Адвокат с Лычаковской

Словом, ничего во внешности не подсказывало, сколько лет уже прожил на свете зубной лекарь Йозеф Шацкий.

Хотя Клима старше, даже речи нет.

Еще Кошевого сперва изрядно насторожило, когда новый знакомый так, не смущаясь, не запнувшись ни на секунду, назвал себя жидом.

В доме, где родился и вырос Клим, употреблять это слово было категорически не принято. Не только потому, что среди добрых отцовских приятелей встречалось немало известных киевских евреев. Считая себя ярым либералом, он вообще ополчался на брошенное пусть невольно, без задней мысли, просто по привычке слово «жид». Если же оно звучало в его присутствии умышленно, и тот, кто говорил, понимал, что и для чего говорит, скандал не медлил. Отец не подбирал выражений, вплоть до требования нарушителя покинуть помещение, уйти прочь, и обещаний приложить все усилия, чтобы подобным черносотенцам больше не подавали руки в приличных обществах.

Один из тех, кого Назар Григорьевич Кошевой публично выставил, оказался жандармским офицером. Пришел в штатском, и все присутствующие, включая отца, знали о его кабинете в доме на Бульварно-Кудрявской[28] и мундире в шкафу. Впоследствии именно он приложил усилия, чтобы Клим не отделался легким испугом, хотя мог, а оказался в казематах киевского Шлиссельбурга. И именно с ним пришлось униженно иметь дело Назару Григорьевичу, когда тот начал хлопотать об освобождении сына…

Когда Кошевой, смущаясь и старательно подбирая слова, решил удовлетворить собственное любопытство, Шацкий воспринял это спокойно. Пояснил, что после того как восемь лет назад император помиловал несчастного Леопольда Хильстнера[29], на всей территории империи никто ничего не слышал о погромах. То есть, может, где-то они и были, даже наверное были — такова уж судьба его избранного народа. Но на поверку оказывались следствием частных недоразумений между поляками и евреями, чем действом, одобренным чуть ли не на официальном уровне и умышленно замолчанным.

Молодого Хильстнера обвинили в ритуальном убийстве христианской девушки. Погромы вспыхнули далеко отсюда, в Богемии. И то, как поспешил объяснить Шацкий, на очень короткое время. До того случая тоже добрый Бог оберегал евреев, в частности — львовских, от таких позорных действий.

Поэтому Йозеф успокоил Клима: в городе, более чем на треть заселенном иудеями, еврейские погромы устроят разве самоубийцы. Значит, не надо бояться и негативно воспринимать слова, публичное употребление которых подданными Его Величества императора Николая Второго всегда было словесной разминкой перед грубой, позорной, часто — кровавой вакханалией.

На том разговоры вокруг самоопределения по обоюдному согласию решили прекратить.

А другой начать не успели.

Нашли бы тему. Например, Шацкого изрядно волновало, что думает Кошевой о самоубийстве своего товарища. Ибо кого-кого, а пана адвоката Йозеф знал, правда, в основном по слухам. Уже вознамерился рассказать о нем много интересных историй.

Но в замке снаружи повернулся ключ.

Задержанного Клима Кошевого попросили на выход.

Глава пятая

Женщина из потайной комнаты

— Что у вас с глазом?

— Тик, — второй раз за день объяснил он, решив не вдаваться перед следователем в лишние подробности, ограничился коротким: — На нервной почве.

— Такой молодой, а уже нервы.

Следователь криминальной полиции, высокий сухой поляк, чем-то похожий на сверчка, принадлежал к людям, которых трудно представить без очков.

Увидев его, Клим подумал: этот пан Ольшанский в них спит, не иначе. Без очков удлиненное лицо, украшенное жесткой щеточкой усов под острым носом, делало грозного чиновника беззащитным. Так, словно следователь стоял полностью голый в толпе и все вокруг чихать хотели на его полицейскую должность.

Переносица была такой тонкой, что перепонка очков удерживалась на нем очень плохо, постоянно скользила, и Ольшанский регулярно поправлял их указательным пальцем. Когда дужка продвигалась вниз, следователю приходилось смотреть на мир поверх очков, от чего взгляд его становился подозрительным.

По крайней мере так казалось Кошевому всякий раз.

И он напрягался: вдруг с языка невольно слетело что-то, способное навредить.

— Значит, говорите, хорошо знали пана адвоката Сойку?

— У него была практика в Киеве. Он старше… был старше меня. Не на много, на пять лет, но все равно опыта больше. Да и имя уже было, в нужных кругах его знали. Я тогда как раз закончил университет, Евгений Павлович взял меня в помощники.

— Евгений Павлович, — повторил следователь. — У нас не говорят по отцу, когда вспоминают человека, — пояснил следователь. — Русины разве время от времени так обращаются. Или москвофилы.

— Кто?

— Имеем такое сообщество. Еще узнаете… или нет. Но в целом отчество тут не распространенная практика. Объясняю, потому что как надумаете конспирироваться, имейте себе в виду.

— Для чего мне конспирироваться? — пожал плечами Кошевой. — Я уже вышел из того возраста, когда играют в шпионов.

— А книжки читаете подобные, — пан Ольшанский кивнул на саквояж Клима, который стоял на широкой лавке в углу, вскрытый и выпотрошенный. — О шпионах, между прочим, уместно вспомнили. Тут, во Львове, такие разговоры давно уже, увы, не пустые.

— Вы считаете меня шпионом? Российским?

— Если бы так было, пане Кошевой, вами бы занималась контрразведка. Просто знайте: всякий, кто пересекает Збруч, может, — следователь поднял длинный худой палец с маникюром, — повторяю, может быть российским шпионом. Сейчас международное положение… Да вы, наверное, знаете, читаете прессу. К тому же именно из Российской империи в последнее время сюда, к нам, перебираются различные подрывные элементы.

— Почему вы заговорили со мной об этом?

— Потому что вас, извиняюсь, застали на квартире пана Геника Сойки.

— Подождите. — Кошевой подался немного вперед. — Меня никто нигде не застал. Наоборот, это я застал пана Сойку, своего товарища, мертвым в закрытом помещении. Поэтому есть аж двое свидетелей, с домовладельцем — трое. Вместо того чтобы расспросить на месте, как положено, или взять объяснение в полицейском участке, меня запирают в камеру. Будто действительно подозревают в убийстве.

Следователь взглянул на Клима поверх очков.

Потом привычным жестом примостил их на носу, откинулся на высокую спинку стула.

Помолчав, встал, обошел стол и встал напротив Кошевого, скрестив руки на груди.

Теперь он смотрел на собеседника сверху, от чего тому сделалось неуютно, и Клим тоже встал, чтобы хоть так держаться с паном Ольшанским на равных.

— Я недаром заговорил о шпионах, пане Кошевой. Вас задержали не за то, что вы первым увидели тело адвоката Сойки. Вы приехали к нему из-за границы. Вы — подданный русского царя, если просто сейчас не захотите это подданство поменять. Конечно, вы не должны были знать: всякую связь пана Сойки с российскими подданными с недавних пор велено брать на отдельную заметку. Такое указание разослано по всему полицейскому управлению.

— Ничего не понимаю, — честно признался Клим.

— Покойный пан адвокат в последнее время поддерживал весьма подозрительные связи. Изучать их и проверять не входит в нашу компетенцию, — пояснил Ольшанский. — То есть, если уж быть совсем точным в определениях, политическая полиция обнаружила контакты своих здешних подопечных с паном Сойкою. За ним специально не следили. Но в поле зрения полиции он попал за свою неразборчивость в отношениях. Которая, между прочим, за ним водилась давно. Вы знали его по Киеву. Скажите, раньше он тоже имел сомнительную клиентуру?

— Мы с вами юристы, — ответил Кошевой и, увидев, как брови следователя удивленно поднялись вверх, быстро растолковал: — Я тоже адвокат, вы — следователь, оба юристы. Изучали право в разное время, в разных местах, но право есть право.

— Для чего вы, прошу пана, мне это сейчас сказали?

— Криминальная полиция имеет дело в основном не с лучшими членами общества. Может, вы бы хотели, чтобы служебный долг требовал от вас слушать поэзию или каждый вечер бывать в опере, — Клим ощутил, как медленно распаляется, глаз дернулся сильнее. — Однако вам в этот кабинет приводят тех, кто совершил преступление или что-то знает о совершенном преступлении. Итак, народ подозрительный, как ни крути, согласны?

Следователь потер переносицу, подтолкнув при этом очки.

— Интересный подход. Оригинальное толкование. Странно, вы правы. Только что хотите доказать, кроме правоты?

— Адвокаты, пане Ольшанский, в основном так же не вольны выбирать круг профессионального общения. Прокурор обвиняет. Адвокат защищает. Для нас обоих человек — либо преступник, либо просто имеет сомнительную репутацию. Пока, конечно, защита не приложила должных усилий, чтобы доказать обратное. Поэтому с точки зрения полицейского, клиентура любого адвоката всегда сомнительна. Разве не так?

— Есть резон, — кивнул тот. — С другой стороны, сказанное сейчас вами — не что иное, как типичный образец демагогии. Адвокаты владеют искусством морочить голову профессионально. Называть черное белым — это же ваш конек.

— Мой?

— Панов адвокатов. Всех вас.

— В таком случае извините, но конек полицейских следователей и прокуроров — называть белое черным. Мы отбеливаем людей, вы пытаетесь очернить. Как вот меня, скажем.

— Почему это я хочу вас очернить?

— Подозреваете бог знает в чем только через знакомство с жертвой, которая нажила себе, как я успел понять, не слишком хорошую репутацию. Между тем, мое появление совсем не подозрительно. Если пан Сойка не уничтожил мои письма к нему, можете найти их среди бумаг покойного. И прочитать, как я интересуюсь возможностью приехать во Львов, прошу поддержать на первое время. Почему я уехал из Киева — разговор отдельный. И не касается того, что произошло.

— Вы мыслите логично, пане Кошевой, — снова согласился следователь. — Однако я так же объяснил причину вашего задержания. Конечно же, вас никто не подозревает в причастности к тому, что пан Геник наложил на себя руки.

— Самоубийство?

— Предварительный вывод таков.

Ольшанский вернулся за стол, что позволило Климу снова сесть, устраиваясь поудобнее. Следователь пододвинул к себе большую картонную папку, развернул, поправил очки, вытащил из-под низу исписанный лист, откашлялся.

— Так, признаков насилия на теле нет. Выстрел в висок, с близкого расстояния. Перед тем употреблял алкоголь, на столе графин с наливкой. Видимо, принял решение, выпил для храбрости. Учитывая сомнительные связи и интерес к его персоне соответствующих органов, свести счеты с жизнью пан Сойка считал лучшим для себя выходом. Теперь остается узнать, что побудило его пустить пулю в голову. Дело закроют и передадут в политический розыск. Мне кажется, выяснение причин этого поступка — это уже их приход.

Веко дернулось сильнее.

— Вполне может быть, — согласился Кошевой. — Я человек тут новый, только утром приехал в город, раньше никогда тут не бывал. Вы наверняка больше знаете. Да и следы могут далеко увести. Только же это не самоубийство.

Дужка очков снова съехала с переносицы следователя. Следующий вопрос прозвучал очень наивно:

— А что случилось, по-вашему?

— Не по-моему. Это не предположение, пане Ольшанский. Убийство, типичное убийство в запертой комнате. Как в книгах, такое часто придумывают.

— Сейчас вы тоже придумываете, начитавшись книг?

— Ничего не придумываю. Адвоката Евгения Сойку убили. И вам придется расследовать убийство.

— Вот как! — послышалось вдруг позади него.

Прозвучало внезапно, Клим аж дернулся от неожиданности, словно кто над ухом выстрелил.

А голос за спиной продолжал:

— Убийство, говорите? С чего вы это взяли, интересно послушать.

Женщина прошла сквозь стену.

Так показалось Кошевому в первый миг, когда он повернулся на голос и увидел ее не за спиной, а с левой стороны от себя. Было еще одно обстоятельство: скрипучая дверь кабинета. Противный звук резанул Климу уши. Мелькнуло — почему не позвать мастера, чтобы смазал. Поэтому он бы наверняка услышал, если бы кто-то открывал их, входя. Но нет, женщина появилась, как будто родилась из воздуха.

Конечно, это невозможно. Так же, как проход сквозь стену, она не дух или призрак, вполне реальное существо. Из плоти, крови, еще и в невидимом, зато хорошо ощутимом облачке чрезвычайно тонкого, изысканного аромата. Незнакомка имела прекрасный вкус, и это определялось не только запахами.

Наряжена она была безупречно.

Причем Клим, не считая себя большим знатоком моды, таки обратил внимание: дама сама давала указания своему портному. Стремясь одновременно придерживаться последних модных течений и оставить за собой право на индивидуальные удобства. Модерн, который в последнее время ценили дамы, кое — где — в почтенном возрасте, требовал подчеркивать тонкость талии. Платье было черным, но не резало глаза, не делало ее обладательницу мрачной или зловещей. Наоборот, даже черный цвет может давать мягкий бархатный оттенок. А серый широкий пояс, словно разделив туловище надвое точно посередине, лишь добавлял одежде стиля, удивительным образом подчеркивая противоречивую натуру незнакомки.

Верхняя часть завершалась вырезом, достаточно большим, чтобы подчеркнуть округлость белых плеч и не прятать уж очень грудь, — и при этом не слишком смелым, чтобы давать волю наглым и бесстыдным мужским глазам. Женщина оставила им безграничный простор для фантазии. Зато нижняя часть немного спорила с модой. Юбка, вопреки ее требованиям, была раскроена и пошита так, чтобы не сдерживать, а позволять пани свободно двигаться.

Присмотревшись, Клим заметил узор — тонкая лиана вилась от края платья вверх вокруг талии, прячась там под пояском и выныривая снова, чтобы целомудренно и в то же время — вызывающе обвить лиф.

Путь лианы очерчивал мелкий бисер. Руки женщина спрятала под тонкие черные полупрозрачные перчатки, левое запястье сжимал массивный, украшенный стразами браслет. Рукой поигрывала сложенным веером, легонько постукивая им по левой ладони. Каштановые волосы скрывались под элегантной шляпкой с не слишком широкими полями, что, как невольно отметил Кошевой, обычно тоже до определенной степени сковывает, делая женщину не совсем грациозной.

Она хочет всегда чувствовать себя комфортно и добивается этого, подытожил Клим.

Увидев, как вскочил ей навстречу Ольшанский, едва не опрокинув при этом стул, понял — эта женщина зашла не случайно. А ее появление, как и сама персона, имеет для следователя огромное, пока что неразгаданное значение. Поднявшись и сам, Клим дождался, пока полицейский расшаркается и поцелует любезно протянутую руку, и за это короткое время понял: не из воздуха она и не сквозь стену появилась. Как все люди, через дверь. Их прямоугольник просматривался на стене, просто замаскирован, сливается с краской.

Значит, тут рядом обустроена тайная комната. Тот, кто сидит в ней, слышит разговор. Все вполне понятно, за исключением одного: кто же такая эта дама, если ей разрешено незаметное присутствие на допросах. А следователь криминальной полиции еще и воспринимает это за честь. Если так, то и начальник полиции знает о подобной практике, потому что без его ведома в департаменте вряд ли что-то происходит.

Стремительно выстроив всю цепочку, Кошевой сделал единственный возможный вывод: женщина, которая вмешалась в допрос, с какой-то стати имеет весьма значительное влияние по меньшей мере на полицию. И невиданные, вообще необычные для женщин права и возможности. Совсем загадка, если учесть возраст — она выглядела или ровесницей Кошевого, или — даже чуть моложе.

Больше стульев в кабинете не было. Клим взялся за спинку своего, желая предложить даме сесть, но она махнула веером, сделав отрицательный жест, прошла к скамейке, на которой стоял его развороченный саквояж, легко подвинула шмотки, примостилась, элегантно закинула ногу на ногу.

— Прошу панство садиться. — Голос оказался грудным, чуть хрипловатым. И когда мужчины вернулись на свои места, она повторила, обращаясь уже к Кошевому: — Геника Сойку убили. Почему?

— Не знаю, — вырвалось у Клима. — Это уже дело полиции, выяснить обстоятельства. Найти мотив, очертить круг подозреваемых…

— Полиция знает, как работать, — жестко прервала его женщина. — Делает все, что надо делать. Объясните, почему вы отвергаете самоубийство. Ибо я, — теперь серые глаза глянули на Ольшанского, — имею такое же мнение.

— Пани Богданович, но ведь факты! — засуетился следователь. — То есть… Нет фактов! Дверь закрыта изнутри! Окна на втором этаже, тоже прикрыты! Наливка на столе, пистолет в руке, пуля в голове! Никаких следов борьбы, пани Магда! Это же очень просто!

— Пане Ольшанский, мой покойный муж всегда предостерегал от поисков простых решений в сложных вопросах, — произнесла женщина. — Я отвергла самоубийство, потому что знала адвоката Сойку лично. Петух должен был бы снести яйцо, чтобы пан Геник покончил с собой. Однако моей женской интуиции и опыта общения с погибшим не достаточно для полиции. Кому, как не мне, это знать.

— Да, — подхватил ей в тон Ольшанский. — Кому, как не вам, пани Магда.

— У вас, пане Кошевой, наверняка есть объяснение, — загадочная дама снова перевела взгляд на Клима. — Не удивляйтесь, я видела ваш паспорт. Мало пользовались. Новенький, недавно выправили, как я понимаю.

— Это мой первый выезд за границу, — буркнул тот, дальше ляпнул совсем некстати: — Я даже в Париже не был, а туда все мои знакомые собираются, как на богомолье…

— Причем тут Париж и богомолье паломничество? — Тонкие подкрашенные брови Магды поднялись вверх. — Я была в Париже. Но не вижу в этом ничего особенного. Мы, подданные Его Величества императора, имеем возможность свободно путешествовать по Европе. Я уже думала выбраться в Новый Свет, чтобы не… — Тут она замолкла, махнула веером, будто отгоняя прочь ненужные сейчас рассуждения. — Итак, прошу, развейте мои сомнения. Раз вы говорите так уверенно, что адвокат с Лычаковской убит, значит, знаете больше полиции. Слушаем вас.

Теперь на Клима в ожидании смотрели две пары глаз.

Он откашлялся в кулак, вдруг почувствовав собственную значимость.

— Ну, если уже так… Я давно не видел Евгения… пана Сойку, мы только переписывались. Однако, как вы слышали, работал у него помощником. Изучил некоторые привычки. И не думаю, что он их поменял за годы жизни тут, в Европе, во Львове.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я имел больше времени на осмотр места происшествия, чем полиция, — пояснил Кошевой. — Пока за ней бегали, я остался в квартире стеречь ее, никого не пускать. Сам не поверил в самоубийство. Однако, говорю же, длительное время не общался с паном Сойкою тесно. Что-то могло измениться. И раз вы, пани… Богданович, верно?

— Правильно. Дальше.