Адвокат с Лычаковской

— Ага, так вот: раз вы, пани Богданович, знакомы с ним настолько, чтобы также отбросить предположение про пулю в лоб, он действительно остался таким, каким был, в отношении к жизни. Конечно, голых предположений мало. Поэтому я позволил себе осмотреть квартиру, пока не подоспела полиция. Пане Ольшанский, не делайте круглых глаз — я как раз собирался сейчас изложить вам свои мысли и поделиться выводами.

— Слушаем вас, — подбодрила Магда.

— В первую очередь — в квартире были посторонние, — сказал Клим. — По меньшей мере один человек, взрослый мужчина. Не друг, но какая-то нужная особа. Важный клиент или деловой партнер.

— Откуда выводы?

Для наглядности Кошевой втянул носом воздух.

— Запахи, пани Богданович, — объяснил, окончательно поняв: сейчас отчитывается именно ей, следователь по неизвестным пока причинам ограничивается лишь пассивной функцией присутствующего слушателя. — В соседней с кабинетом комнате, которую использовал Сойка, как я понимаю, как спальню, было накурено. Табак довольно крепкий, запах стойкий, резкий и, извините, пани, зловонный. Пан Сойка такого не курил, любил ароматный, более тонкий. Начадить мог лишь посетитель, но почему запах так въелся, что продержался аж до утра? Потому что вы верно сказали, пане Ольшанский, — окно спальни закрыто, и то плотно. Еще один вывод — посетитель пробыл в квартире адвоката достаточно долго, раз успел так начадить. Не спасало окно, которое хозяин наверняка же приоткрыл. На улице, я слышал, вчера стояла такая же, необычная для Львова жара. Помещение недостаточно проветрилось, сквозняка не было, откуда взяться.

— Гость ушел, — проговорил следователь, сверившись со своими записями. — Дворник показал: у пана Сойки действительно были люди. Пришли вчера утром. Потом один вышел и не возвращался. Другой сидел до сумерек, но тоже убрался. После того пан адвокат спустился и лишний раз напомнил тому церберу с метлой, чтобы к нему никого не пускал. Не принимает. Я к тому, пани Магда, что пан Геник все равно остался сам в квартире.

— Он и закрыл за собой дверь изнутри, — согласился Клим. — Но кто закрыл окно? Сойка не мог, ну не мог сидеть в доме, пропитанным запахом гадкого табака! Сам курильщик, все ж курильщик-гурман, скажу я вам! К тому же говорим про непростого гостя.

— Почему? — Брови Магды снова поднялись вверх.

— Первого попавшегося, да еще и поклонника зловонного курева, пан Сойка не оставил бы на целый день в своей спальне. Ему там потом спать, понимаете? Под вечер уже не так пекло, дул легкий ветерок.

— Собирался дождик, даже брызнуло, — вставила Магда.

— Тем более! Скажем, в спальне сидел и курил не близкий, но нужный ему человек. Наконец он ушел. Или адвокат выставил его под каким-то предлогом, всякое может быть. Что он сделал бы в первую очередь? Проветрил комнату! — Почувствовав, как глаз сейчас дернулся довольно сильно, Кошевой немного придержал его край рукой, понимая, как забавно выглядит.

— Но створки окна закрыты, да еще и изнутри. Только я внимательно осмотрел их. Не касаясь, конечно, там должны найтись следы, пригодные для снятия пальцевых отпечатков по методу Гелтона.

— Метод Гелтона. Дактилоскопия, — кивнул Ольшанский и буркнул: — Как для обычного адвоката, вы много знаете про наши полицейские дела.

— Разве это плохо? У меня были приятели в киевской розыскной полиции. Я же некоторое время специализировался преимущественно по уголовным делам. Мне когда-то объясняли про один нехитрый кунштюк из практики квартирных воров.

— Квартирных воров?

— Именно так, пани Магда, — теперь Клим чувствовал к себе немалый искренний интерес. — Створки закрываются на крючок. Он обычно немного изогнутый. Если осторожно закрепить его в вертикальном положении, а затем извне потянуть на себя створки, сильно хлопнув в нужный момент, крючок упадет точно в паз. Вуаля, окно закрыто. — Он картинно развел руками. — Не думаю, что местные воры-домушники отличаются от киевских по подходам.

Хозяин кабинета кашлянул, напоминая о себе.

— Во Львове, Вене, Париже, Берлине или Праге, шановне панство, воры залезают в дома через окна, чтобы сделать свое дело. Они, извиняюсь, не договариваются между собой о правилах. Как-то так повелось в мире: в разных частях земного шара воры сами доходят до того, что когда двери закрыты, надо не копать под стеной, а непрошенно заходить другим, более простым способом. Ваши доводы, пане Кошевой, довольно логичны. Но! — Ольшанский многозначительно поднял вверх палец. — Сами говорите, имели коллег в криминальной полиции. Так они должны были вам объяснить: вор, чье ремесло — квартирные кражи, никогда не будет убивать человека.

— Говорите нечто, — сухо молвила Магда.

Клим развел руками.

— Что говорить? Я объяснил, почему, по моему мнению, адвоката Сойку убили. И ничего не сказал о том, что убийца и вор — одно лицо. Более того, вряд ли следует искать обычного вора. Судя по поведению пана Геника, как его тут называют, у него были тайны. Скажем, не хотел, чтобы его гостя видел тот цербер при входе. К тому же, пани и панове, я собственными глазами видел — следов борьбы не было. Сойка подпустил своего убийцу близко. А значит, не удивился, что именно этот человек пришел не через дверь, а через окно. Они могли даже договориться об этом… Убийца, сделав свое дело, ушел, я пришел. Только сделал все для того, чтобы сложилось впечатление: квартира жертвы закрыта со всех сторон, изнутри. Убийство в запертой комнате, говорю же вам. Классика жанра.

— Это лишь предположение, — буркнул Ольшанский.

— Верно. И заниматься дальше, проверяя их и устанавливая истину, — дело полиции. Извините, может показаться, я беру на себя смелость указывать вам в вашем городе и вашей стране, как надо работать…

— Видно, что адвокат, — прервал следователь. — Плетете так же густо и пышно, как покойный пан Сойка. И вся остальная ваша живая братия…

— Пане Ольшанский, — сказала Магда, вновь легонько стукнув себя по левой ладони веером, — адвокат Кошевой — свидетель, не подозреваемый. Как известно, я не очень разбираюсь в полицейской работе. Однако мой покойный муж прислушался бы к словам этого человека. Согласны?

— Никто лучше вас не знал шановного пана Густава, пани Магда, — в голосе следователя Клим услышал покорность и капитуляцию. — Честно говоря, так даже лучше.

— Как? — Магда пронзила его острым взглядом.

— Убийство.

— Лучше, что Сойку убили? — вырвалось у Кошевого.

Ольшанский покраснел, на мгновение утратил контроль, однако, быстро опомнившись, пояснил:

— Самоубийство — большой грех, пане адвокат. Тот, кто сводит счеты с жизнью по доброй воле, бросает вызов самому Творцу. А так пан Евгений Сойка — жертва ужасного преступления. Его похоронят достойно, не возникнет проблем, как это случается с самоубийцами. Полиция же будет искать, кто это сделал. И все равно… Ваших догадок пока мало, прошу пана.

Кошевой пожал плечами.

— Так принимайте еще подарки, мне не жалко. — Говоря, он смотрел на Магду, снова словно рапортуя ей: — Самоубийцы оставляют записки. Или обвиняют в своей смерти весь мир, или — прощаются, не обвиняя никого. Рядом с телом ни одного послания не найдено. Корзина для мусора пустая.

— Тот случай, когда мог не написать прощального послания, — отметил Ольшанский.

— Может быть, — легко согласился Клим. — Только же есть еще пистолет.

— Покойник держал его в руке.

Кошевой качнул головой.

— Не держал. Человек, стреляя себе в голову, не падает так, как лежал на полу Сойка. Руки раскинуты, как крылья. В разные стороны, достаточно широко. Пистолет мог выпасть. Мог остаться в руке. Но в любом случае рука непременно прижалась бы к туловищу. Хоть левая, хоть правая. — Сейчас Клим говорил, старательно подбирая слова, чтобы сказанное звучало максимально точно и не имело двойного смысла: — Я внимательно рассмотрел тело, пока ждал полицию. Пистолет положили под правую ладонь. Странно, почему полиция этого не заметила…

Глава шестая

Двадцать крон и еврейское счастье

Клим вышел из полицейской управы на улицу с ощущением, будто его оправдали и выпустили на свободу.

Только настроение все равно ухудшилось по сравнению с утренним. Уже исчез эффект новизны. Развеялась эйфория от приезда не только в новый город или на новое место, а в действительно иной мир. Сейчас чувствовал себя побежденным. Представил себя в каменном мешке, из которого нет выхода. Незнакомое, но интересное за несколько часов стало чужим, враждебным. Город победил его, погрузив в свои обычаи, языковое разнообразие, предложив иные, не менее суровые законы бытия.

Ведь дело даже не в наглой смерти Евгения Сойки — единственного знакомого Климу человека, на чьи советы он собирался опираться поначалу. В письме адвокат писал, что по приезде младший коллега может пожить у него, пока не встанет на ноги. Обещал поддержку. Намекнул: помощник нужен и во Львове. Поэтому Кошевой сможет освоиться на новом месте и в новой стране, впоследствии — еще и начать, как планировалось, собственную практику.

Однако знакомства и опыт — наживное. Убийство Сойки — трагическое стечение обстоятельств, но вследствие этого Клим остался без крыши на головой. И, что самое главное, без денег, а значит — без всяких возможностей арендовать угол.

О возвращении обратно в Киев не могло быть и речи. Не арестуют сразу. Но проблемы все равно будут, и не только они. «Волчий билет» выписан, поэтому в лучшем случае придется наниматься дворником или грузчиком, в худшем — выезжать далеко в Сибирь, в ссылку, под полицейский надзор. Почему-то Кошевому казалось, что его таки отправят в холодные края: так можно гордо отчитаться об успешной борьбе с неблагонадежными элементами.

Нет, возвращение исключено. По крайней мере — в ближайшие годы.

К тому же средств даже на дешевый билет не было. Заложить в ломбарде тоже ничего не получится, несессер — чуть не единственная его ценность. Поэтому Клим не спешил уходить от полицейского здания, прохаживался по каменному тротуару и покачивал упакованным саквояжем. Ему просто некуда было идти. И никаких мыслей по этому поводу в голову не приходило.

— Молодой человек! — послышалось сзади.

Звал Шацкий. В отличие от Клима, он светился от удовольствия и в то же время выглядел озабоченным, сосредоточенным и суетливым. Когда приблизился, Кошевой заметил то, чего не разглядел в плохо освещенной камере: из ушей и ноздрей Йозефа торчали неаккуратными пучками кустики волос. А брови были густыми, что вкупе делало нового знакомого похожим на лесное создание из сказок, которое очистилось от листьев и мха, надело потрепанный городской костюм и шляпу.

— Вас выпустили, пане Шацкий?

— Еще лучше, пане Кошевой, — меня оправдали!

— Но, насколько я понимаю, вас ни в чем официально не обвиняли, чтобы эти обвинения снять.

— Перед Шацким извинились! — торжественно заявил тот, расправив плечи и выпятив колесом тощую грудь. — Я требовал, чтобы они написали на гербовой бумаге, что не имеют доказательств проведения мной подпольных абортов! Я покажу это моей Эстер. Потому что она уже знает, за что меня задержала полиция на глазах у всех Кракидалов! Сейчас это главная новость, и я подкину им всем разговоров еще на день!

— Как это?

— А так! Сейчас жиды Кракидалов, если не все жиды Львова, обсуждают низость вашего покорного слуги. Женщины жалеют мою Эстер и наших детей, у которых, оказывается, такой бессовестный отец. Теперь же те же самые евреи начнут вслух думать, кто бы это мог наклепать на Шацкого, смешивая его честное имя с наигрязнейшей в городе грязью! Куда и денется скука, это я вам говорю!

— И вам выдали бумагу?

— Попробовали бы не выдать! — Йозеф хотел вытащить спасительный документ из кармана и похвастаться, но в последний момент передумал, лишь похлопал себя ладонью по тому месту, где в пиджаке был внутренний карман. — Я, извиняюсь, знаю свои права! Можете поздравить!

Клим протянул Шацкому руку, которую тот крепко схватил, пожал и сильно тряхнул. Собрался еще что-то сказать — и замер, так и не выпуская руку. Перехватив его взгляд, Кошевой увидел Магду Богданович.

Дверь молодой женщине открыл самолично дебелый грубый усач в форменном мундире. Высокий чин, не иначе. Полицейский при входе вытянулся, взял под козырек, и Магда качнула веером в его сторону, давая понять — заметила и оценила. Тут же подоспел открытый фаэтон. Пока пани Богданович, опираясь на любезно протянутую руку спутника, садилась в коляску, из помещения вышел следователь Ольшанский, для чего-то показав полицейскому сжатый кулак. Магда уже села, усач приложился губами к затянутой перчаткой женской кисти, Ольшанский раскланялся, даже шаркнул ногой, причем получилось у него довольно изящно. Кучер дернул вожжами, фаэтон тронулся, пассажирка кивнула полицейским чиновникам на прощание.

Дождавшись, пока гостья исчезнет за ближайшим углом, грубый, с виду — старший над Ольшанским, покосился в сторону Кошевого. Со своего места Клим заметил: взгляд неприязненный. Что имел высокий полицейский начальник против него лично, молодой адвокат не понял. Между тем усач, буркнув что-то следователю, вернулся в помещение, уже не глядя на Клима.

— Пан Понятовский, — проговорил Шацкий.

— Кто это?

— Томаш Понятовский. Начальник департамента криминальной полиции, — охотно пояснил Йозеф. — Но если бы тут, прошу пана, было в этот момент другое полицейское руководство, пани Магду провожали бы так же торжественно. С ней здоровается сам президент города. А полиция считается, независимо от департамента. И что полиция, пане Кошевой! Пани Богданович целует ручку большая половина депутатов сейма!

— У нее влиятельный муж?

Ответить Шацкий не успел — к ним самим приближался следователь, ослабляя на ходу галстук. Йозеф сложил вместе указательный и средний пальцы, приложил к краю шляпы, отвесив легкий поклон.

— Мое почтение, пане Ольшанский! Как ваш второй коренной снизу?

— Оставьте нас на минутку, господин Шацкий, — процедил тот, игнорируя его слова.

Когда лекарь послушно отошел подальше, следователь встал перед Климом, заложив согнутые большие пальцы обеих рук в боковые кармашки жилетки. От этого его сухая фигура стала еще больше напоминать большого сверчка. Глядя прямо в глаза Кошевому сквозь круглые стекла очков, Ольшанский заговорил тоном, который не предусматривал разговор. Так зачитывают распоряжение, обязательное для выполнения.

— Вы очень внимательный и наблюдательный человек, пане Кошевой. Не ждите только, что криминальная полиция будет вам за это благодарна. И даже привлечет консультантом. Пани Богданович считает ваши выводы достойными внимания. Поэтому полиция будет искать убийц Сойки… если в процессе не найдется доказательств, что он таки наложил на себя руки. Но его похоронят, как положено. Хоть тут спасли репутацию своего старшего товарища. Поэтому советую вам, и не только от своего имени, а от имени руководства департамента: больше к делам полиции не приближайтесь. Вознаграждение за это и помощь — ваше лицо не будут проверять так пристально, как того заслуживают близкие знакомые пана Геника. Пусть вы не виделись много лет. Для нас этот факт ничего не означает и вас не оправдывает.

Веко сильно дернулось.

— Оправдывает? Я провинился уже тем, что знал адвоката Сойку раньше и работал с ним?

— Позвольте больше ничего не объяснять вам, пане Кошевой, — отчеканил следователь. — Иначе вы снова захотите влезть в дела, которые вас вовсе не касаются. И вот, — правая рука выудила из жилетного кармашка сложенную в несколько раз ассигнацию: — Тут двадцать корон. Вас обокрали, но вы помогли полиции. Можете считать это небольшой премией от департамента. Оставить в Львове без денег человека, который не имеет знакомых и жилья, опасно не только с точки зрения морали, а и с точки зрения закона. Вдруг приспичит заполучить копейку незаконным путем.

Высвободив левую руку, Ольшанский взял Клима за правую кисть, вложил купюру в ладонь, зажал кулак, отпустил. Только тогда отступил, взмахнул рукой.

— Желаю вам успехов, пане Кошевой. И больше не встречаться при подобных печальных обстоятельствах. Пожалуй, с такими умными нам лучше вообще сталкиваться нечасто.

Сказав так, следователь повернулся и неторопливо направился в помещение. Он еще не успел зайти в дверь, как Шацкий уже стоял рядом, дергал Клима за локоть:

— Что такое? О чем он говорил с вами?

— Похоже, адвоката Сойку не уважали в департаменте полиции, — задумчиво молвил Кошевой, разжимая кулак. — И, кажется, государственный служащий ткнул мне подачку, чтобы я убрался отсюда поскорее. Вам полицейские давали взятки, пане Шацкий?

— Не знаю, как называются деньги, которые они платят за то, чтобы Шацкий наводил порядок в их ртах, — вздохнул Йозеф. — За работу мало, как говорит моя Эстер. Хотя она убеждена, что я себя вообще невысоко ценю. Иначе давно уже завладел бы всем золотом мира. Но все же дают достаточно для того, чтобы я держался за свою клиентуру. Курица клюет по зернышку, молодой человек, и вы видите перед собой именно такую курицу… Почему мы стоим?

— Идите, — вздохнул Клим, далее сжимая купюру в пальцах. — Я вас не задерживаю.

— Я пойду, — согласился Шацкий. — А куда денете себя вы? Вспоминая вашу невеселую историю, эти двадцать корон можно считать, что упали с неба. Только этого не достаточно, чтобы продержаться долго.

— Тонкое наблюдение, — согласился Кошевой. — Вы что-то предлагаете, пане Шацкий?

— Приглашаю вас к себе в гости, раз вы все равно не имеете других идей. — Йозеф сделал широкий жест, аристократично взмахнув кистью. — Увидите, где живу. Попробуем уговорить мою Эстер накормить вас. Ибо урчание в вашем желудке я слышал, еще когда мы сидели в одной камере. И потом, вам же хочется узнать, почему перед пани Магдой Богданович так дрожат сильные города сего.

— Интригуете, — улыбнулся Клим, пряча деньги в карман. — Даже не персона пани Магды, а возможность положить что-то на зуб. Выбора у меня нет. Ведите, пане Шацкий.

Лекарь поцокал губами.

— Знаете, мы с вами за короткое время пережили много несправедливого. Нас лишили свободы, что есть совершенно недопустимо для невинного человека. Поэтому, получается, между нами должна установиться теснейшая связь. Больше доверия.

— Может быть, — сказал Кошевой осторожно. — А… вы к чему это сейчас…

— К тому, молодой человек: предлагаю отныне перестать панькаться. Можете называть меня просто Шацкий. Или — просто Йозеф. Ценю вашу русское благородство, но лучше со мной без церемоний. Согласны?

Клим молча пожал протянутую руку.

Шли пешком.

Кошевой сначала хотел говорить дальше, слишком много вопросов набралось к неожиданному проводнику и даже спасителю. Уже понял: этот еврей не такой простой человек, каким выглядит или хочет казаться. Знает достаточно много, и источники таких знаний, как чувствовал Клим, долго останутся для него загадкой. Что-то подсказывало: пока не определился сам с ближайшим будущим, придется держаться Шацкого, хочет он того или нет. Сам же Йозеф явно радовался своей миссии, из чего напрашивался странный вывод: зубному лекарю, который всем себя восхваляет, менее всего хочется лечить зубы. По крайней мере копаться каждый день в чужих ртах — не совсем то, чему Шацкий желал бы посвятить всю свою активную жизнь или хотя бы большую ее часть.

И вскоре после того как тронулись, всякое желание болтать на ходу исчезло. С самого утра Клим пережил в незнакомом, совсем чужом городе столько событий, что уже невольно считал себя его частью — до того момента, пока Йозеф не повел его за собой неширокими извилистыми улицами. Кошевой снова растерялся, хотя имел поводыря: понял — оставшись сам, никогда бы не выбрался из места, которое уже окрестил огромным каменным лабиринтом. Ощущение беспомощности множилось еще и от того, что старый город жил. По этим улицам спокойно ходили люди. Кто-то спешил по делам, кто — то — просто гулял, но все прохожие чувствовали себя свободно, словно у себя дома.

Собственно, дома они и были. Голова Клима шла кругом от того, что он тут на много кварталов, если не на целый Львов, один такой. Взрослый, с высшим образованием, грамотный — и все равно словно ребенок, выброшенный с лодки посреди пруда в глубоком месте. Хочешь выплыть — учись. Нет сил грести, есть желание тонуть — Бога ради. Здешний народ полн уважения к себе, уверен в собственных силах, еще и немножко надменный.

По крайней мере таким было первое впечатление Клима.

Если бы не страх заблудиться, оказаться в тупике среди серых каменных стен и необходимость униженно просить помощи, подобное отчаяние не проняло бы Кошевого. Тем более, что даже в казематах «Косого капонира» он чувствовал себя спокойнее: про узника знают, его судьбу так или иначе решат, а значит, сиди и покорно жди, если бежать нет никакого желания. Сейчас, находясь на свободе, Клим не до конца почувствовал себя защищенным.

Вот почему он замолчал, двигаясь в фарватере Шацкого, боясь потерять проводника и по ходу пытаясь зафиксировать название каждой улицы, каждый поворот, закрепить в памяти весь маршрут. Сосредоточившись на этом, окунувшись в познание города по самую макушку, Кошевой решил пока не отвлекать себя разговорами — нужными, полезными и интересными, но в этот момент — лишними.

Со своей стороны, Йозеф тоже не пытался поддерживать разговор. Кажущаяся беспечность на короткое время исчезла, он думал о своем, что не мешало ему прекрасно ориентироваться в улицах, улочках и переулках, которыми он вел своего гостя. Только когда вынырнули после очередного поворота на проспект, Кошевой понял: на самом деле шли они не так долго, как ему показалось. Наоборот, Шацкий вывел своего спутника на центральную часть Львова путем короче, чем обычно. Мимо них самих пробренчал по рельсам трамвайный вагон, а когда отъехал, Йозеф показал на широкий бульвар, который открылся глазам Клима.

— Прошу знакомиться, вы в сердце Львова. Гетманские Валы, так тут говорят. Я еще застал время, когда на месте бульвара текла Полтва.

— Река?