ЧП в вагоне 7270

Все вместе и в то же время каждый изолированно от другого, плюс условия для отдыха — матрасы и постельное белье в достаточном количестве. Ольшонок и Вайдис располагались в сортировочном зале вместе с Ниязовым и вторым милиционером. Проводница и Салов ночевали каждый в своем купе.

К приходу в вагон Денисова, Сабодаша и Кубасова все были на местах, тем не менее никто не спал.

Ниязов и милиционер сразу ушли — им полагался получасовой перерыв «для отдыха и приема пищи». Денисов и Антон заняли их места.

— Чайку будете? — спросила из большого коридора Кладовщикова.

Никто ей не ответил.

— Я виноват! — повторил Ольшонок.

Антон не понял:

— В каком смысле?

— В любом.

— Конечно, ты! — отозвалась через незакрытую дверь Кладовщикова. Она возилась в кухонном узле с самоваром. — Кто ж еще!

— Не надо было соваться — узнавать про аккредитивы! — Ольшонок неожиданно сильно, неловко ударил себя в грудь. — Никто меня не спрашивал, не тянул за язык! Ну уехал бы Вайдис без них, решил бы, что потерял где-нибудь по дороге! — Он махнул рукой в сторону сидевшего против Денисова экономиста. — Бог с вами! Разбирайтесь с Косовым как хотите! Мие-то что?!

Никто не ответил.

— …Словно больше всех надо! — Ольшонок продолжал терзаться запоздалыми упреками. — Говорю Ричарду: «Проверьте аккредитивы перед тем, как уходите. Все ли цело?» — Он обернулся к Вайдису. — Так?

Вайдис поднял два черных, близко расположенных к носу зрачка, посмотрел выжидающе.

— Правильно, — подтвердил он, подумав.

— Ричард по карманам похлопал себя… Для видимости! Даже не поглядел! «Все в порядке, командир! Нет проблем!» Такая беспечность! Видно, легко достаются! Погорбил бы в почтовом вагоне!..

Он покрутил головой, заросший, угловатый, полный необузданной медвежьей силы.

— Все-таки я заставил его достать бумажник! Вот оно — упрямство ослиное! Вайдис руками: «Ах! Нет аккредитивов! Что делать?!» — «Ах, нет?!» Говорю Салову: «Закрой дверь! Будем искать! Никто из вагона не выйдет, пока не найдем!»

— Косов к тому времени еще не вернулся? — спросил Сабодаш.

— Нет! Потом Косов пришел… Я объяснил, в чем дело. Он мигает: «Выйди в тамбур!» — «Тебе, — говорит, — больше всех надо? Ричард хочет уйти — пусть идет!» — Ольшонок нелепо задергал руками — был он начисто лишен пластики жеста. — «Нет, — говорю, — уволь! Нет и еще раз нет! Я начальник вагона! Дело подсудное, Вайдис в милицию пойдет! Все равно начнется следствие!» — «Не пойдет…» — «Ты почему знаешь?!» — «Вижу. Рыльце-то у него в пушку…»

Вайдис сидел молча, он никак не прореагировал на оскорбительный намек.

— …Обыскали весь вагон! Не было места, куда бы не заглянули! В каждую щелочку! С Косова я глаз не спускал. Боялся — порвет или выбросит…

— Но почему такая уверенность, что аккредитивы у Косова! — перебил Антон. — Он уходил из вагона! Мог отправить письмом с ближайшей почты! На худой конец, припрятать! Любой жулик бы так сделал!

— Вот как?! — усмехнулся Ольшонок. Он упер руки в бока, торжествующе оглядел всех. — Почему же тогда Косов отказался дать себя обыскать?!

— Отказался?!

— В том-то и дело!

Денисов мельком взглянул на Вайдиса — тот молчал, хотя наверняка мог бы внести ясность.

Внимательно наблюдая за почтовиками, Денисов мог продолжить диалог с воображаемым собеседником:

«Дело, видимо, обстояло так, — Денисов решил разложить все по полочкам. — В четверг, по прибытии в Москву, Вайдис не поехал ни в «Останкино», ни в «Турист», ни в «Загорье», ни в одну из других гостиниц, где могли оказаться свободные места. Он поехал в Ржаково, домой к Косову. Почтовик должен был давно вернуться из поездки…»

«Допустим».

«Дома Косова не оказалось, теща не предложила войти. Вайдис постоял, выбросил сломанную сигарету «БТ», которую я видел у крыльца… Для дела это не существенно, но я объясняю, почему подумал о Вайдисе».

«Это тоже ясно».

«Тогда Вайдис поехал на вокзал. Здесь он узнал, что ввиду заносов разгрузка почтово-багажного задерживается. Ему указали место стоянки вагона на парке. Вайдис сначала положил деньги на аккредитивы — во избежание всякого рода случайностей, лишь после этого рискнул идти к вагону…»

«Логично… Но почему он сначала оказался в парикмахерской? Как мыслишь? — «Мыслить» было любимым словечком начальника отдела. — Боялся попасть Косову на глаза небритым?»

По дороге в парк отстоя поездов на Белорусской и на обратном пути Денисов тоже поломал над этим голову.

«Вайдис и Косов знали друг друга заочно — не в лицо! Поэтому Вайдис избегал объяснения на людях. Помог случай: увидев выходившую из вагона проводницу, Вайдис пошел за нею. Они познакомились. Потом с помощью Кладовщиковой он вошел в вагон как человек, оказавшийся без крыши…»

У него слипались веки. Денисов прервал диалог, с трудом открыл глаза.

— Кричу Косову: «Покажи карманы!» — Ольшонок, рассказывая, громко скрежетал зубами. — И началось! Схватил его! Кладовщикова бросилась между нами! И ей досталось…

Вайдис, сидевший лицом к Денисову, по-прежнему напряженно молчал.

«Все-таки: «Не зарекайся!» или «Не клянись!» — неожиданно для себя вспомнил вдруг Денисов. — Или всё равно, потому что и клятва и зарок предполагают кого-то, кому они приносятся. Просто: «Обходись без божбы и заклятий!» Будь честен в первую очередь перед самим собой!..»

Позади Вайдиса, у двери в малый коридор, появился Салов. Все это время он находился один у себя, в купе для отдыха бригады. Теперь он молча встал у двери сортировочного зала, прислонившись к дверной притолоке.

Кладовщикова, выходившая к кухонному узлу в коридор, вернулась. Запахло разваренным чаем.

— Ты извини, — повернулся к проводнице Ольшонок. — Так уж вышло! Я его за воротник, а он — на меня! А тут ты…

— Ладно уж!

— Не знал, какая судьба его ждет… Не предвидел!

Это по-прежнему не было допросом. Никто не мог

поставить Денисову и Антону в вину ночной разговор в почтовом вагоне как несоблюдение уголовно-процессуальных норм.

— Это было здесь, — Антон показал на большой коридор.

— Ну!

«Там, где валялась пуговица», — понял Денисов.

После рассказа Ольшонка Денисову было особенно важным свое собственное объяснение того, что виделось начальнику почтового вагона темным и загадочным.

Он продолжил диалог.

«Когда все спали, Вайдис и Косов обо всем договорились. Сделка состоялась. Вайдис передал аккредитивы, оставив себе только контрольные талоны. Условились, что утром порознь, чтоб никто ни о чем не заподозрил, уйдут в город. Косов покинул вагон вместе с Татьяной, Вайдис должен был примкнуть через несколько минут. Именно Вайдиса Косов поджидал у метро, когда Татьяна, случайно обернувшись, увидела его в последний раз!»

«А с Вайдисом получилась осечка!» — вставил собеседник.

«Мы сейчас услышали об этом… Ничего не подозревавший Косов и не подумал освободиться от находившихся при нем аккредитивов. Ведь они принадлежали ему! Не дождавшись Вайдиса у метро, он вернулся в вагон и попал в лапы разъяренного Ольшонка. Положение Косова было преглупейшим: он не хотел признаваться в краже аккредитивов, которую он не совершал, и в то же время не мог объяснить, как они к нему попали… Видимо, тогда, выдержав атаку начальника вагона, Косов отступил в кладовую и прибег к единственной у него возможности избежать разоблачения — отыскал в штабеле посылок свои ящики с платками и сунул аккредитивы в один из них…»

«Вы главное-то упустили! — остановил его собеседник. — Почему Вайдис передал Косову аккредитивы? За что?!»

«Разве я не сказал? — схитрил Денисов. Он испытал гордость, когда впервые нашел для себя ответ на этот вопрос. — Это стоимость машины, за которой Вайдис приехал из Клайпеды».

«Машины?!»

«Конечно! Ему «сделали» ее в ржаковском универмаге. Как «пайщику». Двенадцать тысяч — это стоимость машины и «комиссионных» Косову, Грубовниковой и еще кому-то, кто их свел…»

«Забавно…»

Денисов поймал на себе испытующий взгляд Вайдиса. Тот волновался: сделка в обход закона, в случае ее обнаружения, влекла обращение машины и денег в доход государства.

— Интересно, как сейчас с билетами на Клайпеду? — спросил он. — Думаю, не очень трудно? — Это был пробный шар: «Отпустят? А вдруг задержат?»

— Не знаю.

Денисов не выдал себя. Хотя вопрос о машине стоял на периферии расследования тайны убийства Косова, Денисов не считал возможным для себя вести разговор

о ней в отсутствие следователя.

— Кажется, отсюда поезд на Клайпеду идет двадцать седьмым…

— Да. Даугавпилс — Радвилишкис… И Клайпеда.

Вайдис успокоился.

— Значит, Косов обвинил в краже сначала Кладовщикову? — продолжал тем временем уточнять Антон. — А потом — невесту Салова!

— Вы бы видели Татьяну! — Ольшонок с шумом, не вставая, переставил под собой табурет. — Разве она возьмет!..

Денисов услышал шаги. В дверях большого коридора показалось плоское малоподвижное лицо технического контролера. Ремизов нашел Денисова среди почтовиков, посмотрел вопросительно.

Денисов кивнул.

Технический контролер на цыпочках, насколько позволяли длинное, костистое тело и негнущаяся спина, прошел к столу, положил перед инспектором бланк, исписанный крупным, похожим на детский почерком. Денисов, в свою очередь, показал на свободный винтовой табурет. Ремизов сел. Сразу словно исчез.

— Аккредитивы, конечно, Косов украл сам! — Ольшонок все еще не мог успокоиться. — Могу дать руку на отсечение. Ему всегда всего было мало. Если бы аккредитивы не нашлись, он обвинил бы в краже меня, потому что перед этим я просил у него взаймы на ремонт! — Соображение это, видимо, играло не последнюю роль. — Меня, Татьяну!..

Сумбурная и, как показалось Денисову вначале, ни на что не рассчитанная речь начальника почтового вагона имела, однако, в чем Денисов быстро убедился, и определенную цель. Беря под защиту невесту Салова, Ольшонок подталкивал помощника к объяснению. По каким-то причинам ему было важно узнать, как и что объяснит Салов.

Ольшонок оказался тоньше, чем он до этого представлялся Денисову.

— Ему бы зажать человека в кулак! — Ольшонок подстегивал Салова. — Любого! Меня, Валеру… Все равно! Смять, подчинить! Из-за этого все и вышло… Так? — Он обернулся к все еще стоявшему в дверях помощнику.

— Но ведь Косов сам попросился с вами в поездку! — возразил Сабодаш. — Зачем? Если он имел что- то против…

Антону показалось, что он догадывается, куда клонит начальник вагона: «Статья сто четвертая! Умышленное убийство, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, вызванного тяжким оскорблением со стороны потерпевшего… Обстоятельства, смягчающие вину!»

— Этого и я не понимаю, — Ольшонок пожал плечами.

— Видите!..

— Он хотел шантажировать Салова! Угрожал, что Татьяну уволят: она на международных линиях, требуется абсолютная честность… А тут аккредитивы!

— И что же?

Денисов видел то, чего Антон, сидевший спиной к купе отдыха бригады, видеть не мог, — слезы на бесстрастном, невозмутимом лице Салова. Помощник не отирал их, чтобы не привлечь внимания к себе. Несколько слезинок скатились ему за воротник, в подкладку странного, с подложенными плечами и погончиками пальто.

Когда-то Денисов прочитал, как на городской площади пытались поставить пьесу, которая до этого много лет с блеском шла на театральных подмостках, и как ничего из этого не получалось. Даже самая прекрасная пьеса создана для условного мира декораций — фанерных зданий, бумажных цветов. Здесь, в вагоне, в эту минуту все было наоборот. Человеческая драма исключала фальшь. Ольшонку действительно удалось вызвать Салова к разговору начистоту.

— Я вначале не вмешивался… — заговорил Салов.

Все обернулись к малому коридору.

— …Хотя Косов поносил последними словами и меня, и Татьяну. Он говорил так, будто нас при этом не было, но я молчал. Что я мог? Я уговорил начальника вагона взять Татьяну в рейс. Мы были у него в руках. А потом прибавилась кража аккредитивов. Подозрения…

Салов не повышал голоса. Внешнее спокойствие и еще чуждая родному языку артикуляция подчеркивали ныстраданность речи.

— Косов был в кладовой… Ольшонок сидел у телевизора. Проводница и Вайдис — в купе. Я не выдержал. Пошел в тамбур, к холодильнику. Вроде за лимоном… Хотя я и открывал холодильник — конечно же, пришел я из-за Косова! Во мне все кипело!

Салов замолчал, пока на лице и в голосе не исчезли последние внешние признаки волнения.

— Косов стоял у окошка кладовой по ту сторону двери. Как-то странно посмотрел на меня. «Чего тебе?» Я был вне себя. «Аккредитивы! От-дай!» Я мог убить его, мог встать на колени, мог так закричать, что услышали бы на вокзале! У меня потемнело в глазах.

— Дальше, — вздохнул Антон.

Салов посмотрел на него.

— Я ничего ему не сделал. Не смог. Бросился назад, в купе. Лег на полку. Голова раскалывалась… — Договорил Салов, впрочем, неубедительно и без жара. — Потом вы пришли.

Денисов уточнил.

— Вскоре?

— Минут через пять-семь.

— Вы уверены, что, когда разговаривали с Косовым, кладовая действительно была закрыта?

— Уверен. Я подумал даже, что он заперся, потому что боится меня.