Помоги проекту - поделись книгой:
— Когда-то суда по ней плавали, — кивнул Шацкий. — А уже двадцать лет она как Стикс, под землей. Разве не ведет в царство мертвых, хотя кто знает, я ручаться за это не берусь. Местные жаловались: мухи, козявки, как выйдет из берегов — грязь с илом, брички увязали, панны с паненками пачкали платья. Поэтому и спрятали. — Он легонько постучал себя по груди. — Сам видел, на моих глазах делалось. А сейчас мой старший сын даже не представляет, что когда-то вот эти улицы были двумя берегами. Нам туда, мы почти пришли. Уже недолго.
Рука Шацкого показала в сторону величественного, не столько праздничного, сколько торжественного здания, в котором Клим безошибочно угадал театр.
— Опера, — словно прочитал его мысли Йозеф. — Закрывает собой предместье. Злые языки говорят, Оперу умышленно так возвели, чтобы хорошее бросалось в глаза, а то, что дальше, никто не видел.
— Так страшно? — попытался пошутить Кошевой, сам не понимая толком, с чего.
— За ней предместье. Живет преимущественно еврейская голытьба, хоть там самые большие и дешевые местные базары, — пояснил Шацкий без тени улыбки. — Могли бы жить более состоятельные люди. Потому что спекулируют, все купят и все продадут. Вроде при деньгах. Только все оно почему-то — не много крон, а много крейцеров. Может быть, так выглядит в Кракидалах жидовское счастье. Хотя есть места, где это счастье выглядит иначе. — Молвив так, Йозеф тут же выставил перед собой большие руки ладонями вперед, будто защищаясь, быстренько зацокав: — Только Боже упаси, чтобы кто жаловался! Имеем такую судьбу, которую заслужили. И радуемся, что Бог посылает то, что имеем, и за это можно кормить семью.
Разом оборвав тему, которая наверняка была для него не слишком приятной, Шацкий двинулся в сторону Оперного. Климу не осталось ничего, как брести за ним.
Обойдя театральное здание и зайдя ему в тыл, они почти сразу оказались в месте, где жизнь не выглядела такой спокойной и рассудительной, как за ее фасадом. Увидев перед собой бурлящий, по-базарному шумный человеческий муравейник, Кошевой на мгновение остановился.
Боязнь запутаться в лабиринте предместья сменилась еще большим страхом потеряться тут, в толпе. Потому что казалось: тут все продают все, и сейчас водоворот продавцов на базаре затянет в себя, окончательно сбив с толку. В основном — евреи, преимущественно мужчины, молодые и не очень, пейсатые, бородатые, не всегда опрятные, зато все как один шустрые, наперебой зазывали покупателей своего товара. На восточный базар — а Климу довелось побывать в Туркестане — это торговое действо не было похоже, потому что бардак все же был на порядок меньшим. И все равно увиденное напоминало непривычному к подобному зрелищу человеку единый живой организм. Который, кажется, никогда не отдыхает.
Больше всего накрыла дикая смесь языков: польский слышался так же часто, как идиш. Климу приходилось бывать в местах оседлости евреев, слышать, как они говорят между собой, и после того он хотя бы не делал ошибки, называя их язык
Когда минули первые страхи потеряться в шумной толпе навсегда, Клим почувствовал — на смену постепенно приходит другое. Ему вдруг захотелось потеряться, раствориться в толпе: то, ради чего он спешно уехал, а если уже называть вещи своими именами — сбежал из Киева. Между тем Шацкий заметно оживился, потому что явно чувствовал себя в привычной среде, среди своих, в безопасности. Хотя Клим не понимал, что именно могло угрожать пожилому зубному лекарю.
Велев Кошевому держаться рядом, он нырнул в шумную толпу, здороваясь на ходу чуть ли не с каждым третьим, успевая при этом спросить одних — про дела, других — про здоровье детей, третьих — не болят ли зубы, и если болят, то советовал не откладывать, приходить к нему в кабинет немедленно. Лавируя между торгашами и покупателями с точностью лоцмана, который готов провести корабль самым сложным, коварным фарватером, Йозеф пересек площадь и свернул к ближайшей улочке. Теперь в толпе Клим уже действительно не успевал за ним, и пришлось звать, чтобы поводырь остановился. Тот терпеливо подождал, а когда Кошевой, немного запыхавшись, догнал, объяснил, кивком головы указывая направление:
— Прошу пана, смотрите и запоминайте. Заблудиться сложно. Вот, изволите видеть, синагога. Рядом — миква, жидовская баня. Если сами будете искать мой дом, спросите улицу Лазневу (
За рыночным майданом было уже не так шумно, хоть магазины с торгашами были и тут. Причем в количестве, которое Кошевой не наблюдал в центральной,
Завернув к себе на Ламану, вдруг остановился, замерев столбом. Не ожидая такого, Клим, бредя позади, налетел, толкнув поводыря в спину. Быстро оправившись, немедленно извинился. Но Йозеф вдруг потерял к своему гостю интерес, по крайней мере — на короткое время. И Кошевой раньше услышал:
— Ага, Шацкий, так ты уже таки пришел домой? — и уже потом увидел женщину, которой принадлежал голос.
Она стояла перед ними, посреди улицы, на мостовой, расставив крепкие сильные ноги, обутые в грубоватые ботинки с тупыми носами. Казалось, женщина упирается в камень, вознамерившись выдержать вражеское нашествие и при этом устоять. Роста среднего, практически один в один с накрытым Шацким, его делала немножко выше разве шляпа. Зато эта не старая еще женщина немного раздалась вширь, что вкупе с упертыми в боки руками придавало ей воинственный вид. Нижний край не новой, однако чисто выстиранной белой блузки, застегнутой под горло, прятался под широкой юбкой из шотландки. Шею украшало простенькое ожерелье, волосы цвета густой смолы были закручены узлом на голове и напоминали большую шишку.
Зная, что дальше будет, и опережая словесный водопад, Йозеф выставил вперед руки, будто заслоняясь растопыренными ладонями:
— Эстер! Молчи, Эстер! Меня оправдали и отпустили! Неужели ты думаешь, что полиция пускает людей на волю, если они в чем-то виноваты? Ты разве не знаешь, что такое императорское правосудие?
— И что это такое? — грозно спросила Эстер Шацкая.
— Это — справедливость, женщина! Это закон и порядок! И потом, сама знаешь — сейчас во Львове есть кого и за что сажать за решетку! Шлимазлы с бомбами и револьверами совсем потеряли всякий срам! Разве Шацкий должен занимать чужое место в тюрьме!
Лишь теперь Клим заметил — за встречей Шацких с интересом следит если не вся улица, то по меньшей мере — жители ближайших домов. Почувствовав часть внимания здешних евреев также и на собственной персоне, в очередной раз смутился, повел плечами, сильнее сжал ручку саквояжа — так, будто это могло помочь или от чего-то спасти.
Тем временем Эстер наступала на Йозефа.
— Возможно, я и понятия никакого не имею, что оно есть — императорское правосудие, — молвила строго. — Но в таком разе, Шацкий, ты разочаровал меня сейчас куда больше! Ибо, я вижу, ты плохо знаешь женщину, с которой прожил с Божьей помощью уже двенадцать лет! Как мне относиться к этому?
— Эстер, ну разве я тебя не знаю! Шацкого знает половина Львова…
— …другую Шацкий знает сам! — завершила Эстер слышанную уже сегодня присказку. — Но жена для тебя исключение! Ты знаешь всех, кроме собственной женщины, Шацкий!
— Господь с тобой, Эстер! Почему, ради Бога, тебе такое зашло в голову?
— Если бы ты знал меня, Шацкий, так, как я знаю тебя, ты бы понял: не успели тебя отпустить, а меня уже достигли слухи о твоем освобождении. Мазл тов! Если тебя выпустили, значит, ты не делал того, в чем тебя обвинили в клевете Лапидуса!
— Так это Лапидус!
— Мог бы догадаться! С тех пор, как он открыл в предместье собственную практику, такого конкурента, как ты, лишается уперто. Мелет своим липким языком, чтобы он у него отпал, кому попало, где угодно и что в голову взбредет! Он не знает, шлимазл, что единственный, кто способен загубить Шацкого, — это ты сам, Йозеф!
— Опять ты за свое, Эстер! Еще и при людях!
— Разве людям ничего о тебе неизвестно? Я уже двенадцать лет, с тех пор, как родился наш первенец, ищу, где ты закопал свои таланты. И ломаю себе голову, почему не хочешь выкапывать их обратно! И неужели ты не мог догадаться, что твоя Эстер узнает о твоей невиновности? Как плохо ты думаешь о своей жене, Шацкий! Вот за что сразу из полиции не поторопился домой! Тебя же не кормили в полиции? Или сейчас в тюрьмах кормят лучше, чем дома? Тогда я очень извиняюсь, муженек, — возвращайся назад, пусть тебя харчуют там!
— Но почему ты подумала, Эстер, что я не торопился домой? Наоборот, я очень спешил, чтобы порадовать тебя и всю улицу приятной новостью: Шацкий не делает подпольных абортов! И мне еще придется иметь серьезный разговор с проходимцем Лапидусом…
Эстер всплеснула руками, призывая соседей в свидетели:
— Посмотрите на него, жиды! Послушайте его! Или я не знаю, где тебя держали? Я не ведаю, сколько времени занимает пешая прогулка от управы домой? Ты должен был вернуться два часа назад, Шацкий! Где тебя носило? Ты боялся идти домой? Вот же, не уверен в себе? Или Лапидус что-то угадал, и рыло в пуху, а?
Теперь уже Йозеф оглянулся на Кошевого, ища в его лице поддержки.
— Эстер, я хорошо тебя знаю! Ты, как всегда, сначала подозреваешь и виноватишь, а уже потом спокойно слушаешь, как все есть на самом деле. Может быть, дети за время, пока не было отца, сделали тебе нервы, моя фейгале![30] Объясняю: я ждал, пока отпустят вот этого шикеця! Ему нужна помощь. Его обокрали эти мишугец[31], батяры. Ему некуда пойти, и он наверняка хочет есть. Потому что, в отличие от меня, утром не завтракал, попал в полицию прямо с вокзала.
Праведный гнев Эстер Шацкой, словно по мановению волшебной палочки, мигом сменился на милость. Лицо, такое суровое, вдруг расплылось в широкой улыбке, и Клим увидел — она моложе, чем выглядит.
— Он голодный? Вей, Йозеф, почему ты сразу с этого не начал? Так ты задержался, чтобы пригласить в гости молодого человека? Ты больший шлимазл за Лапидуса, вот что я тебе скажу! Потому что не предупредил, что в доме будут гости.
— Как же я мог, фейгале…
— Молчи, Шацкий. Ты сказал, я услышала. У нашего гостя есть имя? Ты дальше будешь звать его шикецом?[32]
Йозеф откашлялся для солидности.
— Прошу знакомиться. Эстер, лучшее из того, что есть в моем доме. Конечно, кроме детей. Молодого человека зовут Климом. Он…
— Не морочь больше людям голову, Шацкий. Приглашай, потому что кем бы он не был — не имеет права оставаться голодным, раз попал в Кракидалы.
Глава седьмая
Селедка на яблочной подкладке
Никаких роскошеств в доме зубного лекаря Кошевой увидеть не надеялся.
Поэтому совсем не удивился, пройдя в квартиру на первом этаже довольно заброшенного доходного дома. Тут было бы довольно просторно, ведь размер комнат был больше, чем обычно в застройках бедных кварталов. Очевидно, зубной лекарь Шацкий таки имел приличную практику, чтобы позволить себе выбрать лучший из худших домов, потому что тут владелец все же оборудовал ватерклозет. Однако пространство было ужасно захламлено.
Более-менее в порядке Шацкий держал разве свой кабинет, чуть не наименьшую тут комнату, куда Клим успел заглянуть краем глаза: дверь хозяин прикрыл не до конца. Но Йозеф немножко подтолкнул гостя в спину, и тот решил — Шацкий не торопит его к столу, а не желает, чтобы посторонний человек совал нос в его святая святых.
В зале, куда Клим вступил, в первую очередь бросался в глаза тяжелый стол на прямых, суженных книзу ножках. Овальный и довольно широкий, рассчитанный на большое количество гостей, что явно указывало на хлебосольность хозяина. Из дверей, которые вели в соседнюю комнату, сначала выглянуло хитрое личико, а потом вышла сама девочка лет десяти, очень похожая на Эстер Шацкую, особенно — круглыми черными глазами. Невольно Клим поймал себя на мысли: если сейчас в этих глазках можно утонуть, что будет, как лет через восемь они действительно начнут сводить с ума молодых людей. Черные волосы заплетены в две косички, тонкие и плотные, каждую венчала простенькая белая лента. Моргнув, девочка молча кивнула, приветствуя гостя.
— Рива, — хозяин представил дочку, сделав рукой жест, который сам наверняка считал элегантным, театральным, но со стороны это выглядело не слишком изящно. — Это моя гордость, моя принцесса. Бог не может быть одновременно всюду, Кошевой. Поэтому он и сотворил мою Эстер.
— Вашу Естер?
— Вместе с другими женщинами, которые становятся матерями, — в тоне Шацкого звучали снисходительные нотки. — Когда-нибудь кто-то скажет так про мою Риву.
Он поцокал губами, будто подбирая еще слов. Дочь при этом скромно опустила глаза. И вдруг из тех же дверей выглянула еще одна девичья головка — и вот уже около Ривы стояла другая, еще меньшая копия Эстер. Сестренке было лет шесть, волосы свободно лежали на плечах.
— Ида. Древнейшее на свете иудейское имя, — гордо молвил Йозеф, тут же спросив с кажущейся строгостью: — Девочки, вы уже помогаете маме?
— Мама не сказала, что надо делать, — пискнула Ида, взяв при этом Риву за руку.
— Вот она больше похожа на их мать! — На девочку нацелился указательный палец отца. — Сколько раз тебе напоминать: мужчины немало бы достигли, если бы женщины меньше говорили.
— Даже если я никогда не скажу в этом доме ничего вслух, ты не сделаешь больше, чем захочешь! — дерзко тряхнула косичками Рива.
Теперь Шацкий перенацелил палец на нее.
— Прошу взглянуть, пане Кошевой! Я сам путаюсь, кто из этих двух больше походит на их мать, дал бы ей Бог здоровья! Еще не думают про то, где папа будет брать им приданое! А уже повторяют за Эстер все, что она привыкла говорить!
— Раз у нас суматоха, значит, папа дома.
Это сказал мальчик лет двенадцати, худой, горбоносый, коротко стриженный, похожий на Йозефа. Вышел из других дверей, держа под мышкой толстую потрепанную книгу. Лицо выдавало настоящий возраст, но жилетка, одетая поверх серой полотняной сорочки, все же делала его немножко старше.
— Шмулю, ты снова сидишь в отцовской спальне?! — Теперь возмущение Шацкого было настоящим. — Я тебя просил, я тебя заклинал, я водил тебя к ребе Якову, чтобы он дал наставление: мальчики в твоем возрасте не должны сидеть на отцовской постели!
— Я сидел на полу! — парировал Шмули, из чего Клим понял: отец с сыном так препираются уже достаточно давно. — Где мне почитать книжку, когда эти две герутене[33] устроили в той комнате беспорядок? Мне негде спокойно учиться!
— Поц! — пропел в ответ дружный девчачий хор.
— И как вы мне прикажете жить в этом доме? — Шацкий начертил над головами детей какой-то ритуальный круг. — Шмулю, ты не читал на полу! Ты взял книжку и спал на отцовской кровати! Таких ленивых, как ты, я не видел, сколько живу! Ты будешь мне говорить, что это не так?
Откуда-то из дверей послышался детский плач. Девочки оглянулись, Шмуль выпятил грудь с победным видом, копируя отцовский жест, а в зале появилась Эстер. Не глядя на сына, направила стрелы праведного гнева на дочерей:
— Это вас так можно оставить на вашего брата? Это вы так смотрите за Даниелем, пока я жду вашего отца?
— А она не хочет! — Выпустив руку сестры, Ида ткнула в нее пальцем.
Рива, отступив на полшага, легонько ударила меньшую по руке.
— Это она не хочет! Говорит — Дени постоянно плачет!
— Вы тоже постоянно плакали! — строго цыкнула Эстер, отмахнулась, давая понять — разговор окончен, и деловито осмотрелась: — Рива, возвращайся к Дени, ты старшая. Ида, ты мне нужна. Все равно вас с Идой сейчас нельзя оставлять в одной комнате. Шмулю, если ты хочешь читать или тебе просто некуда себя деть, иди в отцовский кабинет. Все равно ему, как я вижу, он не скоро понадобится. Шацкий, еще мой покойный папа говорил про тебя — будешь большим человеком, если захочешь работать хотя бы из любопытства, а интересоваться тем, что не касается человеческих зубов. Приглашай пана к столу.
Расставив все и всех по своим местам и оставшись весьма довольной собой, Эстер снова исчезла в направлении, где, как понимал Клим, находилась кухня. Понурив голову, за матерью засеменила Ида. Поморщившись, вернулась в комнату Рива, а Шмуль с видом, будто действительно одержал только что серьезную победу, подался в отцовский рабочий кабинет. Пока он шел, стих детский плач.
Теперь мужчины остались в зале одни.
Йозеф облегченно вздохнул.
А Кошевой понял, почему Шацкому нужен стол именно такой формы и размеров.
Они уселись, чтобы быть один напротив другого.
Лекарь вытянул и сложил перед собой длинные руки, переплетя пальцы. Клим же, мостясь на стуле, почувствовал, как тот предательски скрипнул под ним. Не сильно, не было подозрения, что сейчас развалится. И все же мебель рассохлись, и служить ей, пока хозяин не вмешается, осталось недолго. По крайней мере у Кошевого напрашивался именно такой вывод. Зато стол стоял крепко, казалось — навсегда.
— Так мы про что-то начали с вами говорить, — напомнил Йозеф.
— Хотелось бросить что-то на зубок. — Клим действительно проголодался, поэтому было не до лишних церемоний.
— Мы же сели за стол, — сказал Шацкий так, будто одного этого факта уже достаточно для насыщения.
Принимая и такую игру, Клим пожал плечами, демонстрируя смирение, откашлялся:
— Ну, и еще меня интересует Магда Богданович.
— Если бы вы знали, молодой человек, скольких благодетелей разного возраста и в статусе, намного выше, чем наш с вами, интересует эта особа.
— У меня не тот интерес, — поторопился объяснить Клим, потому что мелькнуло — Шацкий еще подумает, не дай Бог, про страсть или, чего доброго, любовь с первого взгляда. — Молодая, красивая и, несомненно, благородная пани ведет себя с полицейскими, как со своей челядью. Чисто тебе царица с придворными, если не слугами.
— Королевна, — сказал Йозеф, смачно поцокав губами. — Королева, тут вы верно угадали.
— Королева, царица, нет никакой разницы! Меня удивляет, что перед ней во фрунт вытягиваются высокие полицейские чины!
— И не только полицейские! — Шацкий расплел пальцы, отбил ими по поверхности стола легкую дробь, окликнул: — Эстер! Мы уже сидим тут с гостем неприлично долго!
Будто живым ответом в зале появилась Ида, неся на круглой тарелке сложенные в стопку желтовато-серые плоские хлебцы. Кошевой готовился, что ему в еврейском доме предложат мацу и, честно говоря, сейчас готов был ею ограничиться. Мысленно ругая себя за несдержанность, Клим подхватил один твердый прямоугольный кусок, не успела девочка поставить тарелку на стол. Жадно откусил, захрустел безвкусным и пахнувшим пресным хлебцем. Шацкий смотрел на него без капли осуждения, лишь произнес:
— С тем, что сейчас приготовит Эстер, подойдет лучше.
Жуя, Клим молча кивнул. А хозяйка тем временем внесла в руках широкую и удлиненную, похожую на челнок, тарелку. Резко запахло селедкой и еще чем-то, не совсем привычным в такой композиции. Когда Эстер поставила блюдо перед ними, Клим утратил окончательно чувство меры: подтянул тарелку поближе, разглядел.
В самом деле, это была порубленная пряная сельдь, присыпанная лучком. Серую субстанцию, в которую искусные руки хозяйки превратили соленую рыбу, равномерно и аккуратно разложили поверх чего-то зеленоватого, подобного перетертым овощам. Одни запахи сильно перебивали другие. Пока Клим гадал, Эстер объяснила:
— Имеете селедку на яблочной подкладке.
— Рыба с яблоком? — переспросил Кошевой, хотя услышал все очень хорошо.
— Мы не едим такое каждый день, — вставил Шацкий. — Это просто делается довольно быстро. Закуска, чтобы недолго ждать. Никогда не пробовали? Очень рекомендую.
— Гм… Откуда сейчас яблоки? Июль, до урожаев еще далеко…
— Женщины из близлежащих сел сохраняют определенные сорта в погребах, — пояснила Эстер. — Их не так много. Но достаточно, чтобы привезти сюда, на Краковский базар. Целыми те яблочки уже не съесть. Зато можно мелко натереть, добавить черного перца, перемешать и разложить так, чтобы слой подкладки не выглядел тонким. Можно смешать с протертой морковью, тогда красивее будет выглядеть.
— И сверху — селедка?
— Сельдь наверху, — кивнула Эстер, получая очевидное удовольствие от подобных объяснений. — Не надо перемешивать. Прошу брать, вкусно.
— А… — Клим сделал жест в сторону свободного стула.
Поделиться книгой: