Адвокат с Лычаковской

Терпение Кошевого лопнуло. Он уже не обращал внимания даже на извозчика, который все это время мрачно молчал, следя за происходящим исподлобья, отчеканил:

— Беги к владельцу!

— Зачем владелец?

— Тьфу ты! Ломать дверь без его присутствия не имеем права! И доктора надо, на всякий случай.

— Зачем лекаря?

— О Господи! Болело в груди, разное может статься.

Бульбастый уже не спорил — побежал выполнять. Захар Гнатишин оперся о перила задницей и замер в ожидании расчета с таким кислым видом, что от самого этого Климу сделалось нехорошо.

Домовладелец, пузатый еврей с обильно покрытым капельками пота лицом и редкими кустиками волос на длинном черепе, прибежал очень быстро. Тараторил — не лезет в личную жизнь жильцов, принципиально не держит у себя запасных ключей, чтобы не было соблазна прийти, когда никого нет дома. Еще и начал говорить, как другие, не очень совестливые паны порой поступают иначе. Кошевой окончательно забыл об учтивости, топнул ногой, ударил носком о закрытые двери. Больше ничего объяснять не надо: толстяк распорядился нести топор.

У дверей пришлось возиться долго. Оказались крепкими сами по себе, и дворник, осмотрев все, посоветовал лучше снять с петель, чтобы не вырубать замок. Лысый дал добро, извозчик теперь уже пришел на помощь, подключился — самого проняло, стало интересно. Вдвоем, поддевая, где надо, топором, мужчины сняли петли, отодвинули дверь в сторону. Домовладелец не зашел — заскочил первым.

Клим заходил за ним, когда услышал надрывный крик, одновременно полный отчаяния и испуга.

Готовясь к худшему, забежал, оттолкнув лысого на ходу.

Увидел сначала человека внизу на полу.

Затем — темное пятно вокруг его головы.

Пистолет, накрытый ладонью.

И уже потом — задернутые шторы, закрытые окна.

— Полицию сюда, — выдавил из себя.

Сразу добавил:

— Всем оставаться тут, ждать. Не заходить внутрь. Я побуду, буду сторожить.

И лишь потом рявкнул, притопнув ногой:

— Вон отсюда! Прочь! Пошли, я сказал!

Глава четвертая

Знакомство за решеткой

Когда ключ щелкнул, поворачиваясь в замке, что-то щелкнуло заодно и в голове Клима.

Все время, пока его конвоировали до полицейского участка, Кошевой не думал над тем, в какой опасной для себя истории оказался. Даже не пытался упорядочить мысли, составляя хотя бы приблизительный план дальнейших действий.

Не мог вспомнить, как называется то состояние, которое он переживает. Так напряженно вспоминал, аж голова заболела.

К отцу порой заходил приятель, профессор, которого Кошевые называли давним другом семьи. Он считался авторитетом в лечении душевных недугов. Последний раз заходил совсем недавно, только Клима выпустили из тюрьмы. Тогда в разговоре и назвал новый медицинский термин, которым описывается явление, что только начинают исследовать коллеги в Европе. Специализированные журналы уже писали: мол, у больных, особенно — эпилептиков, часто проявляется навязчивая идея, когда кажется: то, что происходит с ними теперь, уже происходило раньше. То ли в прошлой жизни, то ли во сне, то ли вообще — в другой телесной оболочке. Особый интерес это явление вызвало из-за того, что часть подобных рассказов оказывалась весьма правдивой. Вот когда ученые вспомнили все описанные случаи еще со времен, когда эпилептиков считали чуть ли не Божьими людьми. Считалось, во время приступов на них снисходят видения. Из-за этого юродивых наделяли пророческими возможностями. Еще и платили немалые деньги, чтобы присутствовать при вхождении такого человека в транс.

Теперь же, с началом нового, просвещеннейшего века за всю историю человечества, нашлись способы внимательно исследовать и такие феномены.

Конечно, сетовал профессор, дремучесть Российской империи — от корней, от сохи. В небе уже парят аэропланы, в городах появляется электрическое освещение, по разбитым дорогам ездят автомобили — а большинство людей как будто затаились. Сидят тихо, сопят яростно и ждут сигнала, после которого можно без лишних колебаний сжигать на кострах еретиков-чернокнижников. И все равно пусть со скрипом, но все новое из Европы уже начинает доходить до имперских окраин. Чего там: по губерниям даже быстрее — в Петербурге или Москве потеряется, проскочит мимо слишком пристального внимания властей, а где-то в Киеве или Одессе зацепится. Разглагольствуя так в своей любимой фрондерской манере, профессор поведал: европейские врачи уже придумали упомянутому явлению отдельное название. Именно сейчас начали дискутировать вокруг него в научных кругах. До таких городов, как Киев, доходят, конечно, лишь слабенькие отголоски. Но и этого пока достаточно.

Поэтому Клим мучился, судорожно вспоминая, с чем имеет дело. Лишь когда услышал щелчок в замке, всплыло наконец: déjà vu — вот как оно называется!

Только в отличие от слабых разумом Кошевой точно знал, что никакого déjà vu у него нет. Тюремная камера ему не приснилась. Напротив, он возвращался в нее, не прошло и двух недель. А он же уехал во Львов, откровенно говоря — сбежал, назовем вещи своими именами, чтобы избежать тюрьмы и других неприятных вещей, приготовленных для таких, как он, российскими законами.

Открылись тяжелые двери. Не дожидаясь специального приглашения, Клим переступил порог тюрьмы. Глаза уже привыкли к тусклому свету, разглядели — тут, кроме него, лишь один житель. Кошевой уже хотел поздороваться. Но незнакомец, которого он еще не успел толком разглядеть, ловко вскочил с деревянного настила, поспешил к двери, выкрикивая:

— Пан Заремба! Пан Заремба! Мне уже выходить?

Говоря, мужчина глотал букву "р". Не картавил грубо, словно железом по наждаку, но и не так мягко, будто колокольчик звенит. Просто не произносил. Природа не дала ему от рождения такой возможности. Поэтому фамилия надзирателя прозвучало как «Заемба», доказав при этом Климу: его сосед по камере в полицейском участке совсем не новичок. Знать, как зовут тюремщика, может только опытный уголовник.

— Куда спешите, пан Шацкий? — равнодушно ответил надзиратель. — С вашим делом будут разбираться еще долго. Серьезная вещь, сами же знаете.

— А вы, пан Заремба, — вы разве не знаете Йозефа Шацкого! — воскликнул тот, и в голосе звучали нескрываемые нотки отчаяния. — Шацкого знает половина Львова…

— …другую Шацкий знает сам, — завершил полицейский, и Климу стало ясно: фраза эта ему так же знакома и даже приелась. — Только что я могу сделать? Есть среди нас люди, о которых порой узнаешь такое, от чего волосы встают дыбом. Знаете, сколько такого народа проходило хотя бы через эту камеру?

— Шацкого это не касается! — разорялся тот, в пылу отодвинув Клима, как будто он был стулом или другим элементом меблировки. — Я был без потайного дна и остаюсь таким до конца своей жизни! Мне это нравится! Мне так очень комфортно жить! Моя пани Шацкая время от времени закидывает: с тобой, Йозеф, неинтересно, был бы ты у меня здоров! Ты не умеешь дарить сюрпризы! Всегда известно, что подаришь на именины, где купишь, у кого купишь, за сколько купишь и как долго торгуешься при этом! Разве я похож на того, кто вынашивает недобрые замыслы? Пан Заремба…

— Да замолчали бы вы, пане Шацкий! — рявкнул надзиратель. — Я и сам вас очень хорошо знаю! А еще лучше вас знает ротовая полость моей старшей сестры! Она мне уже не первый год доказывает — вы мошенник, а не зубной лекарь.

— Бог с вами, пан Заремба! Если бы я был мошенником, разве бы ваша старшая сестра столько лет была моей постоянной и любимой пациенткой?

Теперь уже полицейский шагнул за порог камеры. У Клима сложилось впечатление: тут происходит нечто подобное семейной сцене, и он этим двум мешает. Так и хотелось спросить вроде между прочим: "Панове, может, я бы так, пошел себе?"

Тем временем надзиратель уже навис над своим визави:

— Если бы наша семья имела другие финансовые возможности, пане Шацкий, моя сестра, так же как моя жена и мои дети, давно бы забыли дорогу к вашему кабинету! Но пока из всех зубников Львова нам по карману только вы.

— Чем же вы недовольны, пане Заремба? Придумали новую рекламацию?

— Нет, та же рекламация! — Полицейский заметно накручивал себя. — Моя сестра не успевает вылечить у вас один зуб, как через месяц уже нужно идти лечить другой! Мы стараемся ограничить количество визитов к вам хотя бы четырьмя в год. Но потом приходится заново платить за лечение тех зубов, которые вы уже один раз приводили в порядок! Вы умышленно так делаете, пане Шацкий! Вы очень, очень хитрый человек! — Заремба протянул руку, помахал пальцем перед лицом арестанта. — Имеете знания и умение, чтобы привести в порядок рот моей сестры! Не говоря уже о моей жене! И что! Вы делаете все, чтобы наша семья оставалась вашими пациентами до скончания века! А пойти к другому лекарю мы не способны! Потому что те просят за ту же процедуру значительно больше! Поэтому не говорите мне больше ничего, пане Шацкий! Я не удивлюсь, когда все, в чем вас обвиняют, таки окажется правдой.

Шацкий хотел сказать что-то в ответ. Но надзиратель не слушал — злобно зыркнул на прощание и ушел, оставив новых сокамерников наедине.

Ключ еще поворачивался снаружи, закрывая замок, а Йозеф уже дергал Кошевого за рукав:

— Нет, вы слышали? Уважаемый, вы видели где-то еще такого пещерного невежду, как этот пан из полиции? Хотел бы я знать фамилию того кабана, который надоумил его: дескать, зубы можно вылечить раз и навсегда! Такого не может позволить себе даже пан светлейший император! Уже не вспоминаю про Папу Римского, хоть наша семья и посещает синагогу, а не костел. Когда уж на то пошло — раввины тоже мучаются зубами и время от времени лечат их. Никто еще не смог вылечить все свои зубы раз и навсегда! Их у всякого человека тридцать два. Не удивительно, что, когда закрыли дыру в одном, через какое-то время может заболеть другой, совсем в противоположном углу. Поэтому я и стал зубным лекарем, а не хирургом.

Вот тебе и опытный уголовник…

— Поэтому — что? — переспросил Клим, чтобы поддержать разговор, ведь Шацкий сейчас обращался к нему и, наверное, ждал чего-то в ответ.

— Зубы, шановний, зубы! Если я удалю больному воспаленную слепую кишку, у него больше не будет аппендикса. Он поправится и никогда уже с этой болезнью ко мне не придет. Зубов же у человека тридцать два. Много работы. Кстати, хотите, открою секрет?

— Какой?

— Не страшный. Вам станет ясно, почему этот Франик Заремба ко мне секется. Из-за сестры.

— Я слышал. Он считает, что вы махлюете. Не до конца лечите ее зубы, чтобы был повод прийти еще.

Шацкий шагнул назад, теперь уже измерял Кошевого внимательным взглядом, сложил губы дудочкой, поцокал, качая при этом головой, потом молвил:

— Как вы сказали? Махлюете? Интересно, тут не часто так говорят. Вы же не местный, так? Вы приехали во Львов, чтобы вас тут арестовали и бросили за решетку в промозглый каземат. Да еще и на пару с Шацким. Так?

— Не совсем, — Клим не сдержал улыбки. — Я вообще не собирался попадать ни в полицию, ни тем более — в тюрьму. Между прочим, тут не так уж и сыро. Я видел настоящие казематы, можете поверить.

— Австрийские тюрьмы, говорят, не худшие, — легко согласился Йозеф. — Хотя… Когда речь идет о местах, где людей держат в неволе, не знаю, будет ли корректным говорить об качество пребывания за решеткой. Во Франции, во времена Луи Тринадцатого, кажется, да и не только этого Луи, дворяне могли сами за себя платить, когда оказывались в Бастилии. Были бы деньги — камера найдется.

Кошевой кивнул в сторону забранного решеткой окна.

— Там — начало двадцатого века, а не середина шестнадцатого. И не Франция.

— Прекрасно. И что?

— Сегодня у нас дворянин за решеткой — редкость.

— Вы точно не подданный Его Величества Франца-Иосифа! — воскликнул Шацкий.

— Вообще-то, вы правы. Но почему так решили?

— Видно, шановний. Шацкий видит и слышит! У нас тут суд не разбирает, благородное предстало перед ним лицо или низкого происхождения. Все зависит от того, у кого из подсудимых лучший адвокат. Но если выкрутиться не получится, то прокурор уже не скупится, требуя наказания. Подозреваю, там, откуда вы приехали, с институтами правосудия что-то не так, я прав?

Кошевой в очередной раз коснулся пальцем глаза, ответил:

— К сожалению. Только, раз доверяете здешним законам, почему боитесь? Вас же еще не судили, как я понимаю. Имею определенное представление об этих процедурах. И меня, и вас пока задержали. До выяснения, так сказать. Если вы ни в чем не виноваты, разберутся и отпустят.

— Насчет этого, шановний, у меня нет никаких сомнений! — сказал Шацкий. — Меня оскорбляет само подозрение, по которому я тут! Я же так и не объяснил, почему Франик Заремба секется. Когда его сестра в очередной раз пожаловалась, а суть ее претензий ко мне как к зубному лекарю вы слышали, я имел неосторожность посоветовать той пани вырвать себе все зубы. Навсегда. И поставить вставную челюсть. Искусственные зубы. Тоже навсегда. Разговор был в присутствии брата! Как думаете, такое прощается?

— Думаю, не всегда. — Клим снова не сдержал улыбку.

— Так вот, после того Заремба при необходимости способен поверить, что Йозеф Шацкий ночам тайно солит человеческое мясо!

— Вас аж в таком обвинили?

— Не исключено, что что-то подобное впереди, — кивнул Шацкий. — Пока размах не тот. Мне вменили подпольные аборты. Представляете? Мне! Я двадцать лет лечу зубы! У меня безупречная репутация! Сказать, что Шацкий практикует незаконное лишение женщин плодов легкомыслия, — это все равно… — Он попытался найти подходящее сравнение, не смог, зато дальше подбирал вслух: — Это хуже, чем… чем…

— Чем чтобы тебя задержали возле трупа, который ты сам обнаружил и еще и вызвал полицию, — вырвалось у Кошевого. — Годится?

Сокамерник замолчал. Какое-то время смотрел на Клима, словно услышанное стало для его понимания чем-то необъятным. А потом выпалил, будто именно этот вопрос стал для него самым важным:

— Я прошу прощения у шановного пана, но чего это вы мне все время подмигиваете правым глазом, словно девка с Академической улице? Еще раз очень извиняюсь…

Всю свою невеселую одиссею Кошевой пересказывать не собирался.

Ни Йозефу Шацкому, львовскому стоматологу, своему новому знакомому, ни кому бы то ни было другому исповедоваться тоже не думал. Уголовной полиции — подавно, не говоря уже о политической, которую история неблагонадежного киевского адвоката заинтересует наверняка. Собирался пересказать Евгению Сойке, потому что в письме всего не опишешь. Перлюстрацию и цензуру не отменил в Российской империи даже известный царский Манифест, выпущенный в бурном октябре тысяча девятьсот пятого года[25].

А год назад, после его отмены, все вернулось, еще и сторицей. Не такая тайна — быть обвиненным как приспешник деятельности запрещенных антигосударственных организаций, находиться под следствием и провести целых три недели в казематах «Косого капонира», киевской политической тюрьмы. Его же выпустили, пусть ценой невероятных усилий, приложенных отцовскими знакомыми. Еще и разрешили покинуть страну. Клим тогда не задумывался, в эмиграцию отправляется или только пересидит за границей, пока все окончательно уляжется. Освобождение, закрытие дела и выправленные без задержки документы — все это не делало Кошевого опасным и потенциальным нарушителем австрийских законов.

Тем не менее он решил не особо распространяться о своем недавнем прошлом. Хотя бы потому, что сам не дал всему однозначной оценки. Как надо было действовать: сидеть и не рыпаться, когда против университетских друзей клепали дело с явной удавкой в приговоре, — или стать одним из них, оставить только начатую практику и перейти по чужому примеру на нелегальное положение. В нем только на первый, очень беглый взгляд самая романтика с паролями, явками, переодеваниями, гримированием и частыми изменениями маски — что-то вроде опытов Арсена Люпена, героя новых французских сенсационных новелл, написанных неким мсье Лебланом[26], которые Клим с восторгом прочел недавно.

На самом же деле шарахаться от собственной тени и постепенно деградировать, превращаясь в типичного изгнанника, Кошевой не имел намерения. Проще принять волю в виде подачки от своего следователя, жандармского ротмистра с постоянно красным лицом, разорвать все налаженные отношения несколькими резкими отчаянными движениями — и уехать в неизвестность, на Запад, сев на поезд до Львова…

Даже в таком, максимально сжатом виде Кошевой решил не пересказывать Йозефу Шацком историю своего появления в городе. Ограничился объяснением: попал по стечению обстоятельств в тюрьму, где во время допроса жандармский следователь решил освежить память арестанта, позвал в кабинет двух служак, и костоломы так увлеклись, что несколько раз сильно ударили жертву головой о каменную стену. Отлили водой, хотели мутузить упрямца дальше. Вдруг пришел пан капитан, устроил разнос всем присутствующим, велел позвать врача, и после того его два дня не таскали на допросы. Придя в себя, Клим почувствовал, как с тех пор начал дергаться правый глаз.

Ему объяснили — нервный тик.

Бывает.

Когда черепом о что-то крепкое сильно стукнешься.

Врач обещал: пройдет. Когда, что для того надо делать — не сказал. И за все время, что жил теперь с тиком, привыкая к нему очень медленно, Кошевой уловил лишь одну особенность: правое веко дергается и будто подмигивает, стоило Климу хоть немного начать нервничать.

— Так ясно, все оно от нервов! — согласился Шацкий так активно, словно до него никто не мог объяснить причины. — Вам, молодой человек, надо серьезно думать о здоровье. И начинать лучше уже сейчас, потому что со временем ваш тик станет совсем неизлечимым.

— Разве еще можно вылечить?

— Если опустить вас глубоко под землю и оставить одного на долгое время. Будете вести жизнь монаха-схимника, больше нигде нельзя гарантировать покой. Но, что печальнее, даже после пещерной терапии не обещаю вам полного выздоровления. Наше время к этому не способствует, поверьте старому жиду.

— Да знаю, — кивнул Клим, тут же добавляя: — И не такой уж вы старый, пане Шацкий. Вот сколько вам лет?

Товарищ по несчастью снова уже привычно поцокал.

— Разве есть разница, когда я все равно не выгляжу на свои? Как говорит моя жена, тебе, Йозеф, лучше, когда тебя все, кто видят, считают старым и мудрым евреем. Спросите, почему.

— Почему? — послушно поинтересовался Кошевой.

— Потому, что из трех выводов верным будет только один.

— Какой?

— Тот, что Йозеф Шацкий является жидом, — новый знакомый шутовато кивнул. — Не таким старым, как кажется. Не таким мудрым, как хочется. Это слова моей жены, так. Но с Эстер Шацкой, в девичестве Боярской, дочерью мудрого и почитаемого далеко за Кракидалами[27] лавочника Исаака Боярского, я спорить не имею намерения и желания. Когда уже снова про ваше вот это, — он коснулся собственного глаза, — то лучший выход — держать себя в руках. Не брать дурного в голову. И увидите сами, пане Кошевой: пройдет. Ваше досадное око напомнит о себе разве что в пиковых случаях. И вы правильно сделали.

— Что именно?

— Нашли, куда приехать. Думали, тут есть покой? Ха! У нас во Львове тоже есть определенные потрясения. Если мир исподволь, но упорно становится дыбом, почему наш прекрасный прогрессивный город должен оставаться в стороне от бурных процессов? Но тут хоть как спокойнее, чем у вас. Придете в себя, вот вспомните мои слова.

Все время, пока они общались, Клим сидел на своих нарах, а Шацкий мерил шагами камеру от дверей до стены и, казалось, отдельные слова говорил стенам или зарешеченному окошку. Разговаривая, не всегда смотрел на собеседника, как того требовали услышанные Кошевым где-то когда-то правила. Несмотря на то что новый знакомый постоянно двигался, все равно был напротив. Поэтому Климу удалось разглядеть сокамерника.

Йозефу действительно можно было дать с равным успехом хоть сорок, хоть пятьдесят лет. Не полный, но и не худой. Пиджак с длинными полами даже в тусклом свете камеры выглядел грязноватым, еще и висел на хозяине свободно. Это производило ложное впечатление. Шацкий таки казался худощавым. Однако в процессе разговора он время от времени, увлекшись, дергал пиджак за края, пуговицы на нем были расстегнуты, показывая, что под низом светлая, наглухо, почти под горло, застегнутая рубашка с высоким воротником. Поэтому Кошевой понял: пиджак лекарю просто великоват. Скорее всего, он нарочно надевает именно такой, чтобы казаться солиднее.

При его росте ниже среднего, намерение было вполне понятным. Когда они стояли друг напротив друга, Клим заметил: разница между ними больше чем на полголовы, не в пользу сокамерника. Растрепанные, с виду неопрятные, начавшие седеть, но все же довольно бережно постриженные кудри. Ухоженнее выглядела борода, ее тоже тронуло серебром, и густой она не была. Похоже, ее чаще, чем волос, касались ножницы парикмахера. Удлиненное лицо украшали мясистые, немножко торчащие уши и прямой, широковатый, с небольшой орлиной горбинкой нос.