал ученику предложение: "Спаситель – это иудей, имя которого приняла секта христиан".

С умеренной (весьма умеренной) верой в Христа у Всероссийского императора соседствовали мистицизм и контакты с "юродивыми", первым из которых был "человек божий", регулярно "заглядывающий в будущее". Подобного рода ясновидящие, со знаменитой мадемуазель Ленорман во главе, пихались и в покои Наполеона, только их прогнали. Что вовсе не означает, будто бы Бонапарте был сердечно верующим католиком – скорее уж, он хотел показаться всем деистом и, к примеру, в Египте очаровывал мусульман своей любовью к Аллаху. Лишь в последние годы жизни он возвратился в лоно католицизма. На Святой Елене он как-то сказал:

- Религия – гораздо более приличная и надежная пристань, чем шельмы покроя Калиостро или девицы Ленорман.

Первым юродивым, "божьим человеком" Александра І был апостол секты скопцов-субботников Кондратий Селиванов, проповедующий словами Матфея и Исайи: "И есть скопцы, которые сами оскопили себя ради Царствия Небесного (…) Ибо так гласит Господь скопцам, что станут стеречь субботы мои, и выберут, что я желал, и сохранят завет мой. Дам им в доме моем и в стенах моих место, выше сынов и дочерей моих, и дам им имя вечное, которое не погибнет".

Селиванов был безумным мистиком, но безумным в каких-то границах рассудка, то есть, безопасности: хотя он и уговаривал всех провести освобождающую душу кастрацию, но посоветовать эту процедуру самому царю не осмелился. Эффекты пропаганды Селиванова часто бывали тревожащими. Попадающие в мистическую экзальтацию женщины-"богомолки" калечили себя, чтобы удалить из тел своих телесную похоть ("искушения плоти"), кастрировали себя и безграмотные солдаты. Когда это совершило над собой семь десятков царских гвардейцев, высшие офицеры разъярились и отправились к Александру с жалобой, но тот и пальцем не шевельнул для предотвращения трагедий.

Впрочем, Селиванов оказывал еще большее влияние на царя. Александр консультировался с ним перед принятием важных решений и военными походами. Селиванов называл тогда Наполеона "проклятый француз". Комизм всей этой истории заключается в том, что впоследствии, уже после смерти Наполеона, скопцы почитали его как святого, воплощение Мессии, и утверждали, будто бы он лежит во сне на берегах Байкала, чтобы когда-нибудь воскреснуть и устроить на земле Царство Божие[17].

Вас наверняка интересует мнение Бонапарте относительно близких отношений между страстным обожателем наслаждений, предлагаемых услужливыми дамами, Александром и апологетом мистического оргазма в форме самокастрации, Селивановым. Спешу успокоить это любопытство словами, взятыми из уст самого корсиканца:

- Трудно обладать более проникновенным умом, чем у царя Александра, - признался как-то раз Наполеон Меттерниху, - вот только мне кажется, что ему не хватает клепки в голове, и я не могу понять – какой.

Чтобы мы могли получить более полный образ партнеров по императорскому покеру, описание которого заполнит дальнейшие страницы этой книги, приведу еще несколько мнений, удачно дополняющих фигуры и характеры обоих. Начнем с императора французов.

"Как и многие земляки, что на Корсике не является чем-то исключительным, Наполеон обладал настроением хмурым, характером взрывным и капризным настроем; с детства он испытывал потребность править (…) Он любил одиночество, искал его, в особенности – для работы" (Роже Пейр "Наполеон и его эпоха", Варшава, 1901).

"Постоянно чуткое внимание и несравненная память подпитывали в нем жаркое воображение, которое беспрерывно готовило политические и стратегические планы, и которое освещали, в особенности по ночам, неожиданными вспышками вдохновения, аналогичного вдохновению математика и поэта. Постоянное напряжение ума изолировало его от всех тех, которые испытывали отвращение к усилию и размышляли лишь о безделии да утехах (…) благородной была его страсть, познать и понять все; как человек рационального и философского XVIII века, он не останавливался только лишь на интуиции, но всегда он опирался на знании и понимании" ("История Франции, том II, Варшава 1969, из части, написанной Ж. Лефевром).

"Величайший человек действия, которого знает история, благодаря несравненной силе воли и военному гению, из скромных начал вознесся на позицию творца могущественной державы современной эпохи и повелителя Европы. Великий как вождь, столь же первоклассные способности он показал в качестве администратора и законодателя; всесторонний и неутомимый работник, сну он отдавал всего лишь 4-5 часов в сутки"[18] ("Большая всеобщая иллюстрированная энциклопедия Гутенберга", том XI).

"Духовный образ Наполеона удается воспроизвести с трудом, ибо, как говорит Тен" он находился за пределами всяких мер, только еще более удивительный – не только за пределами линии, но и за рамками. По причине своего темперамента, инстинктов, способностей, воображения, в результате действия собственной морали, страстности, казалось, он был слеплен где-то в ином месте, создан из другого металла, чем все его сограждане и современники. Наполеона характеризует сила ума, гигантская память, сила воли, трудолюбие, проницательность, отвага (…) Если величие людей измеряется силой разума и силой характера, в истории нет титана, с которым Бонапарте не мог бы сравниться. Он был деспотом, правил народами Европы, как только хотел, но в то же самое время он был герольдом революции, демократизма, равенства, для миллионов он был легендарным героем, который должен мечом ввести справедливость на земле. В закостеневшую Европу вместе с собой внес он могучие течения, пробуждал из летаргии заснувшие народы, открывал новые цели и пути (…) Воля его и интеллигентность практически сравнивались с его воображением, которая сама была безграничной" ("Всеобщая Энциклопедия Ultima Thule", том VII, Варшава 1935).

"Наполеон до неслыханных размеров расширил те понятия, которые до него считались наиболее дальними границами человеческого разума и энергии" (лорд Роузбери "Napoleon – the last phase", Лондон 1900)[19].

В свою очередь, российский самодержец:

"Лишенный гражданской отваги, с потрескавшейся волей, деятельной лишь посредством временных усилий, вечно запутавшийся в сети противоречивых намерений и обязательств, из необходимости лживый, зато он выработал в себе редкую искусность маскировки и притворства, обмана других людей" ("Большая Всеобщая История" Тшаски, Эверта и Михальского, том VI, Варшава 1936, из части, написанной Марианом Кукелем).

"Насколько Екатерина II представляла собой идеальный тип мужественности в политике, в последовательности, даже в лицемерии, настолько Александр I представляет идеальный тип женственности. Он представлял все те черты, которые мы, справедливо или несправедливо, приписываем женщинам, а именно: он менял собственное мнение в зависимости от того, с кем разговаривал, и всегда склонялся к заключениям своего собеседника, никогда он не любил и не умел сопротивляться убеждениям иных людей. Свои собственные мысли он прятал, постоянно увиливал, словно бы болел недостатком решительности (…) Он не выносил более сильных, чем он сам, индивидуальностей, и все же считался с ними, льстил им и соблазнял" (Станислав Мацкевич "Был бал", Варшава 1961).

"На личность будущего властителя, вне всякого сомнения, повлияло и участие в трениях между отцом и бабкой, что деформировало характер великого князя, обучало двуличию, скрытности и преувеличенной осторожности, только углубляло отличающую Александра нерешительность (…) Он не был выдающимся политиком и не умел последовательно реализовать принятые планы. Зато он искусно лавировал между различными придворными группировками, используя их борьбу для укрепления собственной, весьма часто шаткой позиции" (Ежи Сковронек "Антинаполеоновские концепции Чарторыйского", Варшава 1969).

"Глупец-клеветник, капризный и непредсказуемый интриган, религиозный маньяк, сладкий языком, но фальшивый сердцем циник; ему грозит сумасшествие, как и Павлу, у него нежная плоть, но плохо слышит, красиво свищет у фортепиано, страстно играет в лото, держит пари с дамами, кто быстрее переоденется. В физическом плане неутомим (…) иногда заставляет своих танцовщиц делать до сорока поклонов в одном танце. Его ужасно заботит внешний вид, и он старается, чтобы белые генеральские панталоны на нем походили на мраморные" (из донесений агентов тайной австрийской полиции во время Венского конгресса: Станислав Василевский "У госпожи княгини", Краков 1958).